Danse Macabre

      На улице стояла некая погода — опять слышался тот звук, который всегда, когда с неба сыпет. Что-то белое и холодное — помнить бы, что. Какие-то маленькие белые штуки, которые, вроде, ничего не весят. И тем не менее, тот звук они издают. Уже сколько-то ночей подряд. Ночей.       Ведь всё случилось в одну ночь. Было темно, холодно — было холодно и страшно. Так страшно, как никогда прежде. В голове ещё что-то осталось оттуда — белое кругом, торчащие тёмные штуки, кривая белая блестяшка наверху, то самое нечто падает с неба, а ещё — ощущение. Ощущение пробирающего до глубины холода. Он такой направленный, злой какой-то. Он пугает. Страх.       Страх перед чем-то. Или перед кем-то. Он был. В первую очередь, он был. Он остался? Он должен был остаться. Он не уходил. А тот дяденька — да, кажется, то был дяденька — направлял свою серую штуковину с маленькой чёрной дырочкой. Дырочкой тьмы, в которую хочется заглядывать. Там что-то интересное. Но это интересное иногда вылетает и становится очень ярко. Нестерпимо ярко. А потом больно. Сперва страшно — потом больно. Больно.       — Больно, — если потрогать там, становится так. Странно это. — И мокро. Опять.       Там опять больно и опять мокро. Не хочется мокро и больно, но оно уже просто есть. Эта штука называлась, кажется, головой. Голова и какая-то её часть. Какой-то кусок. Найти бы этот кусок. А то без него, если надавить чуть-чуть, начинают мелькать какие-то штуки яркие. Как та, которая вылетела. Яркие штуки, из-за которых не получается удержать равновесие. Тяжело осматриваться становится. Происходит утеря ориен-… ориентации.       Утеря.       Кусок был утерян. Когда вылетело что-то яркое и горячее — эта штука тоже вылетела. Но не из маленькой чёрной дырочки. Из головы. Вылетела и потерялась в огромном белом море. Хотя моря не бывают такими вязкими и холодными. Нет. Это то, что нападало с неба. И в этом чём-то лежит кусочек. Он нужен, но его не получается найти. Не получается. Совсем.       Совсем. Сколько ночей это было? Длительность. Не одну и не две. Несколько. Помнить бы цифры. Помнить бы счёт. Видимо, вместе с тем кусочком всё это вылетело. Один, два… четыре?.. Три. Как три раза по три. А потом ещё три раза по эти три. А потом ещё три раза по… хотя нет. Наверное, немного меньше.       Хотя разницы нет. Вернее, она есть, но… Не так это и важно. Был кусочек — и нет кусочка. Вот что важно. И что с каждой ночью насыпает всё больше. Не хватает времени — нужно ведь ещё внизу боль убирать. Она каждый раз приходит и как будто крутится внутри той части. Живота, что ли. Внутри живота. О, и она издаёт звук. Какой-то странный звук.       — Р-р-р-р… — нет, не так. По-другому. — Ур-р-р, — уже ближе, но всё ещё чего-то не хватает. — Ур-р-р-ру-у.       Да, вот теперь правильно. Это какое-то странное урчание. Оно не довольное — довольное было бы понятным, да и без боли. А это с болью. Но это ничего — это мелочи, — когда получается найти что-то красное и тёплое, боль уходит. А красное и тёплое обычно очень вкусное. Вкусные части.       Да, это тоже части. Чьи-то. Наверное, кому-то они были нужны раньше, но…       — Простите, пожалуйста, — надо извиниться, потому что… почему?       Ах да, потому что чьи-то кусочки. Они были нужны кому-то. Но они нужнее не им. Не ему. Не ей. Даже не этой стекляшке впереди. Это же окно — такое слово помнится. Прозрачная дырка в стене — глупо как-то делать в стене большие прямоугольные дырки. Тоже холодная. Зато за ней свет. Был. Теперь нет. А всё потому что надо было взять те кусочки. Так…       — Спасибо вам, добрые… — точно, надо ведь ещё побла-… полаб-… благодарить. Говорить «спасибо».       