Every sky is blue but not for me and you

В этом двухэтажном доме живут студенты второго и третьего курсов. У них оборудована кухонная зона внизу, ванная и комнаты, рассчитанные на одного или двух человек. В таком доме теперь живет Трэвис. Смена обстановки принесла облегчение, но не надолго. Парень просыпается в поту под впечатлением от того, что его воспаленное сознание нарисовало для него. Жарко, в горле пересыхает. *** Он тихо спускается по немного скрипучим ступенькам, аккуратно ставя по одной ноге на каждую. Наконец дойдя до первого этажа и ступив на ковер, парень замер, чуть вдалеке на диване показался силуэт высокого парня с голубыми волосами. «Это же Филипп. Что, черт возьми, он тут делает?» Трэвис завис секунд на тридцать, пытаясь понять, как бы не вызвать неловкости в этом взаимодействии. Он шмыгнул носом и стал приближаться к кухонному островку. Взял прозрачный стакан и повернулся к парню, чтобы заметить, что на маленьком бледно-голубом диванчике, рядом с которым стоит журнальный столик, дремлет Филипп. Рядом с ним включена лампа-закат на низкой яркости, чтобы он сумел немного почитать, о чем можно догадаться, взглянув на книгу в разжатой обессиленой руке на диване. Красивый, мягкий профиль Фила освещал медленно меняющий цвета светильник. Губы его при таком оттенке лампы казались почти фиолетовыми, а волосы напитались свечением и стали похожи на синий бархат*. Трэвис засмотрелся и, держа в одной руке стакан, а в другой хрустальный графин, начав наливать воду, он громко дзынькнул стеклом о стекло. Филипп дернул плечами и головой вверх, распахивая глаза, обрамленные пушистыми ресницами. Фелпс резко опустил голову вниз, стараясь не показывать свою заинтересованность и молясь, что в темноте не видно его залитые краской щеки. — Ой, — парень поднял руку, закрыв ладонью часть лица от света, — Трэвис, это ты? — Я. Парню не хотелось быть грубым, но еще больше ему не хотелось ляпнуть какую-то глупость, поэтому он решил обойтись краткими ответами. Испуганные звоном глаза приобрели свое привычное спокойное состояние и начали впиваться в Фелпса, пока тот наливал воду в этот злощастный стакан. — Почему тебе не спится? — негромко изрек парень, даже не ставя под сомнение идею, что Трэвису не спится, и что это не просто жажда. — Эм, — Фелпсу хотелось скрыть правду, но тогда он скорее всего звучал бы глупо, стараясь подобрать слова для правдоподобия, — кошмары. — Ох, меня тоже они мучают, правда редко…но сегодня именно один из таких дней, — голубоволосый говорил размеренно, хоть и немного заспанно, но четко, — мне снился лабиринт, — начал он как ни в чем не бывало, словно они старые друзья, с которыми можно поделиться тайной и волнением. Фелпс не мог обозвать свои взаимоотношения с Филом хотя бы словом «приятели», но вот он стоит на кухне в самые тихие часы и слушает рассказ. — Лабиринт был из кустарника, я ехал с какой-то девушкой в карете, и только наш кучер знал дорогу. Мы остановились возле площадки, где играли дети, и я сошел, чтобы осмотреться. Не успел я оглянуться, как карета исчезла, и я остался там, без знания, где же мой выход. Трэвис напряжен, но голос Фила убаюкивает его, заставляя расслабиться. Когда Фелпс думает об этом парне все внутри сжимается, но когда находится рядом, он чувствует тепло. Странно, что он такого синеволосого парня, который выглядит как ледяной принц исходит столько жара, столько уюта. — Что думаешь? — глаза парня привыкают к темноте и он смотрит прямо на блондина. — Я. Эм… — на уме у Трэвиса было то, что Филипп выдел девушку в своем рассказе. Ему точно нравятся девушки. Филипп медленно кладет голову набок, как кот, который вопрошает или медленно ждет. Он готов ждать долго, ему нравится, когда Фелпс хмурится, это придает его лицу ребяческий, чистый вид. — Это выглядит очень кинематографично… — Агаа… — протягивает старшекурсник. — Это похоже на метафору: кто-то был твоим проводником, но теперь твое любопытство ведет тебя другой дорогой, где нет никого, потому что это твой путь и никто не может тебя вести. Это нормально быть потерянным, — он добавил в конце «что-ли», и смутился, то ли от слова-паразита, то ли от своих предположений, боясь быть осмеянным. Но Филипп лишь опускает уголки губ нарочито вниз, задумываясь. — Возможно ты прав, — он перекладывает голову на другую сторону, — я думал это о взрослении, наши