Обещанная тишина

      Тишина, в которую они материализовались, была не пустотой, а живой, дышащей материей. Она обволакивала их сразу же, как только рассеялись последние золотые искры пространственного скачка — густая, бархатистая, почти осязаемая. Воздух в логове дрожал от только что завершившейся магии, вибрируя на кончиках пальцев Кейла, всё ещё сжимавших руку Эрухабена. Потом дрожь утихла, растворившись в неподвижном, тёплом покое подземелья, и осталось только это — глухое, всепоглощающее, умиротворяющее безмолвие каменного чрева горы.       Кейл медленно открыл глаза, которые зажмурил инстинктивно в момент перемещения. Первое, что он ощутил, даже прежде чем увидеть, — это тепло. Не то пронизывающее, сухое тепло камина в поместье, которым пытались прогнать зимнюю стужу. И не то влажное, назойливое тепло переполненной людьми комнаты. Нет. Это было глубокое, идущее из самых недр, влажное, минеральное тепло. Оно поднималось от гладкого пола под его босыми ногами, обволакивало лодыжки, поднималось выше, по икрам, бёдрам, касалось живота и груди, даже лица. Тепло, словно сама гора делилась с ними своей древней, неторопливой жизненной силой. Оно впитывалось в кожу, проникало в мышцы, размягчая каждый узел напряжения, накопленный за долгий, шумный, наполненный суетой праздничный день.       Затем он ощутил запах. Сложный, многослойный аромат, который невозможно было разложить на составляющие сразу. Камень, но не холодный и пыльный, а нагретый, почти «спелый», пахнущий древностью и глубиной. Слабая, едва уловимая сладость засушенных цветов или трав. Чистый, свежий, почти озоновое дуновение от воды, смешанное с лёгкой солоноватостью. И ещё что-то… пряное, древесное, напоминающее о далёких, солнечных краях. Воздух был лёгким для дыхания, несмотря на то, что они находились глубоко под землёй — магия Эрухабена позаботилась о циркуляции, о чистоте, о комфорте.       И только потом, когда его чувства немного пришли в себя от первоначального потрясения, Кейл разглядел свет.       Логово не было тёмным. Оно светилось изнутри — мягким, рассеянным, золотистым сиянием, в котором не было резких теней или ослепительных бликов. Этот свет исходил не от факелов, не от магических ламп и не от привычных свечей. Источником были сами стены. Вернее, то, что было в них вкраплено, вплетено, вмуровано заботливой и могущественной рукой.       Пещера, в которой они оказались, была обширной, но не пустой и не дикой. Это был зал, тщательно вырезанный, обработанный и превращённый в обитаемое пространство. Стены и высокий, куполообразный потолок были из тёмно-серого, почти чёрного базальта, отполированного до матового блеска. И по всей их поверхности, как звёзды по ночному небу, были рассыпаны прожилки чистого золота, сверкающие вкрапления пирита, гнёзда мелких, излучающих тусклый фиолетовый свет аметистов. Но главным чудом были кристаллы. Горный хрусталь, чистый и прозрачный, как слеза, выросший из стен и потолка в виде сталактитов и сталагмитов причудливых форм. Они ловили и преломляли тот скудный свет, что, казалось, проникал из ниоткуда, создавая на стенах и полу мерцающие, переливающиеся узоры, похожие на отражение звёздного неба на поверхности тёмного озера. Это был свет живого камня, усиленный и направленный магией дракона, создававший атмосферу таинственного, уютного великолепия.       Кейл стоял на небольшой площадке у «входа» — места, куда они телепортировались. Площадка была выложена гладкими каменными плитами песочного цвета с причудливыми тёмными разводами. Прямо перед ним расстилалось главное пространство логова.       Центром композиции, его сердцем, было то, что Кейл в мыслях всегда называл «гнездом». Это была не кровать в человеческом понимании, а огромная, низкая платформа, приподнятая над полом на две невысокие ступени. Она была завалена, утопая в десятках, если не сотнях, подушек, матрасов, покрывал и мехов. Всё в богатой, тёплой цветовой гамме: глубокий бордо, как старое вино, тёмный изумруд лесной чащи, тёплое золото песчаных дюн, слоновая кость, кремовые, шоколадные оттенки. Ткани были не просто дорогими — они были бесценными: шёлк, бархат, тончайшая кашемировая шерсть, расшитые золотыми и серебряными нитями. Меха — невероятно мягкими, пушистыми, без единого намёка на жёсткость, будто их выделывали веками. Гнездо выглядело как логово в логове — уютное, защищённое, манящее, место, куда хочется погрузиться с головой и забыть обо всём на свете.       Слева, у стены, стоял массивный письменный стол из тёмного, почти чёрного дерева, покрытый лёгким слоем пыли, что говорило о его нечастом использовании. На нём аккуратно лежали несколько толстых фолиантов в кожаных переплётах, тяжёлый письменный прибор из матового серебра, чернильница из чёрного обсидиана и странный, похожий на астролябию, прибор из бронзы со сложной гравировкой. Рядом со столом в скалу были встроены стеллажи, доверху забитые книгами, свитками, шкатулками и различными загадочными предметами, собранными за долгие века.       Справа, в естественной нише, располагалась небольшая, но полностью оборудованная кухонная зона. Каменная столешница, встроенный очаг с воздуховодом, полки с посудой из тёмной глины, толстого стекла и полированного дерева. Всё чисто, аккуратно, готово к использованию, хотя Кейл сомневался, что Эрухабен часто готовил здесь сам. Скорее, это было место для ритуалов — заваривания особого чая, приготовления снадобий или, как сегодня, создания особой атмосферы.       И на самом дальнем конце зала, в самом большом естественном углублении, поблёскивала, призывая к себе, вода.       Источник. Небольшое, почти круглое озерцо, не более трёх-четырёх метров в диаметре, было выдолблено прямо в скале. Вода в нём была кристально прозрачной, но отливала мягкой лазурью благодаря голубоватым и бирюзовым кристаллам, украшавшим дно. От её поверхности струился лёгкий, обволакивающий пар, который медленно поднимался к потолку и растворялся в нём. На широком каменном бортике были аккуратно разложены кувшины из пористой глины, мягкие губки из люффы, деревянные ковши и несколько стеклянных флаконов с маслами разного цвета. Всё было чисто, продумано, приготовлено. Это место было не просто для омовения — это был маленький храм воды и покоя внутри каменного храма дракона.       