Цирк на выезд. Особого назначения

Меня разбудил не будильник, не кошмар и даже не похмелье — его тут взять было негде. Меня выдрал из сна вопль, от которого даже стены, казалось, съёжились. Клайн. Орал так, будто ему на штаны наступили. И не просто наступили, а всей гусеницей БТРа. Я выкатился с койки, потянулся — хрустнуло всё, что могло хрустнуть. Зуб, слава всем богам, притих, превратившись в тупой, фоновый укор. Надел штаны, зашнуровал берцы на автомате и вышел в коридор. Источник воя был очевиден — командный центр. Клайн стоял посреди комнаты, красный, как кирпич из-под Алеппо, и метал громом и молниями в не менее бледного Йоханнеса. — Я сказал НЕМЕДЛЕННО! Где ваш отряд? Где дисциплина? Приказ поступил два часа назад! Два! Школу уже взяли, заложники уже плачут, а ваши «лучшие специалисты» ещё плюшки с чаем доедают?! Йоханнес пытался что-то вставить про «перепроверку данных» и «согласование с местными», но его голос тонул в рёве полковника. — Я не спрашиваю! Я приказываю! Через пятнадцать минут — в воздухе! И чтобы этот ваш русский саботажник… — тут его взгляд, горящий яростью, наконец-то заметил меня в дверях, — …ДЕРЖАЛСЯ ПОДАЛЬШЕ ОТ ЭТОЙ ОПЕРАЦИИ! Он своё уже отвоевал! Он тут только для галочки! Понятно?! Я прислонился к косяку, скрестив руки. — Ага, — кивнул. — Понятно. Значит, мне можно спать дальше? — Вам можно заткнуться и не высовывать нос! — рявкнул Клайн, ткнув пальцем в сторону коридора. — Это тонкая работа, а не ваш сирийский бардак! Здесь нужны профессионалы, которые умеют слушать! — Слушать, как заложников режут? Понял-принял. Клайн, кажется, чуть не лопнул. Йоханнес умоляюще смотрел то на него, то на меня. А из-за его спины уже мелькали знакомые фигуры — молча, крадучись, шли к выходу. Софи с длинным чехлом, Азума с планшетом, Чед, поправляющий разгрузку. Ли и Пак шли с каменными лицами. Джамал бросил мне короткий взгляд — что-то между «держись» и «ну ты и влип». Рашид лишь печально покачал головой, держа в руках аптечку. Они сваливали. Без меня. «Профессионалы». Хорошо. Я развернулся и пошёл к себе. Спорить было бессмысленно. Доказывать — тем более. Клайн уже всё решил. Его мир, его уставы, его цирк. В своей камере я не стал включать свет. Достаточно было щели в ставне. Быстро, на ощупь, снял со стены походный жилет. Не натовский, а свой, потрёпанный, с карманами, заляпанными незнакомой грязью. В один карман запихнул «мультитул» — неказистый, но свой. В другой — ПБ с одним магазином. На пояс, под куртку, сунул дедовский кортик в потёртых ножнах. Не для красоты. Для памяти. И на всякий случай. Потом — склад оружия. Тихо, как мышь, проскользнул внутрь. Стеллажи блестели стерильным бездушием. M4, HK416, G36… Игрушки. Моя полка была пуста. Как я и думал. «Всё ещё в Нигерии валяется, — подумал я беззлобно. — Или уже на чёрном рынке. Жаль «Вепрь». Хороший был аппарат.» Взгляд наткнулся на одинокий ствол в углу. Подошёл. СКС. Но не та старая, деревянная дедушка, а модернизированная ублюдочная версия — пластиковый приклад, планки Пикатинни, глушитель, тактическая рукоятка, подщёчник. Словно старого солдата нарядили в костюм клоуна. Грустно и смешно. — Ну что ж, — пробормотал я, снимая её со стеллажа. — Хоть ты и некрасивая, но дура, надеюсь, в тебе нет. Быстро нашёл патроны — те же 7.62x39, родные. Засунул в разгрузку четыре обоймы. Этого хватит. На большее — не рассчитывал. Гараж «Аккорда» был огромным, прохладным и пахло бетоном, маслом и тишиной. В дальнем углу, у своей вечно чистой, старой «Вольво», стоял Он. Тот самый тип из прошлого раза. С лицом непримечательным, как