Потому что если не говорить «спасибо» — кусочки не такие вкусные. Они всё ещё тёплые и красные, но… что-то не то уже. Неправильно как-то. И даже пол после них какой-то липкий становится. Странно, но пусть будет? Главное было разобраться с ур-р-р-ру-у. Теперь урчания нет — можно продолжить поиск того самого кусочка. Того, который забрали. Который вылетел в яркой вспышке. Каждый раз как тогда. Почему каждый раз больно?       Ах да. Мокрое. Оказывается, если приложить к мокрому месту какую-то мягкую штуку — становится лучше. Мокрость пропадает. Хотя, на самом деле, это ложь. Она не пропадает — она переходит в приложенную штуку. В ткань. Это называется ткань. Ткань сама становится мокрой и красной. И немного коричневой. Странно. Шоколад, что ли? Но он не вкусный совсем. Даже если темно и не видно, что за шоколад, он какой-то горький, солёный и гадкий. Как фондю, но плохое фондю. Хотя иногда, кажется, совсем немного это помогает притупить боль. А ещё пахнет орешками, кажется. Но всё это не точно. Сложно говорить о точности. Сложно говорить вообще.       — Так ты перестань скрываться и стань снова едина со мной, — говорит штука в такие моменты.       Вот эта штука — главный источник проблем. Она висит на стенке, но всегда зовёт к себе. Она так достала, что слов таких не придумали. Вечно говорит что-то про единение и попытки скрыться. Смешно ведь. Кто скрывается-то? Никто не скрывается. Рыжий. Цвет зла — рыжий. Эта штука рыжая и она — зло. Но без неё не получается. Она позволяет ощущать штуки и даже как-то называть их. Как она делает это? Умное зло. Настойчивое зло. Зло, которое всегда берёт верх.       — Верх же там? — надо понять, хотя бы спросив у штуки. Она видит, если ей показывать рукой. — Хотя…       Хотя не нужна сейчас она. Верх там, где небо. Небо наверху — и это совершенно логично. Что-то падает сверху. Вот бы упала и эта рыжая штука. Может, тогда перестанет звать к себе и говорить что-то про какого-то мальчика. Перестанет говорить про единение и полно-… полноценность. Полноту. Полноту личности — она так это называет. Хотя никогда не отвечает, что такое эта её личность. Просто что-то, что должно быть единым.       И будет единым. Конечно будет. Без этой злой штуки нет шансов найти кусочек. Это не она сказала — это было проверено несколько раз. Когда падаешь вниз и руками водишь в белом покрывале, если штука есть — получается приблизиться и увидеть маленькое тёмное пятнышко. Оно там, в глубине покрывала. Оно ждёт, когда до него докопаются и найдут спрятанный под ним кусочек. Важный кусочек. Который нужен и этой злой штуке.       — Поди-ка сюда, — конечно, когда зло побеждает — это обычно плохо, но иногда есть обстоятельства, когда по-другому не будет совсем ничего.       Вернее будет. Будет боль и мокрое. Придётся опять менять ткань, которой замотан висок. Опять смотреть на странное фондю и думать, стоит ли его ещё раз попробовать. А вдруг в этот раз оно окажется вполне сносным? А оно ведь может оказаться таким. Чужие кусочки иногда вкуснее, чем обычно. Даже если не сказать «спасибо».       — Только давай в этот раз не будем бегать между домами? — это всё ещё зло, которое надо попросить не буянить.       Потому что оно буянить любит. Когда оно буянит — оно бегает между домами. А когда оно бегает между домами — боль совсем уходит и даже никакого урчания не слышно. Не мудрено — благодаря беготне и буянству получается много чьих-то кусочков. Таких вкусных кусочков. Но ведь в этом и дело — если собрать сегодня все такие кусочки, то что останется на завтра? Нужно чувство меры.       — Тебе это слишком нужно. Такова цена, — отвечает опять штука. Опять права. Опять злит этим.       — Ну и пусть! — всё-таки когда эта штука на голове — становится намного лучше. Теперь становится хорошо. Благодаря штуке.       