Кейл выдохнул долгим, медленным выдохом, который сам по себе был словно сбросом тяжести. Его взгляд, привыкший к деталям, к анализу, медленно скользил по пространству, впитывая каждую особенность. Он был здесь всего несколько раз, и каждый раз логово выглядело немного иначе — появлялись новые предметы, менялось расположение старых, возникали новые ароматы. Эрухабен обустраивал его постепенно, с той неторопливой, вековой тщательностью, которая была ему свойственна. Это было не просто убежище или склад сокровищ. Это был дом. Его личное, сокровенное пространство. Место, где он, Древний Золотой Дракон, мог сбросить все личины и быть просто… собой. Со всеми своими древними привычками, воспоминаниями, мелочами, которые имели значение только для него. И он привёл сюда Кейла. Впустил его в самое сердце своей частной вселенной.       — Нравится? — голос Эрухабена раздался прямо у его уха, тихо, но в абсолютной тишине логова он прозвучал с невероятной насыщенностью, низкий бархатный тембр заполнил пространство между кристаллами.       Кейл повернул голову. Эрухабен стоял рядом, всё ещё держа его руку в своей. Он уже сбросил маску сдержанного, прекрасного эльфа, которую носил в обществе. Его черты были теми же — безупречно острыми, бесчеловечно совершенными, высеченными будто из мрамора и позолоченными солнцем. Но выражение… выражение было другим. Все защитные слои, все ширмы вежливой отстранённости растворились. Его золотые глаза с вертикальными, кошачьими зрачками смотрели на Кейла без привычной полупрезрительной полунежной дымки. В них была чистая, беззащитная, почти сырая нежность. И желание. Желание, которое Кейл чувствовал кожей всё это время — с того самого мимолётного, ветреного поцелуя у виска под ликующий звон новогодних колоколов, желание, которое тлело в каждом украдкой брошенном взгляде за праздничным столом, в каждом случайном касании ног под скатертью.       — Всегда нравится, — ответил Кейл, и его собственный голос показался ему хрипловатым, пересохшим от напряжения и волнения. Он освободил свою руку, но не для того, чтобы отойти, а чтобы снять свой тяжёлый зимний плащ. Тёплая шерсть, ещё пахнущая морозным воздухом, дымом из камина поместья и сладким ароматом имбирного печенья, соскользнула с его плеч и упала мягкой грудой на тёплый каменный пол. — Хотя каждый раз удивляюсь, куда ты всё это деваешь, когда нас нет. Или тут, в этой роскошной пещере, живёт какой-нибудь драконий домовой, который поддерживает идеальный порядок и рассыпает лепестки по полу? — Он кивнул в сторону гнезда, где на покрывалах были действительно рассыпаны сотни сухих лепестков какого-то синего цветка, создавая призрачный, ароматный ковёр.       Эрухабен усмехнулся, коротко и тихо, и в этом звуке была та самая снисходительная нежность, которую Кейл знал лучше всего. Он тоже сбросил свой лёгкий, элегантный плащ цвета слоновой кости, под которым оказалась простая, но безупречно сшитая льняная рубашка и мягкие брюки из тёмной ткани.       — Магия, Кейл, — сказал он, и в его тоне была привычная, учительская интонация, но без колкости. — Пространство здесь… податливое. Оно подчиняется моей воле. Оно хранит то, что я велю хранить, и скрывает то, что должно быть скрыто, когда здесь никого нет. Это часть меня. Продолжение моей сущности. Никаких домовых, — он сделал паузу, и уголки его губ дрогнули. — Только моё желание видеть это место готовым к твоему приходу.       — Звучит одновременно пугающе и чертовски удобно, — пробормотал Кейл, расстёгивая манжеты на своей рубашке. Воздух в логове был настолько тёплым и влажным, что даже тонкая шерсть его свитера начала казаться тяжёлой и ненужной. Он чувствовал лёгкую испарину на спине.       Он сделал несколько неуверенных шагов вглубь зала, его босые ноги ощущали гладкость и приятное тепло камня. Он подошёл к краю гнезда, протянул руку и провёл ладонью по бархатному покрывалу цвета старого, выдержанного вина. Ткань была невероятно мягкой, будто её стирали и гладили не руками, а самим временем, делая её податливой и нежной.       — Ты всё подготовил, — констатировал он, не как вопрос, а как признание очевидного, глубоко тронувшего его факта. Его взгляд перешёл на низкий столик из тёмного дерева, стоящий у изголовья гнезда. На нём стоял гранёный графин с тёмно-рубиновой, почти чёрной жидкостью, две хрустальные рюмки с тонкими ножками, небольшая фарфоровая тарелка с фруктами — тёмным виноградом, дольками сочного апельсина, засахаренными ягодами, которые светились изнутри мягким, магическим светом. И свечи. Несколько высоких, тонких свечей в простых медных подсвечниках, пока не зажжённых, стояли рядом, готовые излить свой свет в нужный момент. Вся эта композиция была простой, но невероятно элегантной, дышащей вниманием к деталям и желанием создать атмосферу.       — Я обещал тишину, — сказал Эрухабен, подходя сзади так бесшумно, что Кейл вздрогнул, лишь когда его большие, тёплые руки легли на его плечи. Пальцы дракона, длинные, сильные, с изящными суставами, начали медленно, почти лениво разминать напряжённые мышцы Кейла, затёкшие от долгого дня. — Но я не обещал пустоты. Истинная тишина, та, что лечит душу, должна быть наполненной. Звуками, которые имеют значение. Запахами, которые волнуют и успокаивают. Прикосновениями, которые… говорят. Которые рассказывают истории без единого слова.       Кейл зажмурился, позволив голове откинуться назад, на твёрдую, надёжную грудь дракона. Массаж был чертовски приятным. После всего дня — необходимости быть «молодым господином» для всей своей странной, шумной, бесконечно дорогой ему семьи, центром всеобщего внимания, опорой, арбитром в детских спорах, объектом заботы и иногда — мишенью для чрезмерного энтузиазма — это расслабление, это внимание, направленное исключительно на его комфорт, было почти болезненным по своей интенсивности. Казалось, каждый узел напряжения, каждая зажатая мышца отзывалась благодарным стоном под умелыми пальцами.       — Говори, значит, — прошептал он, и в его уставшем, расслабленном голосе прокралась знакомая, чуть насмешливая, защитная нотка. — Что твои прикосновения говорят сейчас? Что-то вроде: «Бедный, усталый человечек, всё твоё тело зажато, как у загнанной лошади, нужно хорошенько растереть»?       Пальцы Эрухабена на секунду замерли на его плечах, потом сжали сильнее, с таким точно рассчитанным давлением, что заставило Кейла тихо, непроизвольно ахнуть — не от боли, а от неожиданности и от того, как это давление моментально сняло очередной пласт напряжения.       — Они говорят: «Замолчи, идиот, и просто почувствуй», — прорычал Эрухабен у него над ухом, низко, почти по-драконьи, и его губы, горячие и мягкие, коснулись мочки уха Кейла быстрым, обжигающим прикосновением. — Я потратил столетия, чтобы научиться понимать язык тела, чувств, молчания. Не профанируй его своими дешёвыми, защитными шутками. Не сейчас.       