погода в Швейцарии, и глазами, в которых читался только счёт в банке. Он полировал капот тряпкой, не глядя на меня. Я подошёл, бросил на сверкающий капот пачку наличных — то, что осталось от последней «премии». — Ключи, — сказал я коротко. Он даже не вздрогнул. Просто скользнул взглядом по деньгам, потом по моему лицу, по СКС за спиной. — Не по плану, — тихо произнёс он. — Мой план — единственный, который работает. — Её не будет в отчёте, — предупредил он, наконец перестав тереть капот. — Отчёты пишут выжившие. Он молча протянул ключи. Я ловил их на лету, уже открывая дверь. Заводил двигатель — он заурчал сдержанно, покорно. — И, Женя, — его голос остановил меня, когда я уже собирался давить на газ. Он наклонился к открытому окну. — Не делай ошибки. Я посмотрел на него, потом на руль, и сардонически хмыкнул. — Не волнуйся. Я, в отличие от твоего отца, всегда надеваю презерватив. Его лицо не дрогнуло. Лишь уголок глаза дёрнулся почти невидимо. Я врубил первую и выкатил из гаража в серый, промозглый рассвет. --- Дорога заняла меньше, чем перепалка с Клайном. Школа — уродливая бетонная коробка на окраине тихого, спавшего городка. Вокруг уже оцепили полицейские, вспыхивали мигалки. Подъезды перекрыты. «Профессионалы», наверное, уже внутри, ведут свои «тонкие переговоры». Я оставил «Вольво» в кустах в полукилометре, прошёл леском, как тень. Периметр был дырявым, как сито — все смотрели на парадный вход. Со спины, у стены котельной, зияла старая, ржавая решётка вентиляции. Замок на ней висел скорее для вида. Мультитул справился с ним за тридцать секунд. Внутри пахло пылью, сыростью и крысиным дерьмом. Я полз, отключая мозг и включая инстинкты. Только слух, только осязание, только холод металла под пальцами. Вентшахты — лучшие проводники звуков. Доносились приглушённые голоса, шаги, а потом — чёткий, напряжённый голос через мегафон. Переговоры. Голос Йоханнеса, вымученно спокойный. Какой-то ответный визг — террорист, явно на взводе. Я двигался на звук. К спортзалу. Сердцебиение ровное, дыхание мелкое. ПБ в одной руке, СКС болталась за спиной. Главное — тишина. Абсолютная. Наконец, решётка. Сквозь прутья виден край зала: гимнастические маты, баскетбольное кольцо. И люди. Сгрудившиеся в центре дети, учителя. Вокруг них — фигуры в чёрном, с автоматами. Один, похоже, главный, стоял лицом к дверям, кричал в ответ мегафону. И тут в моём поле зрения, из бокового коридора, вышел Пак. Шёл быстро, целенаправленно, с небольшим дипломатом в руке. Деньги. Выкуп. Идея оформилась мгновенно, чисто, как линия прицела. Я не стал ждать, пока он передаст кейс. В тот миг, когда Пак поравнялся с решёткой, я упёрся в неё ногами, с силой вышиб наружу. Пластик и металл с грохотом полетели в зал, а я, как выстрел, выкатился вслед за ними. Все, включая Пака, вздрогнули, обернулись. Главный террорист начал поворачиваться, поднимая ствол. У Пака в глазах мелькнул шок, а потом чистая, почти машинная ярость. Он бросился вперёд, чтобы перехватить инициативу. Но я был быстрее. Рука — в карман его пиджака. Пальцы нащупали холодный металл флешки. Рывок — и она в моей ладони. — Извини, еблан, — хрипло бросил я, уже отпрыгивая назад. — Режиссёр поменялся. Пак, потерявший на секунду равновесие, попытался схватить меня, но я был уже вне досягаемости. Я рванул не к заложникам, не к выходу. Я рванул к пульту пожарной сигнализации у стены — старому, с красным рычагом под стеклом. Приклад ПБ вперёд — и стекло вдребезги. Рука — на рычаг. Время замедлилось. Я видел, как главный террорист наводит на меня ствол. Видел, как его палец