Предел одиночества

Тишина, наступившая между ними тянулась уже двадцать минут. Бен сидел на ящике, смотря на руки. Мейер — на стуле, неподвижный, уставившись в трещину на стене, как будто в ней была записана вся его новая, хрупкая судьба. Ветер свистел в щелях, и этот звук был единственным, что нарушало мёртвую тишину бункера. Бен уже привык к тишине в голове, но здесь, в этом месте, она звучала громче. — Я... — вдруг начал Клаус, и его голос был таким тихим, что Бен сначала подумал, что это показалось. Он поднял взгляд. Мейер не смотрел на него. Он смотрел в ту же трещину, но теперь его взгляд был невидящим, ушедшим куда-то внутрь. — Я боюсь, — прошептал он, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. Бен не ответил. Он ждал. — Не смерти, — продолжил полковник, всё так же тихо, почти монотонно. — Смерть... Это ничто. Я видел её. Она скучна. Он сделал паузу, нервно сглотнув. — Я боюсь... Забвения. Он замолчал, будто собираясь с мыслями, с силами, чтобы выговорить то, о чем никогда не говорил вслух. Даже самому себе. — Тысячи лет... Я был силой. Голодом. Я был... Идеей. Вечной, как само мироздание.. Его пальцы сжали край стула, костяшки побелели. — А теперь... Теперь я это. Он махнул рукой на своё тело — на чистую рубашку, на дрожащие пальцы. — Хрупкое. Смертное. Я... Забываю себя. Старое я уходит, как вода в песок. А новое... Не знает, кто оно. Бен слушал, не двигаясь. Это был не демон, не полковник. Это был кто-то третий — потерянное существо, застрявшее между двумя мирами. — И если... Если я исчезну сейчас, — продолжил Мейер, и его голос дрогнул.— ...меня не вспомнят. Не как демона. Не как полковника. Просто... Никто. Ничто. Он закрыл глаза, и Бен увидел — по его ресницам скатилась капля. Одна. Прозрачная, как стекло. Слеза. У демона. — А ты... — Мейер открыл глаза, и теперь он смотрел прямо на Бена, и в его взгляде была вся его нагота, вся беззащитность, без прикрытия сарказмом или гордостью. — Ты... Помнишь меня. Даже если ненавидишь. Ты знаешь, кто я. И это... Это единственное, что у меня осталось. Он замолчал, будто окончательно истощился. Его дыхание стало чаще, поверхностнее. Бен сидел, онемевший. Он ожидал многого. Но не этого. Не исповеди существа, которое боялось стать невидимым. Он встал. Подошёл к Мейеру, не говоря ни слова. Остановился перед ним, глядя в эти серые, полные тихого ужаса глаза. Потом протянул руку, положив её на плечо демона. На хлопок чистой рубашки, под которым чувствовалась дрожь. Клаус вздрогнул от прикосновения, но не отпрянул. Он смотрел на руку Бена, потом снова поднял глаза на его лицо. — Я не забуду, — тихо сказал Бен. Его голос звучал хрипло, будто он давно не говорил. — Даже если захочу. Ты... Въелся в меня, как ржавчина. Мейер смотрел на него, и в его глазах что-то сломалось — последняя стена, последняя преграда. Он опустил голову, и его плечи мелко задрожали. Бен не убирал руку. Он стоял так, держа это хрупкое плечо, чувствуя, как дрожь передаётся ему по пальцам. Он не знал, как утешать демонов. Он не знал, что говорить. Но он знал, что не может отпустить. Не сейчас. Возможно никогда. — Лодка скоро,— сказал он наконец, потому что ему больше нечего было сказать. Мейер кивнул. — Да, — прошептал он. — Скоро... Зачем вытер лицо рукавом — резким, почти злым движением, как будто стыдясь своих слёз. Но когда он поднял голову, в его глазах уже не было прежнего отчаяния. Была лишь, горькая ясность. И что-то вроде признания. Признание в том, что он связан с этим человеком не проклятием, не страхом, а чем-то куда более сильным и страшным. Чем-то, что похоже на доверие. И от этого обоим было не по себе. ... Звук двигателя донёсся до них раньше, чем появился свет фар на воде. Глухой, надсадный рокот, пробивающийся сквозь вой ветра. Бен поднялся с ящика, подошёл к узкому окну-бойнице. В темноте качалась лодка — та самая, старая, с угрюмым норвежцем за штурвалом. — Он здесь, — сказал он, не оборачиваясь. За его спиной послышался лёгкий шорох — Мейер попытался встать со стула. Бен обернулся, увидел, как тот опёрся на подлокотники, лицо исказилось от напряжения, но