Предел одиночества

Мейер сидел на стуле, не двигаясь, уставившись в стену. Дрожь постепенно утихала, но бледность оставалась мертвенной. Кровь на рубашке засохла тёмно-бордовыми кляксами, контрастируя с белизной ткани. Бен вернулся из соседнего кабинета с флягой воды и свёртком в руках — пара чистых рубашек, найденных в шкафу, всё ещё пахнущих нафталином и пылью. — Вода, — коротко сказал он, протягивая флягу. Мейер медленно перевёл на него взгляд, будто с трудом фокусируясь. Он потянулся к фляге, но пальцы снова дрогнули, не в силах сжать металл. Бен вздохнул, открутил крышку и поднёс флягу к его губам. — Пей. Медленно. Полковник не сопротивлялся. Он припал к горлышку, сделав несколько глотков. Вода потекла по подбородку, смешиваясь с засохшей кровью. Он отстранился, кашлянул. — Довольно, — прохрипел он, отворачиваясь. Бен поставил флягу, развернул свёрток. Белая хлопковая рубашка, простая, без знаков отличия, но чистая. — Нужно переодеться, — сказал он деловито, избегая взгляда. — Ты замерзнешь в мокром. Мейер посмотрел на рубашку, потом на свою окровавленную грудь. Его глаза сузились — не от гнева, а от глубокого, унизительного понимания беспомощности. — Я... Сам, — выдавил он, но голос прозвучал явно не убедительно. — Не сможешь, — спокойно констатировал Бен. — Твои руки дрожат. Ты еле сидишь. Они помолчали. Воздух между ними напрягся — не враждебно, а неловко. Как между двума чужими, вынужденными внезапно делить слишком личное пространство. — Хорошо, — наконец прошептал Мейер, закрыв глаза. — Но... Быстро. Капитан кивнул. Он подошёл, стал на колени перед ним. Его пальцы нашли первую пуговицу на окровавленной рубашке. Он расстёгивал их медленно, стараясь не касаться тела. Но это было практически невозможно. Кончики пальцев скользили по холодной ключице, по ребрам, явственно проступающим под тонкой кожей. Майер вздрогнул при каждом прикосновении, но не отодвигался. Его дыхание стало ровнее, глубже, будто он сосредоточился на том, чтобы не дрогнуть. Рубашка распахнулась. Грудь и живот были бледными, исхудавшими, с синеватыми прожилками сосудов под кожей. Шрамы — старые, белые, от давних ран, и свежие — красные полосы от цепей на запястьях. Ничего демонического. Только хрупкость. Смертная хрупкость. Бен отвёл взгляд, снял старую рубашку с его плеч. Мейер помог — чуть приподнял руки, но мышцы дрожали от напряжения. Ткань, пропитанная кровью и потом, упала на пол с тихим шорохом. Теперь Клаус сидел по пояс обнажённый в холодном воздухе бункера. Он не пытался прикрыться — просто сидел, сгорбившись, с закрытыми глазами, будто переживая это как дополнительное наказание. Гроган взял чистую рубашку, расправил её. — Вытяни руки, — тихо сказал он. Мейер подчинился. Бен надел рубашку на него, продев руки в рукава. Ткань была прохладной, но чистой. Он застёгивал пуговицы снизу вверх, его пальцы снова скользили по коже, теперь уже прикрытой тканью, но всё равно ощутимо близкой. Когда последняя пуговица была застёгнута у горла, Мейер открыл глаза. Потом поднял взгляд на Бена. — Спасибо, — и вероятно это было самое искреннее, чем всё, что он говорил до этого... Бен отступил, подбирая старую рубашку с пола. — Не за что...— пробормотал он, чувствуя как кровь приливает к лицу и шее. Какого черта? — Нет, — тихо, но твердо перебил его Мейер, всё ещё глядя на капитана. — Есть за что. Они снова замолчали. Снаружи завывал ветер. В бункере пахло пылью, кровью и чем-то новым — тихим, хрупким перемирием. Бен сел на ящик напротив, вытирая руки о брюки. Мейер сидел в своей новой белой рубашке, всё ещё бледный, но уже не дрожащий. Он смотрел в пол, пальцы теребили край рукава. — Лодка будет через три часа, — бросил Бен, просто чтобы прервать тишину. — Да, — кивнул Клаус. — Три часа. Он помолчал, потом добавил, почти не слышно: — Мне... Стыдно. Бен поднял на него глаза. — За что? — За то, что ты видишь меня таким, — честно ответил полковник, не поднимая головы. — За слабость. За то, что принимаю помощь. За то, что... Нуждаюсь в этой помощи. Бен смотрел на него — на сломленного полковника в чистой рубашке, который признавался в стыде. И вдруг понял, что ненависть ушла. Осталось что-то другое — сложное, неудобное, тяжёлое. Но ненависти точно не было... — Привыкай, — сухо сказал он. — Похоже, теперь мы оба в этом нуждаемся. Мейер замер на несколько долгих секунд, а затем неуверенно кивнул. ...