сжимается на спуске. Видел, как дети зажмуриваются. Я дёрнул рычаг вниз. Надрывный, оглушительный рёв сирены заполнил всё пространство. Свет погас, заменившись мигающими красными всполохами аварийных ламп. Водяные пушки под потолком дружно взвыли, обрушив вниз ледяные потоки. Полная сенсорная атака — грохот, свет, вода. В этой внезапной, ватной какофонии терросты онемели на секунду. На секунду, которой мне хватило. СКС — с плеча. Приклад — к щеке. Глушитель гасил пламя, но не звук выстрела полностью — тяжёлый, влажный хлопок. Первый выстрел — главному, в центр массы. Он грузно повалился в лужу, окрашивая её в тёмный цвет. Я не ждал. Перенос ствола. Второй — его напарнику, целящемуся в мою сторону. Пуля ударила в ключицу, развернув его на месте. Вода лилась потоками, сирена выла, в полумраке мигалок мелькали паникующие силуэты. Я двигался, как автомат: шаг, выстрел, шаг. СКС стреляла ровно, безотказно. Третий. Четвёртый. Каждый выстрел находил цель в этой танцующей в свете прожекторов неразберихе. Кто-то из террористов попытался спрятаться за матами, но сквозь мокрую пену его силуэт был ясен. Очередь из трёх — и тишина с той стороны. Внезапно из боковой двери ворвались они. Моя команда. Вернее, команда Клайна. Софи с карабином, Чед с помповым, Йоханнес с пистолетом. Они застыли на пороге, ошеломлённые картиной: зал, залитый водой, под вой сирены, мигающий алым, и я, стоящий посреди трёх тел, с дымящимся стволом. — Эвакуация! — рявкнул я им, не отрывая прицела от последних углов. — Быстро! Детей — наружу! Они встрепенулись, бросились выполнять — не по приказу Клайна, а по инстинкту. Софи и Чед пошли к заложникам, Йоханнес прикрывал. Я прошёлся по периметру, пнул сапогом тела, убедился. Всё. Тишина, если не считать оглушительной сирены. Выключил её тем же ПБ, разнеся пульт управления вдребезги. Внезапно наступившая тишина оказалась громче любого шума. Только капающая вода и всхлипывания детей. Вышел в коридор. Моя команда уже выводила людей к выходу. Йоханнес смотрел на меня. В его взгляде не было благодарности. Было тяжёлое, сложное понимание. Понимание того, что я снова сделал по-своему. И снова это сработало. Софи, проходя мимо, на секунду остановила на мне взгляд. Холодный, оценивающий. Кивнула. Один раз. Чётко. Это было больше, чем слова. А потом подошёл Пак. Мокрый, в помятом костюме, с лицом, на котором бушевала буря из злости, унижения и чего-то ещё, что он не мог выразить. Он остановился передо мной, сжав кулаки. — Флешка, — прошипел он. — Это была моя операция. Мои данные. Я медленно, не сводя с него глаз, достал из кармана флешку. Подержал её на ладони, потом с силой швырнул ему под ноги, в лужу. — Вот твои данные. Держи. Следующий раз не тяни резину с выкупом, пока террористы считают детей. Он наклонился, подобрал флешку, сжимая её так, что пальцы побелели. Сказал что-то неслышное по-корейски, развернулся и ушёл. Я остался один в пустом, залитом водой коридоре. Снял с плеча СКС, посмотрел на неё. Пластик блестел под аварийным светом. Уродливая, но работящая. — Ну что, — пробормотал я, выковыривая пальцами пустую обойму. — Хоть и неказистая, а пашешь. Добро. Снаружи уже слышались крики, сирены скорой, голоса. Цирк продолжался. Но главное представление было окончено. Я вышел через чёрный ход, в предрассветную мглу, оставив за спиной шум и свет прожекторов. У меня не было ни отчёта, ни благодарности, ни даже своего оружия. Зато был зуб, который снова начинал ныть, мокрый камуфляж и тихое, глубокое удовлетворение от хорошо сделанной работы. Без приглашения. Но по делу. Всё как я люблю.