Danse Macabre

      Трясущиеся пальцы бегали по листку, заставляя старую шариковую ручку выводить неровные крючки, из которых складывались буквы, которые складывались в слова, которые, затем, складывались в предложения. Но автору было не до цикличности сложения одних вещей в другие — более сложные. От него требовали написать объяснительную — и он писал.       Только сложно было объяснить, как тихий хорошист оказался возле школы. Вернее, сложно было объяснить, как в таких обстоятельствах всё тот же тихий хорошист оказался под воздействием отнюдь не самых простых химических соединений, оказывающих отнюдь не самое здоровое влияние на сознание. Поэтому пальцы остановились, а Петров словно с немым вопросом вперил взгляд в крашенную зелёной эмалью стену участка.       «Угораздило же.»       — Угораздило же тебя. Ну, ладно какие-нибудь вырванные из жизни пацаны, но ты? Антон, — проскрипел надломленный голос пониженного в звании Тихонова, словно сам факт понижения этот самый голос и переломал вместе с судьбой мента.       «Милиционера. С судьбой милиционера. Да и мы из жизни тоже вырваны,» — мысленно поправил себя допрашиваемый.       — А сами-то, — буркнул подросток, скрывая опущенный взгляд за линзами извечно круглых окуляров. — Просто вам лет больше. Это всё, что нас разделяет.       После тех событий мальчик по имени Антон стал очередным наркоманом без внятного будущего. Это случилось не за один день, но когда кто-то из старших предложил — он не нашёл в себе сил отказать. И с тех пор он искал любую возможность закинуть в себя что угодно, что позволяло миру вокруг развалиться, разрастись по-другому, исказиться — в ход шла, в основном, химия, как самое сильнодействующее средство. Но это не отменяло факта беспробудных запоев участкового, который не торчал, как думал Петров, только потому что не разбирался в веществах. Но который также, как и Петров, опускался всё ниже с каждым месяцем новой «жизни».       — Именно! Взрослый! — прикрикнул лейтенант, негромко стукнув кулаком по столу. — Поэтому ж ты и должен был стать лучше меня! Не брать дурной пример, а смотреть, как не надо.       На синем глазу россказни Тихонова про дурные примеры и святое обязательство детей быть лучше родителей обретали ещё больший напор, чем в те немногие моменты, когда господин офицер был относительно трезв. В моменты полной трезвости последнего юноша не верил — они оба проходили через всё это вполне параллельно и вполне схожим образом. Они оба боялись хоть на краткий миг встретиться с недостаточно искажённой реальностью. Поэтому они могли упрекать друг друга сколько влезет, но фактического положения дел, как и сути их обоих, это не меняло ни на йоту.       — Ага, блин, как не надо, — устало промычал Петров, доводя новые штрихи очередного пустого на смысл предложения. — А не надо было той твари там оказываться. Не надо было ей оказываться перед той тварью. Не надо было …сами знаете. Пройдём через это опять? Давайте сразу скажу, что не надо было этому проклятому селу на свет являться.       — Ну, тут я даже спорить не буду, братка, — цокнул взрослый, вытравливая из мятой сигареты новую порцию дыма. — Но ты же понимаешь, что мне о-очень обидно… За всё это.       — Обидно, не обидно — какая разница? — вдруг взъелся парень, уставившись на лейтенанта и выронив ручку из слабых пальцев. — Это уже случилось. Мы с вами, товарищ бывший старлей, уже в говне. Два дурака — большой и маленький. Бывший старлей и бывший хорошист. Бел, мать-перемать, да пушист.       Петров прикусил губу, вернувшись к невротичным потугам выдавить из себя объяснение того, почему четырнадцатилетний ребёнок под ночь торчал у ворот школы. Таких покосившихся и дряхлых ворот омерзительной школы, где было минимум три старшеклассника, подспудно торговавших увеселяющими штучками. Хотя впору было бы объяснить, почему в этой самой школе такие активности вообще присутствовали.       «Например, потому что лейтенант свою работу через жопу выполняет.»       — Вот, скажите мне, товарищ порицатель, если вы херово справляетесь со своими обязанностями — почему я должен со своими справляться хорошо? — задумался Антон, сгорбившись и пытаясь придумать, что ещё будет хорошо выглядеть в милицейской отчётности. — То, что я ребёнок, автоматически значит, что я буду строго лучше? Обидно ему, блин…       — Не ёрничай, а катай повинную. Я — такой-то, такой-то; делал то-то и то-то… Вся эта ваша дрянь ведь стимулирует психику! Какого хрена твоя явно богатая в прошлом фантазия перестала работать? — иногда они оба сбивались с мысли — теперь настал черёд милиционера, — и в такие моменты их диалоги выглядели каким-то нелепым сюрреализмом.       