Но в его голосе, даже в этом рычании, не было настоящего гнева. Была знакомая, терпеливая, даже немного уставшая от этих постоянных выходок нежность. Кейл знал это. Он всегда знал. Он провоцировал, подначивал, прятался за сарказм именно потому, что был на тысячу процентов уверен в прочности этой нежности, как в гранитной скале под ногами. Это была его странная форма проверки, его способ убедиться, что всё ещё реально, что его всё ещё принимают, даже когда он ведёт себя невыносимо.       — Извини, — пробормотал он не очень искренне, но всё его тело обмякло, полностью отдаваясь рукам Эрухабена, становясь тяжёлым и податливым. — Просто… привычка. Защитный механизм. Когда всё становится слишком хорошо, слишком по-настоящему, мой перегруженный мозг требует вброса иронии, чтобы не перегореть от перегрузки.       — Твой мозг, — Эрухабен наклонился ниже, его губы коснулись обнажённой кожи шеи Кейла, прямо у края ворота рубашки, в том чувствительном месте, где пульсировала сонная артерия, — если следовать этой твоей логике, должен был бы давным-давно превратиться в горстку пепла. Но он до сих пор цел и продолжает извергать потоки саркастической чепухи. Вывод? Твой механизм неисправен. Или ты просто сильнее, чем думаешь.       Кейл рассмеялся, коротко, сдавленно, и этот смех превратился в стон, когда губы Эрухабена не просто коснулись, а слегка прикусили нежную кожу на шее. Волна мурашек, острая и сладкая, побежала от точки укуса вниз по позвоночнику, прямо к копчику, а оттуда разлилась жаром по всему тазу. Он почувствовал, как в низу живота загорается знакомое, тёплое, нетерпеливое пламя, как кровь начинает приливать к уже начинающему набухать члену.       — Может, у меня просто пожаробезопасная, особо прочная модель, — выдавил он, но голос его уже дрогнул, потеряв всю иронию, став просто хриплым от нарастающего возбуждения.       Эрухабен выпрямился, прекратив массаж. Но его руки не убрались. Одна из них скользнула вперёд, обхватив Кейла за талию, и притянула его спиной к себе так плотно, что Кейл почувствовал вдоль всей своей спины — от лопаток до ягодиц — твёрдую, горячую линию тела дракона. И то, что явно было не просто линией. Твёрдый, крупный, уже полностью эрегированный член Эрухабена упёрся ему в ягодицу, даже через слои одежды передавая своё тепло и настойчивое требование.       — Перестань, — прошептал Эрухабен, и в этом шёпоте была не команда, а просьба, почти мольба. — Пожалуйста. Просто… будь здесь, в этом моменте, со мной. Не прячься. Не убегай в свою голову, в свои шутки. Останься со мной здесь, в этой тишине.       Кейл закрыл глаза, сделал глубокий, дрожащий вдох. Запах лепестков, камня, тёплого металла, влаги от источника, собственного пота и неповторимого, тёплого, пряного аромата самой кожи Эрухабена — всё смешалось в его голове, создавая опьяняющий, дурманящий коктейль, который вымывал остатки напряжения и сопротивления. Он кивнул, не в силах выдавить ни слова. Просто положил свои ладони поверх руки Эрухабена, лежащей у него на животе, и сцепил пальцы, прижимая её к себе сильнее, как бы подтверждая своё присутствие.       Они стояли так, неподвижно, может, целую минуту, а может, пять. Время в логове текло иначе — гуще, медленнее, тяжелее, как охлаждённый мёд. И тишина… тишина действительно была наполненной. Кейл слышал тихое, успокаивающее бульканье воды в источнике где-то в глубине, едва уловимый, похожий на далёкие разряды молнии, треск энергии в кристаллах, мерное, спокойное, мощное биение сердца Эрухабена у себя за спиной. И свой собственный пульс, который постепенно успокаивался, замедлялся, начиная синхронизироваться с этим древним, неспешным ритмом.       И это было оно. То самое неуловимое чувство, которое он ловил краем сознания сегодня в поместье, среди праздничного хаоса, пытаясь ухватить и осознать. Чувство дома. Не дома как здания, не дома как поместье Хенитус с его тёплыми стенами и шумными обитателями. А дома как состояния. Состояния абсолютной, безусловной принадлежности и принятия. Состояния, где тебя видят. Видят не аристократа Кейла Хенитуса, не сильного и расчётливого главнокомандующего, не мастера интриг и стратега, который смог обмануть целые королевства. Видят просто Кейла. Усталого, вечно саркастичного, запутанного в своих противоречиях, с душой на два десятилетия старше его молодого тела, душой, которая до сих пор иногда просыпается посреди ночи в холодном поту от воспоминаний о другой жизни. Видят — и принимают. Без осуждения, без условий. Более того — желают. Желают этого вот, всего этого пакета, вместе с бардаком в голове, с защитными колючками, с вечными, неуместными шутками.       И именно об этом он думал сегодня утром, глядя в высокое окно своей спальни на медленно падающие хлопья снега, на завёрнутый в белое молчание сад. О том, что этот шумный, навязчивый, прекрасный хаос — Раон с его драконьим энтузиазмом, Хонг и Он с их кошачьей серьезностью и преданностью, Рон с его вечной пугающей заботой, Бикрос с его кухонной тиранией, даже Чхве Хан со своей героической, немного неловкой прямотой — стал его настоящим домом. Но тогда, в потоке мыслей, он сознательно остановился, не договаривая самую главную мысль до конца. Потому что это было слишком страшно, слишком огромно, чтобы признаться даже самому себе. Но сейчас, в этой тишине, под прикосновением этих рук, эта мысль вырвалась на свободу, ясная и неопровержимая.       — Эрухабен, — тихо, срывающимся голосом сказал он, наконец разжимая пальцы и медленно поворачиваясь в его объятиях, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.       — Ммм? — дракон смотрел на него, его глаза были полуприкрыты, длинные золотистые ресницы отбрасывали тени на высокие скулы. Взгляд был томным, глубоким, полностью сосредоточенным.       — Спасибо, — прошептал Кейл. И это было не за роскошные подарки под ёлкой, не за изысканные часы, не за прекрасно организованный праздник, не даже за эту волшебную пещеру. Это было за всё. За то, что выдержал его в самом начале, когда тот был лишь изворотливым, испуганным ублюдком, думающим только о выживании. За то, что увидел в нём что-то большее, когда сам Кейл этого не видел. За то, что… просто был. Был той константой, той незыблемой истиной в его вечно меняющемся, хаотичном мире.       Эрухабен ничего не ответил словами. Он просто наклонился и мягко, бережно прижался лбом ко лбу Кейла. Этот жест, простой и интимный, был для них красноречивее любого поэтического признания, любого страстного поцелуя. Близость, доверие, молчаливое признание равных душ, нашедших друг друга в бесконечности времени и пространства. Они стояли так, дыша одним воздухом, их дыхание смешивалось, становясь единым ритмом в тишине логова.       Потом Эрухабен отстранился, но его руки скользнули вниз, взяли Кейла за руки, переплетя пальцы.       — Идём, — сказал он просто, голос его снова стал мягким, но в нём появилась нотка твёрдого намерения. — Сначала — вода. Нужно смыть с себя остатки дня. Весь этот шум, суету, запахи праздника, который уже стал прошлым. Очистить тело, чтобы подготовить его для нового.       Кейл позволил себя вести. Они подошли к источнику. По мере приближения пар становился гуще, влажнее, запах минералов и цветочных ноток — интенсивнее, почти пьянящим. Эрухабен отпустил его руки и начал расстёгивать свою льняную рубашку. Кейл замер, заворожённо наблюдая, как всегда, когда видел Эрухабена обнажённым. Движения дракона были экономичными, лишёнными суеты, исполненными природной грации, которую не могли дать никакие тренировки. Каждая обнажающаяся часть тела — плоский, с чёткими мышцами живот, сильная, широкая грудная клетка, переходящая в мощные, рельефные плечи — казалась высеченной из живого золота и мрамора. Это было тело не просто мужчины, а существа, отточенного веками жизни, магией и собственной силой. Немногочисленные шрамы, бледные и почти незаметные на его золотистой коже, лишь подчёркивали это совершенство, как трещинки на древней, бесценной вазе, свидетельствующие о её подлинности и долгой истории.       Когда рубашка упала бесшумно на пол, Эрухабен пригнулся, чтобы снять брюки и нижнее бельё. Кейл, словно очнувшись от транса, поспешил сделать то же самое, вдруг осознав, что просто стоит и, забыв о приличиях, открыто разглядывает его. Его пальцы дрожали, когда он расстёгивал пуговицы на своих тёмных брюках. Нервы. Да, даже после всего этого времени, после не одного раза, проведённого вместе в близости, это волнение, это сладкое, щемящее чувство в груди и внизу живота не уходило. Оно лишь трансформировалось из робкого, почти пугающего трепета в жгучую, всепоглощающую, почти болезненную нетерпеливость и глубокое, непреодолимое влечение.       Он сбросил свитер, стянул рубашку через голову, наконец, стянул брюки и нижнее бельё, и оказался полностью обнажённым перед Эрухабеном. Относительно прохладный воздух логова на мгновение обдал его кожу, вызвав мурашки и заставив соски напрячься, но тут же его обняло влажное, густое тепло, исходящее от воды. Он стоял, чувствуя на себе тяжёлый, медленный, оценивающий взгляд дракона. Взгляд, который скользил по его телу не как покупатель по товару, а как художник по своей любимой работе, как хранитель по своему самому ценному сокровищу. Он изучал каждую линию, каждую родинку, каждый бледный шрам от старых, уже забытых ран.       — Ты прекрасен, — произнёс Эрухабен наконец, и в его низком, бархатном голосе не было ни капли лести или преувеличения. Была простая, непреложная констатация факта, полная благоговейной уверенности и… собственности. Здоровой, спокойной, глубокой собственности.       Кейл фыркнул, автоматически отводя взгляд в сторону, к сверкающим кристаллам на стене. Его тело было… обычным. Худощавым, но жилистым от постоянных, пусть и нежеланных, тренировок и приключений. Бледная кожа, почти фарфоровая, на которой ярко выделялись тёмно-розовые, чувствительные соски и тёмная линия волос, ведущая от пупка вниз, к уже наполовину эрегированному члену, который начинал тяжелеть и наливаться кровью от одного только этого взгляда. Ничего особенного, ничего выдающегося. Особенно по сравнению с позолоченным совершенством, стоящим перед ним.       — По сравнению с тобой я выгляжу как… как неудачный эскиз, сделанный учеником, — пробормотал он, снова прячась за самоуничижение.       Но сильная, тёплая рука обхватила его подбородок, заставила снова поднять голову и встретиться с этими пылающими золотыми глазами.       — Я запрещаю тебе сравнивать, — сказал Эрухабен строго, и в его глазах вспыхнул настоящий огонь. — Ты — это ты. Кейл Хенитус, человек с древней душой в молодом теле, мой… — он запнулся, слегка сжав челюсть, как будто сдерживая слишком громкое, слишком важное слово, — ...мой человек. И для меня нет, не было и никогда не будет ничего совершеннее, чем то, что ты есть. Понимаешь ли ты это? Хоть как-то, хоть краем души?       Кейл проглотил внезапно образовавшийся в горле комок и кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Понимал ли? Интеллектуально, рационально — да, конечно. Он мог проследить логику, увидеть доказательства в каждом поступке, в каждом взгляде Эрухабена. Но принять это всем своим существом, поверить в это не умом, а каждой клеткой своего тела, унять тот голос внутри, который шептал, что он не достоин, что это ошибка, что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой… это была работа, которую он ещё не завершил. Возможно, она никогда не будет завершена полностью.       Эрухабен, казалось, прочитал эту внутреннюю борьбу в его глазах, в лёгкой дрожи губ, в напряжении мышц шеи. Он вздохнул, смягчил свой строгий взгляд, и, не отпуская подбородка Кейла, наклонился, чтобы поцеловать его. Медленно, глубоко, без спешки и без тени сомнения. Его губы были мягкими, но уверенными. Его язык скользнул между слегка приоткрытых губ Кейла, исследуя, владея, заявляя права. Вкус был знакомым и всегда новым — что-то сладковато-пряное, сама сущность древних сил, могущества и… чего-то бесконечно дорогого. Кейл отдался поцелую, его руки инстинктивно поднялись, вцепились в мощные, горячие плечи дракона, притягивая его ближе, пытаясь стереть и без того ничтожное расстояние между ними. Их обнажённые тела соприкоснулись наконец. Кейл вздрогнул от контраста: его собственная кожа была прохладной, слегка покрытой мурашками, кожа Эрухабена — обжигающе горячей, как раскалённый камень на полуденном солнце, живой и пульсирующей внутренней силой. Твёрдый, крупный, полностью возбуждённый член дракона упёрся ему в бедро, и Кейл почувствовал, как его собственное желание отвечает на этот контакт яркой, болезненной пульсацией в низу живота, как его член напрягся окончательно, прижимаясь к животу Эрухабена.       Поцелуй длился вечность, поглощая время, пространство, мысли. Но закончился он слишком быстро. Эрухабен оторвался, его дыхание, обычно безупречно ровное, было чуть сбившимся, что для него было редкостью и самым красноречивым признаком его собственного возбуждения.       — Вода, — повторил он, хрипло, как будто слово далось ему с трудом. — Иначе мы так и останемся стоять здесь, и все мои приготовления, весь этот настрой окажутся напрасными. А я… я хочу сделать всё правильно... для тебя.       Он развернулся и первым, без тени стеснения, шагнул в озерцо. Вода, казалось, приняла его с радостью, мягко обтекая его сильные ноги, бёдра, торс, скрывая его ниже пояса. Она доходила ему примерно до середины груди. Он обернулся, и в свете кристаллов капли воды сверкали на его золотистой коже, как роса. Он протянул руку Кейлу.       