Цирк на выезд. Особого назначения

Меня разбудил не Клайн. Не кошмар про Нигерию. И даже не зуб — тот, слава богам, затих, превратившись в тупой фоновый укор, как совесть у политика. Меня разбудила **тишина**. Та самая, что бывает, когда система готовит тебе «особое задание» — то есть хочет, чтобы ты опять всех ебнул, но при этом формально не нарушал приказ. Вышел из каморки — в ангаре уже шум. Гул голосов, лязг затворов, смех. Десять новобранцев — «почти спецназ», как их назвал Клайн на совещании. Один — ливийский ополченец, глаза горят, будто только что вышел из пекла. Другой — южноамериканский качок с лицом «я герой, а вы все злодеи». Остальные — просто парни с автоматами, надеждой и страхом в коленках. Клайн стоял у трибуны, как учитель физры перед забегом на выживание. — Сегодня старший лейтенант Женя проведёт для стажёров демонстрационный бой, — объявил он, будто я просил. — Условия: городская зона, лазертаг, без правил. Ваша задача — удержать контрольную точку. Их — взять её любой ценой. Пять минут на подготовку. Я оглядел этих «новобранцев». Парнишки. Ни тактики, ни страха — только адреналин и дрожь в пальцах. — А если я их всех положу за две минуты? — спросил я, потягиваясь. — Тогда, — Клайн усмехнулся, — мы признаем, что ваш метод… эффективен. Но не воспроизводим. — Как скажешь, фашист. Пошёл к оружию. Взял **СКС** — ту самую, уродливую, с пластиковым прикладом и планками, но родной патрон. Плюс ПБ на поясе и учебный «Вепрь» за спиной. Не ради убийства. Ради урока. Правило простое: **если хочешь научить — сломай**. А потом покажи, как собрать. Полигон «Город» был залит серым утром. Я стоял посреди площади, один, как всегда. Они — десять — рассредоточились по периметру. Кто-то сразу полез на крышу, кто-то затаился в полуразрушенной лавке, двое попытались окопаться за бетонными блоками. Я не стал ждать. Пошёл прямо на них. Первый выстрел — в воздух. Хлопок глушителя эхом отскочил от стен. Все замерли. Я шагнул вперёд. — Эй! — крикнул я. — Вы пришли сюда воевать или фоткаться? Они переглянулись. Потом, как по команде, открыли огонь. Лучи лазеров засекли воздух, но ни один не попал — я уже был не там. Я рванул к ближайшему укрытию — старому автобусу. Забрался внутрь, вылез с другой стороны и, не целясь, дал очередь из СКС по направлению, откуда стреляли двое. Один «умер» мгновенно — луч в грудь. Второй — через секунду, когда попытался отползти. Остальные поняли: это не игра. Это экзамен. И я — тот, кто ставит двойки. Я не прятался. Я **вызывал**. Шёл по улице, как по параду, только с автоматом вместо цветов. Они стреляли — я уворачивался. Не как спец, а как зверь: рывок вбок, падение, перекат, уже за бетонным блоком. Один из новобранцев — тот самый ливийский парень — попытался зайти с фланга. Молодец, хоть мозги есть. Я дал ему подойти, пока он не показался из-за угла. Тогда резко выскочил навстречу, ударил стволом СКС в солнечное сплетение. Он согнулся, хватая ртом воздух. Я щёлкнул лазером ему в грудь. — Учишься, — бросил я. — Следующий раз — не смотри в глаза. Смотри в ноги. Остальные начали паниковать. Один побежал к выходу — получил «пулю» в спину от моего «Вепря». Другой залез на крышу — я просто выстрелил в водосточную трубу над ним. Она рухнула с грохотом, и он свалился сам, не дожидаясь «смерти». Через три минуты всё было кончено. Девять «трупов» лежали на мокром асфальте. Один — ливийский — стоял, дрожа, но с горящими глазами. — Ты… ты не играл по правилам, — выдохнул он. — На войне нет правил, — сказал я, снимая лазерный модуль. — Есть выжившие и трупы. Ты — выживший. Значит, умный. Иди учись. Клайн молчал. Его лицо было белее мела. А за трибуной, в тени, стояла **Азума**. Смотрела. Не с осуждением. С чем-то другим. С болью. С узнаванием. Но я сделал вид, что не вижу После учений в столовой повисло странное напряжение. Не враждебное. Скорее — **ожидание**. Как будто все ждали, когда я снова кого-нибудь назову фашистом или ебланом. Рашид уже ставил на стол огромный казан плова. — Женя! — крикнул он. — Ты опоздал. Чед уже съел твою баранину! — Да ладно, — усмехнулся я, подходя. — Он же не знает, где она прячется. Под соусом, да? Чед, красный как помидор, поперхнулся. — Я не ел! Я просто… проверял на качество! — Проверял, как собака кость? — спросил Джамал, хохоча. Йоханнес сидел рядом с Софи — не как раньше, на расстоянии, а почти вплотную. Она не отстранялась. Даже налила ему чай. — Вы с ней… — начал я, кивнув на Софи. — Уже договорились, что дети будут снайперами