Хотя на самом деле каждый день для каждого из них выглядел и был таким вот сюрреализмом, где с мысли сбивались не они сами, а само бытие вокруг них. Каждый день проживался на автомате — от грязной постели к бутылке или коробочке с таблетками, оттуда в новый тур по долинам иссыхающего воображения, за которыми следовала плата в виде горячки. Порой Антону казалось, что даже бились в ломке они синхронно по времени. В одни и те же часы. В одни и те же ночи.       — Так, ну, чё я мог делать там в такое время?.. — прикусил изжёванный колпачок ручки Петров, воздев взгляд к потолку, с которого, подобно висельнику, свисала одна скудная лампочка на проводе. — Иск… искал смысл жизни, блядь! — снова придался приступу агрессии виновный, схватившись руками за волосы. — Ну, допустим, потерял пенал и долго брёл по дороге до школы, пытаясь его найти. Нормально?       Лейтенант лишь стряхнул пепел со своей сигареты в ответ на обращённый к нему взгляд. Антон расценил это как немое согласие и, наконец, завершил пропись своих ненастоящих причин для ненастоящих следствий. Ведь всё это следствие вели ненастоящие люди — следствие само по себе было фальшивым из-за отчаянного бегства жертв от содержания. И оба это знали.       Как знали и то, что всё это повторится. Через пару дней, неделю или месяц — не важно, ведь цикл всё равно повторится. Антон снова окажется впотьмах перед школьными воротами, а неизменно бредущий за новым пузырём лейтенант снова увидит его и потащит в полицейский участок. Таков уж их жизненный уклад. Одному надо нарваться на осуждение и порицание, а другому — сделать вид, что он в самом деле продолжает работать несмотря на понижение.       И тем не менее, они не играли роли жертвы и хищника или чего-либо в этом духе. Они оба оставались жертвами, которые лишь сумели выстроить набор негласных обязательств друг перед другом. Пока Тихонов закрывал глаза на социальное падение последнего Петрова, последний Петров закрывал глаза на отсутствие работы со стороны Тихонова. Пока милиционер покрывал заплутавшего в сумеречном лесу жизни подростка, подросток покрывал заплутавшего в тёмных застенках судьбы взрослого. Пока Константин официально не видел Антона в припадках от очередного психостимулятора, Антон не видел Константина вусмерть пьяным на рабочем месте. И так уже было. И так ещё будет.       — И то ли ещё будет, — цокнул уже парень, протащив листок желтоватой бумаги по столу в направлении старшего. — Теперь пойдём домой?       Вопрос строился именно так, потому что помимо крутых изгибов судьбы для них общим стал и дом блюстителя правопорядка. Просто потому что Петровых дом сгорел, а бросить несчастного мальчика опоздавший милиционер не смог. Не позволил себе. «Уж лучше ты, торчащий, будешь в моём доме жить, чем в детдоме,» — говорил он иногда. Он правда думал, что в окружении таких же обиженных жизнью детей Антон сумеет упасть ещё ниже.       И подросток думал, что была в этом суждении доля правды. Помимо того, что у них есть одна общая боль, которую ни с кем больше во всём мире они разделить не смогут. Те самые события, которые наклонили горизонт жизни, заставив покатиться стремительно вниз. Вот если бы не добрый дядюшка мент — что сделал бы Петров?       Кое-как пригладив свои растрёпанные волосы, предавшийся лирике школьник взглянул на всё ту же лампочку. Которая всё так же была подобна висельнику в том, как покачивалась под потолком. Ведь если так подумать, это всегда было запасным выходом — не слишком болезненным и сравнительно быстрым. А у него всё не так уж и плохо сейчас — отцовские деньги из заначки пока не кончились, крыша есть во всех смыслах, с голоду помирать не собирается. Даже почти хорошо в условиях нынешней реальности.       Если не считать те образы и ту ночь, которую Антон вынужден переживать каждый миг трезвости. Потому что если считать её — всё у него совсем ужасно и вообще требует решения через петлю. Потому что пистолет в руках убийцы всё ещё сверкает, височная доля любимой подруги всё ещё разлетается, а звериные маски продолжают пляс. Потому что огонь мертворождённого мятежа гаснет каждый раз вместе со странным блеском в её глазах.       «Интересно, винит ли маленький Костя себя во всём этом?» — мальчик посмотрел на замешкавшегося лейтенанта.       — Нет, у меня смена пока. Пошли лучше подышим под дверями.       