Кейл, всё ещё дрожа от глубины поцелуя и от близости этого невероятного существа, взял протянутую руку и последовал за ним. Первое касание воды было поистине райским. Она была именно тёплой, а не горячей — такой температуры, чтобы мгновенно расслабить каждую мышцу, снять остатки скованности, но не обжечь и не вызвать сонливость. Она была минеральной, плотной, и обволакивала кожу, как жидкий шёлк, как самое нежное прикосновение. Он погрузился по грудь, зажмурился от наслаждения и издал долгий, стонущий, совершенно непроизвольный выдох, который вырвался из самой глубины его лёгких.       — Чёрт возьми, — простонал он, открыв глаза. — Это… это нечто невероятное. Ты определённо знаешь толк в роскоши.       — Это не роскошь, — мягко поправил Эрухабен, отходя к каменному бортику, где стояли флаконы. — Это необходимость. Для существа, чья жизнь измеряется веками, комфорт и восстановление сил — не прихоть, а основа выживания. — Он взял один из стеклянных флаконов, снял пробку и вылил немного густого, янтарного масла себе на ладонь. Аромат мгновенно усилился, заполнив пространство вокруг источника — это был глубокий, тёплый, успокаивающий запах сандала, смешанный с чем-то древесным, дымным и сладковатым, как мёд и ваниль.       Аромат сандала и мёда смешался с влажным паром, создавая густую, почти осязаемую ауру вокруг них. Эрухабен растёр масло между ладонями, чтобы согреть его, и его золотые глаза в полумраке пещеры светились мягким, внутренним светом, как те самые кристаллы на стенах.       — Повернись, — сказал он тихо, но голос его прозвучал как нерушимый закон в тишине логова.       Кейл повиновался безмолвно, повернувшись к нему спиной, положив ладони на гладкий, тёплый камень бортика. Через мгновение большие, намасленные ладони легли на его плечи — нежно, но с неотвратимой твёрдостью. Пальцы Эрухабена, длинные, искусные, с лёгкой шероховатостью от вековых занятий мечом и магией, впились в напряжённые мышцы трапеций. И начался массаж.       Это не было просто растирание. Это был ритуал. Каждое движение было выверенным, осмысленным, направленным на поиск и уничтожение узлов напряжения, скопившихся за долгие недели постоянной бдительности, планирования, жизни в окружении шумной семьи. Эрухабен начал с плеч, разминая их круговыми, глубокими движениями, затем медленно спустился вдоль лопаток, к позвоночнику. Его большие пальцы с точностью находили каждый спазм, каждое зажатое сухожилие. Давление было сильным, иногда граничащим с болью, но той благой, исцеляющей болью, за которой следует волна облегчения.       — Здесь… — Кейл не сдержал тихого стона, когда пальцы наткнулись на особенно жёсткий, каменный узел под его левой лопаткой. — Чёрт… с самого утра ноет. Кажется, ещё когда Раон влетел в мою спальню с криком «С Новым годом!» и прыгнул на кровать, я что-то потянул.       Эрухабен хмыкнул, сосредоточив всё своё внимание на этой точке. Он усилил давление, разминая мышцу кончиками пальцев, затем основанием ладони.       — Он полон энтузиазма, — произнёс дракон, и в его голосе прозвучала знакомая смесь безграничной снисходительности и лёгкого раздражения. — Но его понимание личных границ остаётся… драконьим. В следующий раз скажи мне. Я объясню ему понятие «дверь» и «стук» ещё раз. Более наглядно.       — Не нужно, — пробормотал Кейл, уткнувшись лицом в свои сложенные на бортике руки. Его голос был приглушённым. — Пусть будет собой. Его энтузиазм… он заразителен. И честно говоря, я предпочитаю этот способ пробуждения тихому, почти зловещему появлению Рона с бритвой.       — Твоё определение «заразительного» явно требует серьёзного психологического анализа, если оно включает в себя физические травмы и вторжение в личное пространство, — сухо заметил Эрухабен, но пальцы его стали мягче, превратившись из разминающих в ласкающие. Он закончил с больной мышцей и начал медленно, плавно втирать тёплое масло в кожу Кейла, двигаясь от позвоночника в стороны, по рёбрам, затем вниз, к узкой талии.       Кейл замер, затаив дыхание, когда маслянистые пальцы скользнули по чувствительным бокам, чуть выше линии таза. Прикосновение было настолько интимным, настолько бережным, что по коже снова побежали мурашки, уже не от прохлады, а от нарастающего возбуждения. Его член дрогнул в тёплой воде. Эрухабен, казалось, не замечал этого, продолжая свою методичную работу. Его руки опустились ещё ниже, на верхнюю часть ягодиц Кейла, и начали медленно, круговыми движениями разминать и их.       — Расслабься, — прошептал Эрухабен, его губы почти коснулись мокрой кожи между лопатками Кейла. Дыхание было горячим, влажным. — Ты всё ещё напряжён. Всё ещё ждёшь подвоха. Доверься мне.       Кейл попытался выдохнуть, отпустить контроль. Это было невероятно сложно. Контроль был его второй натурой, щитом, который он выстроил ещё в прошлой жизни и укрепил в этой. Но под упорными, тёплыми руками Эрухабена, под гипнотическим бульканьем воды, под мягким светом кристаллов этот щит начал давать трещины. Он позволил голове упасть ниже, полностью обмяк, отдав вес своего тела рукам дракона и поддержке воды.       Эрухабен почувствовал это изменение, эту капитуляцию. Его руки стали ещё нежнее, почти невесомыми. Он просто гладил теперь, смазывая маслом каждый сантиметр спины, ягодиц, задней поверхности бёдер. Каждое движение было медленным, бесконечно терпеливым, словно у него впереди была целая вечность. И, возможно, так оно и было.       — Эрухабен… — имя сорвалось с губ Кейла, когда пальцы дракона, скользкие от масла, вплотную приблизились к самой интимной зоне, к той скрытой, тугой мышце между ягодиц. Его тело инстинктивно напряглось, защищаясь.       — Тише, — прошептал дракон прямо ему в ухо, подойдя вплотную сзади. Его собственное тело, такое же мокрое, горячее и скользкое, прижалось к спине Кейла всей своей длиной. Кейл почувствовал твёрдый, мощный торс, сильные бёдра и тот самый толстый, горячий член, который упирался теперь ему в ягодичную складку. — Я не причиню тебе боли. Я просто забочусь о тебе, о твоём теле, о твоём удовольствии.       Голос Эрухабена был низким, убедительным, как гипноз. И Кейл сдался. Он издал тихий, сдавленный звук, похожий на рыдание, и расслабил все мышцы, в том числе и те, что сжимались в страхе. Он откинул голову назад, на могучее плечо дракона, и закрыл глаза.       — Хороший мальчик, — похвалил Эрухабен, и в его голосе прозвучала та самая тёплая, одобряющая нотка, которая заставляла Кейла таять изнутри. Его рука, которая до этого лежала на животе Кейла, опустилась ниже, легла плоско на лобок, тёплая ладонь прижалась к коже, пальцы растопырились. Другая рука, смазывающая, ласкающая, продолжала свою работу. Палец, обильно покрытый ароматным, скользким маслом, наконец коснулся самой цели — тугого, нервного мышечного кольца.       