Danse Macabre

      Этот мальчик выглядит растерянным — самый понятный вывод. Даже штука, которую зовут Алисой, считает так. Кстати, последнее знание было закреплено в ходе разговора — самого важного разговора, наверное. Потому что многие вещи начали вставать на свои места.       Он зовёт штуку Алисой и общается с ней так, словно уже знает её. И, хотя раньше таких разговоров, вроде как, не было, очевидно, что он её знает. Очевидно, что они общались раньше. В прошлом времени.       А это значит, что штука-Алиса знает его. Да, это определённо значит, что эта штука его знает, что очень удобно.       Интересно только, про какую Полину он говорил? Знать бы, кто она такая. Понятно только, что как-то связана с холодом, раз зовётся Морозовой. И она точно играла на скрипке. Если всё было понято правильно. Да, впрочем, это не важно.       Ведь есть лиса Алиса, которая собиралась с друзьями в какой-то там культ и делала штуки. И, кажется, теперь-то понятно это. Лиса Алиса собиралась с друзьями и танцевала, и пела, и разговаривала, и преследовала какие-то идеи. Которые иногда могут вредить, что бы это ни значило.       Преследовала идеи, которые могут вредить. Выходит, была персоной положительной — пыталась догнать вредящие кому-то идеи. Добро? Творила добро? Алиса была доброй и защищала кого-то от идей.       Успешно ли?       Да и как идеи могут вредить? Может, в следующий раз удастся узнать. Пока непонятно.       Зато понятно, что мальчик не только знал Алису, но и знал то, чем она занималась. Знал про культ из друзей и про занятия штуками. А раз знал — мог и участвовать. Всё-таки этот мальчик кого-то очень напоминает. Вспомнить бы, кого.       — Яркий свет вспышки, перед которым был мир. Этот мир принадлежал вам с ним, — пролепетала Алиса. — Вы с ним говорили перед вспышкой, пока всё не распалось. Ты говорила с ним.       — Да что значит это «ты»? Это же не просто слово, за которым нет ничего? — штука снова молчит. — Почему ни штука, ни мальчик не объяснили?       — Это непросто объяснить… — решила всё-таки отметиться Алиса. — Примерно как рассказать, что такое красный.       — Красный — это цвет такой. Всё ведь просто. Очень красив…       — Да, это такой цвет. Но что это означает? Что означает «цвет»? И почему тогда, скажем, красный и синий — это разное? Оба ведь просто цвета, — кажется, хмыкнула штука.       В её словах есть доля правды. Можно просто понимать, что такое цвет и какой из них — красный. Кажется, в каких-то детских книжках есть об этом.       — Есть об этом. Есть красный, который подписан как красный. Но ты не понимаешь его. Ты его видишь. Иными словами… — Алиса дала шанс додуматься.       — …чувствуешь.       — Чувствуешь. В мире полно вещей, которые можно просто чувствовать. Любовь, страх, цвета, призвание — не получится просто прочитать определение и понять, нет уж. Только почувствовать самому.       — Поэтому нужно просто почувствовать, что такое «ты»? Это получится?..       — А ты не чувствуешь? Ты… точно… — Алиса задумалась, а её молчание сопровождал тихий вой ветра. — Сложно будет понять, что такое «ты». Хотя бы потому что сперва нужно понять, что такое «я».       — Я?.. — в вопросе нет ни понимания, ни даже подозрения.       — Я.       — Я…       Нет, нельзя. Нельзя просто взять — и понять. Нельзя просто взять — и почувствовать. Алиса солгала. Или это чуть сложнее, чем Алиса думает.       — Я? Это про кого-то?       — Я — это про кого-то, — согласилась штука.       Кто-то… кто-то… Алиса. Алиса — кто-то. Что такое я… «Я» Алисы — это скрипка? Хотя, нет, странно. На скрипке разве не играла Полина? Играла. Так говорил мальчик.       — Я — это лиса? Раз я — это Алиса, а Алиса — лиса. Значит, я — это…       — Ну, можно и так сказать. По крайней мере, раньше так было… — усмехнулась Алиса. Или я. Или что это вообще значить должно. — Но я говорила не об этом.       Я — лиса, потому что я Алиса, но я говорила не об этом? То есть, Алиса говорила не об этом? Вот так это работает, что ли?       — Что такое лиса? — подошла с другой стороны Алиса.       — Это зверь. Лесной.       — Зверь лесной. Но зверь лесной умеет говорить?       — Может, и умеет. Но… на каком-то своём языке.       — Допустим. Но как кто-то может говорить? Говорение откуда-то рождается, не так ли? Что-то должно быть перед тем, как что-то говорить. Что это?       Слова. А перед словами идут буквы. А перед буквами… звуки? И что с того?       — Загляни, Алиса, в самую глубину себя. Ты не могла не быть, но разговаривать со мной. Ты не могла не быть, но разговаривать с собой, — подытожила Алиса. — Не может быть наблюдателя без наблюдателя. Кто же ты? Кто? С кем я — Алиса — говорю?       А ведь точно! Алиса с кем-то говорила! И говорит до сих пор. Она может разговаривать сама с собой, но тогда я и есть это «собой». Потому что тут есть только двое говорящих, один из которых — точно Алиса. Совершенно точно Алиса.       Та, кто делает всё. Та, кто смотрит. Та, кто слушает. Та, кто говорит. Та, кто держит перед собой маску лисы и рассматривает через её прорези для глаз Луну.       Если Алиса есть и делает, слушает да смотрит. Если Алиса есть — я есть. Я — кто-то. Я — что-то. Я — лиса. Я — та лиса, которая играла на скрипке. Я — та, кто думает. Я — та, кто сейчас ведёт эту мысль.       Я есть? Вот это и есть «я»?