И он согласился. Конечно, согласился — там ведь так хорошо в этот зимний вечер. На улице — вне затхлых зелёных стен и без наблюдения за светящимся повешенным. Особенно там хорошо в те моменты, когда он не видит лес. Когда рассматривает полуживой фонарь или пару рыжих огоньков. Таких же рыжих, как те самые, которые он бы хотел видеть взаправду, а не под воздействием всякого. Которых ему так не хватает. Которые смогли бы вернуть его в норму — пусть искажённую, сплетённую с убийствами, безумными плясками и людоедством, — но всё ещё норму. Ту самую, где он смог бы видеть только её и лес, и не переживать из-за этого.       Хотя лес видит его постоянно. Даже сейчас, когда подросток внимательно рассматривает носки ботинок, пыхтя выданным участковым «Беломором». От взгляда этого, как и говорила когда-то его поехавшая бабка, не скрыться. На самом деле, ему уже начинало казаться, что долго прятаться даже за периодами эйфории он не сможет. Лес настигнет его. Видения пережитого в этом лесу схватят маленького Петрова за руки и ноги — и утащат в пучину Ада. Это не столько философский вопрос, сколько закономерный вывод на основе всего произошедшего.       — Височная доля, — хрипло отметил подросток, сощурившись.       — Влёт по касательной с дроблением костей черепа и рваным ранением всего содержимого. Около нуля шансов выжить, — неизменно ответил взрослый, подыгрывая уже заученной беседе и понимая мальчика с полуслова.       — Но есть что-то между. Что-то в этом самом «около», — печально продолжил Петров, стиснув зубы. — Что-то, что не позволило нам, а позже и вам найти тело.       — Чудо или случайность. А следствие остаётся при версии, что были некие «прочие злоумышленники», — хмыкнул Тихонов, неловко поправив шапку. — Ну, оставалось до тех пор, пока меня не отстранили.       — Но мы с вами в этот бред не верим.       — Либо верим в этот бред, либо верим в то, что с пулевым в голову можно встать и пойти, а скорее побежать — не оставив после себя внятных следов успешно скрыться от ищейки и целого поискового отряда, — недовольно пробурчал взрослый. — К тому же, если уж мы с тобой играем в фантастику и принимаем выживание, остаются вопросы о том, как она живёт — где прячется от холодрыги, что жрёт. Это всё не берётся из пустоты, знаешь ли.       — А новые пропажи — это так, пердёж в лужу? — пожимает плечами носитель очков. — Они ж продолжаются — люди ж гибнут, а вы находите их по кусочкам иногда. Да и я уверен, что если не сам чёрный гараж, то какой-то зашоренный домик или сарай вполне сносно прикрывает от ветров. Нет?       Мальчик уставился на своего собеседника с вопросом, позабыв о состоянии сигареты, которая, догорая, обожгла пальцы, заставив её выпустить в снег. Тихонов, вздохнув, наконец посмотрел в ответ.       — Да, всё так. Да, может. Но, чёрт тебя побери, ты правда думаешь, что это так? Почему всю весну, лето и осень было тихо? Почему это началось заново только сейчас? Тут без чертовщины не обошлось бы.       — А-а чертовщину государство Российское отрицает, конечно, — хмыкнул младший, впрочем, быстро стушевавшись. — Но мне кажется, можно как-то и летом протянуть. В конце концов, был ещё один мальчик…       — Который сейчас в психушке. В том числе из-за своих навыков. Хотя, скорее, из-за того, в каких условиях их применял.       — То-то и оно, — кивнул Антон со всем пониманием. — Бяша в дурке, а мы с вами — нет. Хотя разве не кажется, что нам бы тоже туда пора? Моя версия событий лишь немного более шизофренична, чем ваша, товарищ лейтенант. Просто вы говорите, что это была секта ненормальных под началом Харитона, а я прямо утверждаю их звериную сущность. Их — как и сущность Бяши, и, вот уж дело, нашу с вами.       Милиционер окинул пусть и плывущим под натиском делирия, но оттого не менее многозначительным взглядом мальчишку, а затем медленно ткнул пальцем в вырезку из газеты, которую сам же из кармана куртки и достал. В вырезке этой говорилось про совершённое на днях нечто, что Петров без задней мысли смог бы назвать ритуалом:       «…мальчик был найден разодранным, словно на него напали звери, а опознать его смогли только благодаря стоматологической экспертизе. Однако в официальную версию не укладывается то, что на нём была маска из папье-маше. Ранее в этом посёлке уже происходили события, связанные с масками зверей — медведь фигурировал и тогда. Неужели нас ожидает возвращение безумной лесной секты?»       — И это при мёртвом-то Хозяине, — покачал головой Петров.       — Именно поэтому нам с тобой рано в дурдом. Похоже, перед нами туда стоит посадить кого-то ещё, — заключил милиционер.