Кейл вздрогнул, но на этот раз не отпрянул, а, наоборот, слегка подался назад, навстречу прикосновению. Это было доверие в чистом виде.       — Дыши, — напомнил Эрухабен, его собственное дыхание стало чуть более частым. — Вдохни… и выдохни.       Кейл послушно сделал глубокий вдох, и в момент выдоха палец Эрухабена начал медленное, неумолимое, но бесконечно нежное вторжение. Боли не было. Было только странное, непривычное ощущение растяжения, давления, заполнения. Палец скользил внутрь легко, благодаря маслу и полной релаксации Кейла. Когда он погрузился полностью до основания, Кейл издал долгий, дрожащий выдох. Его внутренние мышцы сжались вокруг незваного гостя, но это было скорее рефлекторное, чем защитное движение.       — Хорошо? — тихо, с тенью беспокойства спросил Эрухабен. Он не двигался, давая Кейлу время привыкнуть к ощущению.       — Да… — выдохнул Кейл. Голос его был хриплым, чужим. — Да, просто… странно. Но не плохо.       — Подожди немного, — прошептал Эрухабен и начал двигать пальцем. Медленно, плавно, не вынимая его полностью, а как бы массируя изнутри, исследуя внутреннее пространство. Его движения были уверенными, знающими. Он искал. И вскоре нашёл.       Когда подушечка его пальца скользнула по небольшой, слегка выпуклой области внутри, Кейл взвыл. Это был не стон, а именно короткий, обрывающийся выкрик, который эхом отразился от стен пещеры. Его тело выгнулось дугой, как от удара током, член дёрнулся, и из головки выступила обильная прозрачная капля, тут же смытая водой. Волна чистого, нефильтрованного удовольствия, острого и ослепительного, пронзила его от самого копчика до макушки.       — Вот она, — пробормотал Эрухабен, и в его голосе прозвучало глубокое удовлетворение, почти торжество. Он снова нажал на ту же точку, на простату, на этот скрытый узел наслаждения, и снова Кейл застонал, его ноги подкосились, и он бы упал, если бы не сильные руки, державшие его. — Ты так отзывчив. Так невероятно чувствителен. Ты прекрасен, когда теряешь контроль.       Он продолжил массировать эту точку изнутри, методично, неспешно, с той же бесконечной нежностью, в то время как его другая рука наконец сдвинулась с лобка Кейла и опустилась ниже, обхватив его полностью эрегированный, твёрдый как камень член. Большая, сильная, мокрая и скользкая рука обхватила горячую плоть и начала медленно, в такт движениям пальца внутри, двигаться вверх-вниз.       Кейл потерял дар речи. Ощущения накрыли его с головой, волна за волной, каждая сильнее предыдущей. Это не было просто физическим стимулированием. Каждое движение Эрухабена, каждое прикосновение изнутри и снаружи было словно произнесённым вслух словом из языка, который он только начинал понимать. Языка полного принятия, поклонения, обладания и отдачи одновременно. И Эрухабен отдавал ему всё своё внимание, весь свой навык, всю свою сосредоточенность, а взамен требовал только одного — позволить это сделать.       Кейл не мог ничего дать взамен, кроме своих стонов, срывающихся, бесконтрольных, кроме дрожи своего тела, кроме полного, безоговорочного подчинения этому нарастающему блаженству. Его мир сузился до тёплой воды вокруг, до горячего тела сзади, до руки на его члене и пальца внутри него, до низкого, успокаивающего голоса, шепчущего что-то на ухо на том древнем, драконьем наречии.       Он был близок. Невероятно близок. Ощущения складывались в единый, невыносимо интенсивный сигнал, поднимающийся из самой глубины его таза, из того места, где палец Эрухабена продолжал своё волшебство. Предчувствие оргазма, медленного, глубокого, совсем не такого, как от простой мастурбации, разливалось по всему телу, заставляя пальцы судорожно сжимать камень бортика.       — Эру… ах… я… я не могу… — он попытался предупредить, но слова рассыпались на бессвязные слоги.       — Знаю, Кейл, знаю, — прошептал Эрухабен, и его движения стали чуть быстрее, увереннее, но не грубее. Всё так же нежно, всё так же бережно. Рука на члене заскользила с идеальной смазкой воды и собственного сока Кейла. Палец внутри продолжал свой целебный и возбуждающий массаж. — Отдайся.       И Кейл отдался. Оргазм накрыл его не взрывом, а долгой, бесконечной, разливающейся волной экстаза. Она началась глубоко внутри, в той точке, которую стимулировал Эрухабен, и волнами расходилась по всему телу, вымывая всё — все остатки мыслей, все страхи, всю усталость, всё напряжение. Он не кричал — он стонал, долго, прерывисто, почти рыдая, его тело билось в слабых, неконтролируемых судорогах наслаждения. Семя вырывалось из него горячими, густыми толчками, растворяясь в тёплой воде источника, смешиваясь с её минеральной чистотой.       Эрухабен держал его всё это время, не прекращая медленных, успокаивающих движений, пока последние, долгие спазмы не отпустили Кейла, и он не обмяк полностью, повиснув на сильных руках дракона, безвольный, опустошённый, абсолютно блаженный. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, сердце колотилось где-то в горле.       Он чувствовал, как Эрухабен осторожно, медленно вынимает свой палец, как продолжает просто держать его, одной рукой обхватив за грудь, прижимая к себе, а другой гладя по животу, по бёдрам, шепча что-то неразборчивое, ласковое, успокаивающее. Слова были на том же древнем языке, но интонация была понятна без перевода: «Всё хорошо», «Ты в безопасности», «Ты молодец», «Я здесь».       Прошло несколько минут, может, целая вечность, прежде чем Кейл смог пошевелить языком и собрать мысли в кучку.       — Чёрт… — выдохнул он хрипло, его голос был сорванным. — Это… это было нечестно.       За его спиной Эрухабен тихо рассмеялся, и смех этот вибрировал у него в груди, передаваясь Кейлу.       — Что нечестного? Я просто заботился о тебе.       — Ты… ты довёл меня до такого, даже не… — пробормотал Кейл, пытаясь обернуться. Его тело не слушалось, было ватным.       Эрухабен помог ему повернуться, поддерживая под руки. Его золотые глаза сияли в полумраке, отражая мерцание воды. В них была любовь, смешанная с лёгким торжеством и глубокой нежностью.       — Я сказал: сначала вода. А потом… — он сделал паузу, и его взгляд стал томным, обещающим, — потом будет всё остальное. Это был всего лишь аперитив, моя душа. Чтобы настроить твоё тело на правильный лад.       Он вытер Кейла большой, мягкой губкой из люффы, смывая с него остатки масла и семени, движениями такими же бережными, как если бы он мыл хрупкую, бесценную реликвию. Потом помог ему выйти из воды. Тёплый, сухой воздух логова обнял его кожу, заставив снова покрыться мурашками. Эрухабен тут же накинул на него огромный, невероятно мягкий халат из тёмно-бордового бархата.       — Сиди, отдохни, — мягко приказал он, усаживая Кейла на край тёплого каменного возвышения у гнезда. Сам же подошёл к столику, налил в две хрустальные рюмки тёмно-рубиновой жидкости и принёс одну Кейлу.       Кейл взял рюмку, его пальцы всё ещё слегка дрожали. Он поднёс её к носу, понюхал. Аромат был сложным, опьяняющим — спелые тёмные ягоды, возможно, ежевика и черника, пряности, которые он не мог опознать, что-то древесное, как дубовая кора, и… магия. Чистая, древняя, мягкая магия, которая щекотала ноздри и сулила необычные ощущения.       — Что это? — спросил он, прищурив глаза.       — Настой на ягодах лунного шиповника, — пояснил Эрухабен, присаживаясь рядом с ним, его бедро коснулось бедра Кейла через тонкую ткань халата. — Они растут только на северных, затенённых склонах этой горы и цветут раз в сто лет при полной луне. Я собрал их… давно. Добавил несколько трав и кореньев, которые усиливают восприятие, обостряют чувства. Делают кожу более восприимчивой к прикосновениям, ум — более открытым к ощущениям, но не затуманивают его. Это не опьяняющий напиток. Это… катализатор опыта.       Кейл поднял бровь, глядя на рубиновую жидкость.       — Афродизиак?       — Скорее ключ, — поправил Эрухабен, пригубив из своей рюмки. Его глаза сверкнули в полумраке. — Ключ к тому, чтобы ни одно наше прикосновение в эту ночь не прошло незамеченным. Чтобы каждый вздох, каждый шёпот, каждый стук сердца был услышан и прочувствован до конца.       Кейл кивнул и выпил. Напиток был тёплым, почти горячим, сладким, с глубокой, приятной горчинкой на послевкусии. Он пошёл вглубь, разнося по телу новое, ленивое, глубокое тепло, отличное от тепла воды или огня. И почти сразу он почувствовал эффект. Его кожа, уже гиперчувствительная после оргазма и массажа, стала словно ещё тоньше, ещё более живой. Он чувствовал каждую ниточку бархата халата на себе, каждое дуновение воздуха от движения Эрухабена, как ласку. Звуки — тихое потрескивание где-то в глубине пещеры, лёгкий плеск воды — стали ярче, чётче. Запахи заполнили всё его существо: сандал, мокрый камень, их собственные тела.       Они сидели молча, допивая свой напиток. Тишина снова была наполненной, но теперь она была сладкой, ожидающей. Эрухабен забрал пустые рюмки, поставил их на столик, а затем подошёл к свечам. Щёлчок пальцев — и на кончиках его пальцев вспыхнуло маленькое, золотое пламя. Он зажёг одну свечу, затем другую, третью. Золотистый свет свечей играл на его обнажённом теле, подчёркивая рельеф мышц, похожих на скульптуру из тёплого мрамора. Он не вернулся к Кейлу сразу. Вместо этого он подошёл к одному из встроенных в скалу сундуков, открыл его крышку, извлекая оттуда нечто, завёрнутое в мягкую чёрную ткань.       Кейл, всё ещё закутанный в бархат, с интересом наблюдал, как дракон возвращается, держа в руках продолговатый свёрток. Небольшой, но, судя по тому, как Эрухабен держал его, тяжёлый.       — Ты уже подарил мне часы, — тихо напомнил Кейл, его голос был хрипловат от выпитого напитка и предыдущих ощущений. — И это было… достаточно.       — Часы были для тебя как Кейла Хенитуса, человека, который вечно считает время до следующего покоя, — произнёс Эрухабен, садясь рядом с ним на край гнезда. Бедро к бедру. Тепло от его тела было почти обжигающим. — Это… для тебя как... для моего... — Он запнулся, но не стал продолжать, положив свёрток на колени Кейла. — Открой.       Кейл развернул ткань. Внутри лежал браслет. Но не просто браслет. Это была широкая манжета из светлой золотистой кожи, удивительно мягкой на ощупь. На внешней стороне были закреплены тонкие, изящные пластины матового золота, образующие сложный, переплетающийся узор, напоминающий то ли драконью чешую, то ли корни древнего дерева. В самом центре, в обрамлении того же золота, был вправлен небольшой, но идеально огранённый камень. Он был не одного цвета. Он переливался, меняя оттенки от глубокого янтарного до тёмно-вишнёвого, в зависимости от того, как на него падал свет, а в самой его сердцевине мерцал крошечный, подобный звезде, огонёк. Он напоминал застывшую каплю драконьей крови, смешанной с золотым сиянием.       — Это… — Кейл не нашёл слов. Он коснулся камня подушечкой пальца. Камень был тёплым.       — Кожа с моего брюха, с той самой чешуи, что защищает самое уязвимое, — тихо сказал Эрухабен. Кейл вздрогнул, осознав, что трогает часть самого дракона. — Золото обработано в моём дыхании. А камень… это слеза. Та самая, единственная, что была пролита за тысячу лет. Не от боли, а от… осознания. Осознания того, что одиночество закончилось.       Кейл поднял на него глаза. В его собственном горле стоял ком.       — Эрухабен…       — Это не украшение, — продолжил дракон, его голос был низким, ровным, но в нём вибрировала бездонная глубина чувств. — Это связь. Пока он на тебе, я буду чувствовать твой пульс. Твоё сильное, упрямое, живое сердце. Где бы ты ни был. А ты… если сосредоточишься, сможешь почувствовать моё присутствие. И мою… заботу.       Он взял браслет из дрожащих рук Кейла, расстегнул незаметный замочек и обхватил им его левое запястье. Кожаная манжета идеально села, облегая, но не сдавливая. В момент, когда замочек щёлкнул, Кейл почувствовал странный, тёплый толчок — будто по его венам пробежала не кровь, а чистая, золотая энергия. Он посмотрел на браслет, на мерцающий камень, и что-то в нём окончательно сломалось и встало на свои места.       — Я не знаю, что сказать, — прошептал он.       — Тогда не говори, — ответил Эрухабен и поцеловал его. Сначала нежно, благодарно, а потом всё глубже, жадно. Его руки скользнули под бархатный халат, коснулись обнажённых боков Кейла.       Этот поцелуй перешёл в другой, затем в третий. Они сползли с возвышения, погружаясь в мягкую пучину подушек и мехов гнезда. Бархатный халат слетел с Кейла. Теперь они оба были обнажены, их тела переплетались в золотистом свете свечей.       Эрухабен лежал на боку, опираясь на локоть, и его свободная рука неспешно исследовала Кейла. Он начал с лица: провёл большим пальцем по линии брови, по скуле, по губам, заставив Кейла приоткрыть рот и прикусить палец. Потом спустился к шее, к ключицам, задержался на груди. Он круговыми движениями ладони растирал нежную кожу над сердцем, а затем взял между пальцев один из тёмно-розовых, напряжённых сосков Кейла.       Кейл вздохнул, выгнув спину. Чувствительность, обострённая напитком, была невероятной. Каждое прикосновение отзывалось эхом глубоко внизу живота.       — Ты так реагируешь на самые простые прикосновения, — прошептал Эрухабен, наблюдая, как сосок набухает и твердеет под его пальцами. Он наклонился и заменил пальцы губами.       