или всё-таки анархистами? Софи медленно подняла на меня взгляд. Холодный, но без яда. — Мы ещё не решили, стоит ли заводить детей от человека, который путает устав с инструкцией к микроволновке. — Зато мой микроволновка работает, — парировал я, наливая себе чай. — А твой устав — нет. Йоханнес покраснел до корней волос. — Мы не… это не то… — Да ладно, — перебил я. — Я видел, как ты смотрел на неё, когда она тебя «спасала» в Нигерии. Глаза такие, будто впервые видишь женщину без паспорта. — Я не… — начал он, но Софи перебила: — Он хотя бы смотрит. А ты, Женя, вообще смотришь на людей или только на точки входа/выхода? — На тебя смотрю, — сказал я, намеренно провокационно. — Особенно когда ты думаешь, что я не вижу, как ты следишь за мной на учениях. Снайперша, которая боится, что её методы — говно. Она резко отвела взгляд. Но я видел: уголок её губ дёрнулся. Почти улыбка. — Ты невыносим, — сказала она тихо. — Зато живой, — ответил я. Рашид поставил передо мной тарелку. — Ешь, пока не начал опять умничать. — Спасибо, Рашид. Ты единственный, кто понимает: сначала плов, потом анархия. Ли, сидевший в углу, вдруг поднял голову. — Ты сегодня не использовал ни одного гаджета. Ни дронов, ни тепловизора. Только инстинкты. Это… примитивно. — Ага, — кивнул я. — А ты, Ли, можешь взломать систему, но не можешь выйти из комнаты, если дверь закрыта на ключ. Примитивно по-другому. Он фыркнул, но не стал спорить. Пак молчал, как всегда. Но его взгляд был на мне — оценивающий, холодный. Как будто он что-то знал. Или подозревал. Азума вошла позже всех. Подошла к столу, поставила планшет, села напротив. Не сказала ни слова. Просто смотрела на меня. В её глазах — не злость. **Вопрос**. — Что, Азука? — спросил я, нарочно используя кличку. — Хочешь тоже попробовать мои методы? — Нет, — ответила она тихо. — Я хочу понять, почему ты называешь меня так. — Потому что у нас во дворе была кошка. Такая же злая. Но она ловила мышей. А не цитировала уставы. Уголок её губ дёрнулся. Почти улыбка. — Ты… слишком много знаешь, — прошептала она. — Я мало что знаю, — ответил я. — Но кое-что чувствую. Особенно когда рядом призрак. Она резко отвела взгляд. Но я видел: её пальцы дрожали. После обеда я шёл к своей каморке, когда меня окликнул **ливийский новобранец**. Тот самый, что выжил. — Старший лейтенант! — сказал он, протягивая маленькую чёрную флешку. — Я… нашёл это у себя дома. В старом сейфе отца. Он служил с человеком по имени Северьян. Говорил, что тот оставил это «для того, кто придёт после». Я замер. Сердце ударило в рёбра, как пуля в броню. — Почему ты мне? — Потому что… — он замялся, — вы смотрите так же, как он. Как будто мир — это мишень, а вы — последний патрон. Он ушёл. Я остался один в коридоре, сжимая флешку в кулаке. Подключил её к планшету в своей каморке. Видео. Северьян. Ему лет пятнадцать. Сидит в подвале, за спиной — стеллажи с оружием. Лицо усталое, но глаза горят. > — Если ты это смотришь, значит, я уже труп. Но ты — нет. Я не уверен что это просмотрит женя хотя смотря историю все сойдётся > Я не могу знать если правда это смотрит женя Недолгое молчание > То знай что тот финско угаракий бог ло сих пор смотрит за тобой > И… привет, Азуме. Скажи ей, что я не исчез. > А тебе, Жень… береги её. Она — единственная, кто понял меня без слов. Видео закончилось. Я сидел, сжимая планшет, как последний якорь. В горле стоял ком. Не от боли. От **признания**. И тут я почувствовал — за спиной кто-то есть. Обернулся. Азума стояла в дверях. Бледная. Дрожащая. Глаза — полные слёз, но не плачущие. — Ты… — прошептала она. — Ты знал? Я кивнул. — Он был моим другом. Моим братом. С детства. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Остановилась в метре. — Почему… не сказал? — Потому что ты видела в нём святого. А я — человека. Я боялся, что ты возненавидишь нас обоих. Она молчала. Потом медленно, будто преодолевая пропасть, протянула руку. Не ко мне. К планшету. — Покажи… ещё раз. Я включил видео. Мы смотрели вместе. В тишине каморки, под мерцающим светом аварийки, два человека, связанных одним призраком, впервые **увидели друг друга**. Не как «русский еблан» и «японская зануда». А как наследники одного и того же огня. Когда видео закончилось, она не сказала ничего. Просто кивнула. И ушла. Но на следующий день, впервые за всё время, она села рядом со мной за обедом. И положила на мой поднос чашку чая. — Пей, — сказала она. — Ты выглядишь, как после Нигерии. — Спасибо, Азука, — ответил я. Она не поправила.