версии похожи. Все это время Фелпс стоит, опираясь на столешницу, замечая это, Фил, аккуратно и беззвучно кладет книгу на журнальный столик рядом с чашкой, и легонько похлопывает по дивану рядом с собой, приглашая Трэвиса. — А у тебя что? Сон, как рукой сняло. Быть так близко к этому эрудированному, спокойному и… красивому парню представлялось Трэвису и даром и проклятьем. Поставив стакан рядом с кувшином и начав подходить к дивану, Трэвис заметил, что по мере приближения Филлип начинает смотреть на него снизу вверх. Слишком мило, слишком красиво, достаточно, чтобы Фелпс прикусил губу изнутри, ругая себя за непристойные мысли. Он сел рядом и понял, что диванчик слишком маленький. Филипп развернулся к нему лицом оперевшись спиной на подлокотник, подбирая ноги в позу лотоса рядом с собой. Он хорошо владеет навыком манипуляций и не нарушает тишину, заставляя тем самым Трэвиса говорить. — Мне снился горящий дом. Я видел, как он разгорался, но огонь не смел меня коснуться. Я видел много жженой плоти, которая еще до языков пламени была покрыта шрамами. Я не знаю, кто эти люди, но место, мне кажется отдаленно знакомым. Словно что-то из детства. Там много старой мебели, знаешь, как из дома далеких родственников и- — Прошлое сгорает. — Что? — парень впервые сам взглянул на Филиппа. — Горят твои старые воспоминания, потому что это последний рубеж, нужно выстрадать последнее и отпустить. Он читает его, как открытую книгу! Неужели по Трэвису так сильно видно, что у него не все в порядке с семьей или тем, что от нее осталось. — Но меня это не радует, скорее пугает. — Не всегда нужно сражаться, иногда нужно лечь и дать мечу проткнуть тебя, не стараться его вынуть, не продолжать бой, просто дождаться рассвета. — Мне кажется, что если я просто жду, то я регрессирую, что-ли… — блондин мысленно себя ударяет за очередную глупость, прикусывает язык. — Когда ты учишься чему-то — ты чувствуешь себя глупцом, но на самом деле — становишься умнее. Это одна из фаз, ее нужно пройти красиво, с королевским достоинством. Я уверен, у тебя это есть. От столь искреннего и чуткого признания у Фелпса участилось дыхание и загорелись уши. Ему стыдно, стыдно находиться в одном пространстве с таким умным человеком, который его не судит. Только спустя несколько секунд до Трэвиса доходит. — Спасибо. Филипп улыбается. — Знаешь, что хорошо помогает от кошмаров? — Что? — Мятный чай с листами смородины или мята с молоком. — Я не знал. — Да, я тоже. Мне когда-то рассказал мой бывший парень. Трэвиса как ошпарило. Они совсем не близкие люди, чтобы признаваться в подобном, тогда почему он сказал это… — Даа, мы, когда ночевали в одной кровати, он постоянно дергался во время сна, а затем просыпался часа в два-три и шел готовить чай, сразу на двоих, потому что будил он меня постоянно таким поведением, — Филипп усмехнулся. «Когда ночевали в одной кровати — Господи, у него был секс с парнем… Боже, что…» — Даа, странное был время — у парня была странная привычка растягивать слова, но это только придавало шарму его убаюкивающему голосу. — Почему Вы расстались? Фелпс пытается сделать так, чтобы его голос не дрожал. Он пытается откинуться на спинку дивана, подгребая ноги и ставя их на диван. — Он мне изменил. — Оу, — все, что мог выдать блондин. «Филиппу изменили? Такому Филиппу? Некоторые люди шокируют.» — Да, ладно, не парься, это не делает меня обиженным на весь мир, — Фил оглядывает блондина, отмечая его скулы и плавные губы, искусанные зубами. — В принципе, в этом и причина, почему я тут, — он тихонько стучит пальцем по фарфоровой чашке. Она нежно-розовая и резная, на ней изображены ангелы в лентах, все белые, как гипсовые статуи, — давай я и тебе сделаю, раз уж тебе не спится. — Да не нужно! — вспохватывается зависающий от происходящего Фелпс. — Я настаиваю, — улыбается Фил. Мятный чай заваренный и залитый молоком покоится в нежно-голубой кружке, тоже с ангелами. Трэвис принимает чашку из рук Фила, пальцы соприкасаются и тепло разливается от самые кончиков пальцев по кистям блондина. Фил пододвигает столик к собеседнику, чтобы тот мог поставить чашку рядом с его собственной. — Что за книгу ты читал, — старается продолжить разговор Трэвис, пытаясь остудить чай, дуя на молочную гладь. Филипп смотрит и прикрывает глаза, думая, о том, что он младше, и что многое для него впервые. Фелпс