ноги держали. — Мне помочь? — спросил Бен, уже зная ответ. — Нет, — отрезал Клаус и в его голосе отозвалась тень былой твёрдости. — Я сам. Он поднялся, пошатнулся, но не упал. Выпрямил спину — медленно, с усилием, будто надевая давно забытый мундир достоинства. Его руки сжались в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Они вышли из бункера. Ночной воздух ударил им в лица, забился за шиворот: солёный, ледяной, полный живого, неприкрытого простора после каменной гробницы. Катер причалил к тем же камням. Норвежец стоял на носу, держа фонарь, который резал темноту узким жёлтым лучом. Его взгляд упал сначала на Бена, потом на Мейера — стал острее, подозрительнее. — Кто это? — бросил он, не здороваясь, грубым голосом. Бен шагнул вперёд, заслонив собой Мейера — неосознанно, инстинктивно. — Коллега. Историк. Он... Был здесь раньше. Исследовал бункер. Заблудился. Ложь вышла сбивчивой, неуверенной, но норвежец не спорил. Он смотрел на Мейера — на его бледное лицо, на рубашку не по размеру, на неестественно прямую осанку, за которой чувствовалась явная слабость. — Он больной, — констатировал норвежец, голосом полным раздражения. — На моём судне не перевозят больных. — Он не болен, — резко сказал Бен. — Он устал. И мы платим за двоих. Он достал из кармана пачку денег — почти последние, смятые, отсыревшие от морской влаги. Протянул. Норвежец взял деньги, пересчитал под светом фонаря, кивнул — коротко, недовольно. — Садитесь. Быстро. Прилив начинается. Они спустились к воде. Камень под ногами был скользким, покрытым водорослями. Мейер шёл медленно, осторожно, но твёрдо — он отказался от помощи, и Бен не настаивал, только шёл рядом. Когда они достигли лодки, возникла новая проблема: борт был высоким, качка сильной. Мейер замер, глядя на тёмную воду, на скользкое железо. Его челюсть сжалась. — Давай, — тихо сказал Бен, уже не спрашивая. Он подошёл сбоку, обхватил Мейера за талию — легко, но уверенно, чувствуя под пальцами рёбра и напряжённые мышцы. — Раз, два... Они поднялись на борт вместе — неуклюже, почти падая, но взобрались. Норвежец смотрел на них с хмурым безразличием, будто видел не первую пару странных пассажиров. В каюте было тесновато, пахло соляркой и рыбой. Бен усадил Клауса на узкую скамью у борта, сел рядом. Норвежец завёл двигатель, лодка дёрнулась, отходя от берега. Они молчали. Демон сидел, прислонившись к стене, глаза закрыты. Его дыхание было ровным, но глубоким, будто он концентрировался на том, чтобы его не стошнило от качки и слабости. Бен смотрел в запотевшее стекло, за которым уплывал остров — тёмный, зубчатый, как спина чудовища, которое они оставили позади. Или забрали с собой. Через десять минут Мейер заговорил, не открывая глаз: — Он не поверил. — Неважно, — сказал Бен. — Он взял деньги. — Деньги, — Мейер усмехнулся — слабо, беззвучно. — Универсальный ключ в вашем мире. — И в твоём тоже, — парировал Бен. Мейер открыл глаза, посмотрел на него. В тусклом свете каюты его лицо казалось ещё бледнее, но в глазах мелькнула искра — не демоническая, а просто живая, усталая, человеческая. — Возможно. Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой — не напряжённой, а... Общей. Как будто они делили не только пространство, но и бремя этого побега, этой лжи, этого нового начала. Норвежец крикнул что-то с палубы — неразборчивое, на своём языке. Лодка повернула, волны забили в борт громче. Клаус вздрогнул, его пальцы впились в край скамьи. Бен посмотрел на его белые костяшки, на напряжённые сухожилия на руке. Потом медленно, почти неохотно, положил свою руку поверх его. Мейер замер. Руку не отдернул. Просто сидел, глядя на их руки — одну крепкую, в потёртой куртке, другую худую, в чистой рубашке, но одинаково цепляющиеся за край скамьи, как за край реальности. Он не сказал ничего. Только расслабил пальцы — чуть-чуть. И кивнул. Бен не убрал руку. Они плыли так — в грохоте двигателя, в качке, в запахе солярки, держась за скамью и друг за друга, пока остров не растворился в темноте, оставив их один на один с океаном, с ночью и с новой, странной жизнью, которая ждала их на берегу...