Потому что зло даёт нужное взамен на плату. Это всегда так было. Даже когда из головы не вылетел тот кусок. Просто с тех пор кажется, что эта злая штука рыжего цвета водит за нос. Хотя, кто кого ещё водит, конечно.       — Это ты плохая, — надо указать штуке, что правда не за ней.       — Нет, это ты плохая, — почему-то вечно указывает штука в ответ.       Интересно, как эта штука работает? Если в отражении на чьём-то окне видно, как руки подчиняются ей. Хотя руки не её. У неё вообще рук нет! У неё нет, а у носителя есть. Носителя… чего-то. Чего-то страшного. Чего-то глубокого.       Носителя чего-то, что не ограничивается рыжей штукой. Оно пугает, когда штука просто раздражает. Тоже странно. Как можно связывать чувства, которые не получается описать? Как можно простроить через эти связи какую-то линию до непонятного нечто? Дело в том, что зарыто глубоко в голове? И всегда было в этом?       Просто там, глубоко в голове, есть образы. Много образов. Но чаще всплывает один — большой, кромешно чёрный и рогатый. Это кто-то, кто был с рыжей штукой раньше. Кто-то, кто, похоже, управлял ею. В какой-то степени. Непонятно до конца ничего, кроме ощущения, что эта штука того некто боится сама. Вот глупая — похоже, не знает, как закончил тот рогатый образ.       А кое-кто знает. Кое-кто видел, что этот образ был объят пламенем. Красивым-прекрасивым, ярким, жёлтым пламенем. Тот огонь нельзя забыть — то, как он танцевал, трещал и хрустел. Как он грел. Он страшный, но страшный по-другому. Как-то по-доброму страшный. То есть не жуткий, а просто опасный. И добрый. Наверное, как дядя Стёпа. Большой, могучий и грозный, но добрый внутри.       Интересно, дядя Стёпа дал бы свой добрый кусок, чтобы боль из живота ушла? Хотя бы маленький. Хотя бы глазик. Потому что глазики как «Чупа-чупсы». Ну то есть можно долго обсасывать, вертеть на том жгутике и смотреть на блеск. Ведь в глазиках отражается кривая кругляшка с неба.       Хотя… глазик, наверное, не надо. Ведь когда его вытаскиваешь — начинает много красной штуки литься. А ещё льются крики. Это слишком громко — неприятная плата. В конце концов, это тоже было проверено опытным путём. Это слишком неприятно. Да уж.       Так, нельзя сбиваться с мысли. В голове балаган, который может заставить забыть, что нельзя говорить рыжей штуке о пламени. О пламени, которое обнимало тот чёрный образ, смазывая по контуру и, кажется, потихоньку уменьшая его. Если штука узнает об этом — начнёт свои злые россказни строить. Начнёт воду мутить и, наверное, перестанет врать о нужности объединиться. А это помешает искать тот кусочек. Всё переплетено.       Как переплетены и те образы из глубины головы. Их ведь действительно много — чёрная фигура с рогами была только одним из них. Там были ещё и тени поменьше. Они были разными — у кого-то большое тело, а у кого-то острые ушки или вовсе крылья. Но всех их что-то объединяло. Объединяли пляски — они все плясали. Точно. Вместо буянства и бега между домами можно — или даже нужно — направить штуку куда-то ещё. Чужих кусочков собрано достаточно, чтобы этой ночью плясать.       — Мишка косолапый по лесу идёт — шишки собирает, песенку поёт, — это получается само, никто за язык не тянет. А штука и рада подыгрывать. — Мишка косолапый весь переломался — мишка косолапым так ведь и остался, — хорошим был мишка — добрым, но ужасно ленивым. — Задорно стучали шестерни внутри — у нашей мясорубки песенки свои, — поэтому с мишкой и надо поплясать: из-за лени его. — Мишка косолапый мясорубку знал — мишка косолапый лапку не убрал. Мишка косолапый долго не плясал. Мишка косолапый долго не играл… — иногда рифма убегает, тогда её нужно ловить обратно. — Мишка косолапый отдыхает тут и там — часть на ёлке, часть под нею, что-то по кустам. Мишка косолапый — вкусненький дружок, мишка косолапый спляшет нам разок.