пробует чай, и мятный чай со сливочным вкусом заполняет все рецепторы во рту, и аромат остается на губах. — Мария Корелли «Скорбь сатаны». Трэвис нахмурился и сжался. — Ты чего? — У меня… очень верующая семья. — Я так и подумал. — Ты не понимаешь насколько. Филипп усмехнулся и придвинулся ближе: — Удиви. — Мой отец — священник. — Ого… — глаза его округлись, — черт, прости, ой ну в плане, и за рассказ про парня прости, кажется в религии это порицается, ты всегда можешь сказать, если тебе что-то неприятно, хорошо? — затараторил парень. — Нет-нет, — заерзал блондин, не зная, как объяснить самому милому на свете парню, в какой ситуации он находится, — Я не против. Теперь смущается уже Филипп, он не уверен, что не играет с огнем. — Можно тебя поспрашивать? — это первый и возможно единственный разговор с человеком такой же ориентации, что и Трэвис. Он чувствует опасность, но отчаяние и интерес сильнее. — О чем? — О… ну… — он не знал как это назвать, кроме как «грех». Филипп смотрит с вопросом. — О том, что ты упоминал ранее. — О парнях? — вскинул брови старшекурсник. Блондин не может это произнести, он только кивает и сжимает потными пальцами край своих пижамных шорт. — Пожалуй, можно, а что тебя интересуют? — А как ты понял, что тебе нравятся… не девочки? — Хм, мне просто всегда нравились люди, вот и все. Я никогда не мог понять, почему я должен ненавидеть кого-то по какому-то признаку, особенно если этот человек наполнен таким светлым чувством, как любовь. Пусть к человеку своего пола. Это не было ударом, не было резко, ты просто всегда знаешь, а затем оно проявляется. Медленно, по чуть-чуть. Трэвис поражен с каким спокойствием парень ведет диалог о чем-то подобном, чем-то запретном. Его восхищают смелость и принятие. Он даже не может завидовать. — А девушки? — Они мне тоже нравятся. Просто как-то с ними не особо складывалось. У меня много подруг, но не романтических отношений. — М, — хмыкнул Трэвис, утыкая взгляд перед собой. — Можно спросить про церковь? Робкое «ага» наполняет комнату. — Она мешает тебе жить? — Да. — твердый и вымученный ответ. — Я могу предположить почему? Щеки Трэвиса вспыхивают. Может быть сейчас если он обозначит себя, как человека, которому нравятся парни — Филипп увидит его? Обнимет его? Сделает что-то большее… «Боже нет…» Фелпс молчит. — Меня били в детстве, — «и не только в детстве», и вообще он хотел признаться в чем-то более сокровенном, но… ему страшно. — Все в порядке, я никому не скажу. — Мне стыдно. Я не- Филипп улыбается в темноту, кладя свою ладонь на руку Трэвиса. Блондину кажется, что он растает от этого прикосновения, но не из-за умиления, а из-за жара, который тошнотворной волной накатывает и пронзает его грудь. Ему физически больно. Глаза начинают слезиться и Трэвис надеется, что это незаметно. Если он сейчас откроет рот, то непременно всхлипнет. — Хей, ну ты чего… — Я нормальный, — голос дрожжит. Парень проклянает этот разговор. Он будет жалеть об этом. Он проклянает кошмары, стаканы, но Фила не может. И Филипп обнимает его. — С тобой все нормально. И со мной тоже. Светлая макушка содрогается у Фила на груди. И оба они молчат. И тепло разливается по телу. И усталость тихо подкрадывается к голове. Трэвис немного отстраняется. — Пойдем со мной, — Филипп поднимается с дивана, и ведет парня за собой по лестнице. Фелпсу все еще плохо, ему стыдно, но он слишком устал. Филипп открывает дверь в свою комнату. Из-за открытых штор вся комната залита голубым блеском луны. Достаточно большая кровать расправлена, одеяло в мелкую звездочку приглашающе откинуто. Трэвис встал в дверях. — Я не буду ничего с тобой делать. Ты просто можешь поспать со мной, если хочешь. Филипп разъединяет их руки, давая парню время подумать и одновременно закрывая окно. После проветривания здесь очень холодно, но это хорошо для сна. Трэвис без сил и уж точно не хочется возвращаться в свою постель обратно к кошмарам. Фелпс залезает на кровать, накидывая одеяло, наблюдая за тем, как Филипп возится вокруг, доставая вторую подушку, закрывая дверь. Как он вообще здесь оказался. В кровати с парнем. Который очень милый? Филипп залезает в постель, смотря на отвернувшегося Трэвиса и, закрывая глаза, чувствует, что блондин повернулся обратно, чтобы увидеть его лицо. И в ночной тишине, робкой темноте и долгой усталости блондину снятся ангелы.