Горячий, влажный рот обхватил сосок, язык закрутился вокруг него, а затем Эрухабен слегка прикусил. Кейл вскрикнул, вцепившись пальцами в его золотые волосы. Боль была острой, сладкой, переходящей в волну жгучего удовольствия.       — Да… вот так… — прошептал Кейл, его голос был прерывистым.       Эрухабен переключился на другой сосок, уделяя ему такое же пристальное, почти научное внимание. Он ласкал, покусывал, засасывал, пока Кейл не застонал, беспомощно извиваясь под ним. Его член, твёрдый и тяжёлый, лежал на животе, подрагивая при каждом укусе.       Потом Эрухабен оторвался, его губы блестели. Он посмотрел на Кейла тяжёлым, тёмным взглядом.       — Перевернись на живот, — сказал он мягко, но так, что спорить было невозможно.       Кейл, почти в трансе, повиновался. Он перевернулся, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую солнцем и Эрухабеном. Он чувствовал, как дракон устраивается между его раздвинутых ног, как его большие, горячие руки легли на ягодицы. Сначала просто лежали, согревая. Потом начали массировать, разминая мышцы, растягивая их. Пальцы скользили по внутренней поверхности бёдер, так близко к самым чувствительным местам, но не касаясь их, доводя до исступления одним лишь ожиданием.       — Эрухабен… — простонал Кейл в подушку.       — Терпение, — послышался ответ. И затем Кейл почувствовал не пальцы, а нечто другое. Горячее, влажное, невероятно мягкое. Язык.       Эрухабен медленно, с наслаждением провёл широкой полосой языка от мошонки вверх, по промежности, к самому входу. Кейл вздрогнул всем телом, издав удушливый звук.       — Чёрт! Ты… языком?..       — Ммм, — был единственный ответ, и язык повторил движение, на этот раз более целенаправленно, задерживаясь на тугом мышечном кольце, нажимая, но не проникая. Ощущение было сногсшибательным. Грубое, интимное, невероятно откровенное. Тёплая влага, нежная шершавость языка, абсолютная беззащитность позы. Кейл застонал, сжимая подушку в кулаках. Его бёдра сами приподнялись, предлагая себя.       Эрухабен принял приглашение. Он перестал церемониться. Его язык стал более настойчивым, он водил им кругами, затем нажал сильнее, пытаясь проникнуть внутрь. Кейл, уже подготовленный ранее пальцем, поддался. Ощущение, когда кончик языка скользнул внутрь, было абсолютно новым, шокирующим и невероятно возбуждающим. Это была какая-то первобытная, животная ласка, и она сводила с ума.       — Да… вот так… пожалуйста… — бормотал Кейл, его слова тонули в ткани. Он чувствовал, как его внутренности реагируют на это вторжение, сжимаясь, пытаясь удержать эту тёплую, подвижную плоть. Эрухабен работал языком упорно, методично, то проникая неглубоко, то широко облизывая всё вокруг, то снова фокусируясь на самом чувствительном месте.       Прошло несколько минут этого сладкого безумия. Кейл был на грани, его тело дрожало от нарастающего, но другого, не генитального возбуждения. Это было возбуждение от самой ситуации, от абсолютной власти, которую Эрухабен над ним имел в этот момент, и от его добровольной капитуляции.       Наконец Эрухабен отстранился. Кейл услышал, как он отёрся, затем почувствовал, как на его разогретую, влажную кожу капает что-то прохладное и скользкое. Масло. Эрухабен вылил его прямо ему на ягодицы и на промежность, а затем начал втирать пальцами. Его движения были уже не такими нежными. Они были целеустремлёнными, готовящими.       Один смазанный палец легко вошёл внутрь, почти без сопротивления. Потом второй. Эрухабен растягивал его, готовя, но теперь его движения были быстрее, увереннее. Он знал, что Кейл готов. Он знал его тело лучше, чем тот сам.       — Эрухабен… — Кейл повернул голову, глядя на него через плечо. Дракон стоял на коленях между его ног, его член, толстый и грозный, был обильно смазан маслом. В свете свечей на нём блестели капли. — Я хочу видеть, как ты это делаешь.       Эрухабен поднял бровь.       — Что именно?       — Покажи, как ты себя трогаешь. Когда думаешь обо мне, — голос Кейла был низким, хриплым от желания. Он знал, что это заведёт Эрухабена, даже если тот будет делать вид, что нет.       Эрухабен замер, его глаза сузились. В них промелькнула тень того самого внутреннего раздражения — не на Кейла, а на ситуацию, на эту просьбу, которая выводила его из роли заботливого любовника в роль объекта вожделения. Но он не отказал. Медленно, не отрывая взгляда от Кейла, он обхватил свою толстую, блестящую от масла длину широкой ладонью и провёл от основания до головки один раз, затем ещё. Его движения были медленными, демонстративными. Мускулы на его животе и руке играли под кожей.       — Доволен? — его голос звучал чуть резче обычного.       — Очень, — прошептал Кейл, зачарованно наблюдая. Видеть этого могущественного дракона, мастурбирующего перед ним, было сильнейшим афродизиаком. — Теперь… войди в меня.       Эрухабен перестал трогать себя. Он наклонился вперёд, прижавшись телом к спине Кейла. Его губы коснулись уха.       — Ты испорченный, требовательный человек, — прошептал он, но в его тоне не было осуждения, а только тёплое, смущённое возбуждение.       — Ты сделал меня таким, — парировал Кейл. — Теперь неси ответственность.       Эрухабен издал что-то вроде рычания и выпрямился. Он взял себя в руку, направил головку к всё ещё растянутому вхождению двух пальцев. Он убрал пальцы, заменив их тупым, широким наконечником своего члена. Давление было мгновенным и неумолимым.       — Дыши, — приказал Эрухабен, и его голос звучал уже не так ровно.       Кейл вдохнул полной грудью — и на выдохе Эрухабен начал входить.       Это было совсем не так, как обычное медленное вхождение на боку. Это был прямой, мощный напор сверху. Чувство растяжения, заполнения было интенсивнее, острее. Кейл вскрикнул, впиваясь пальцами в простыни. Эрухабен не останавливался. Он входил глубоко, методично, сантиметр за сантиметром, пока его бёдра не прижались к ягодицам Кейла, а низ живота Кейла не выгнулся от ощущения невероятной полноты. Он был забит до предела.       Оба замерли на мгновение, привыкая. Кейл чувствовал каждый пульсирующий сосуд в члене Эрухабена внутри себя. Чувствовал его горячее, тяжёлое тело, придавившее его к постели. Чувствовал его дыхание у себя на затылке.       — Двигайся, — прошептал Кейл, когда смог говорить. — Пожалуйста.       Эрухабен застонал — низкий, глубокий, драконий звук — и начал двигаться. Сначала медленно, вынимая почти полностью и затем входя снова. Каждый толчок был глубоким, точным, заставляющим Кейла ползти вперёд по постели. Звук их тел, шлёпающих по мокрой от масла и пота коже, заполнил пещеру, смешавшись с тяжёлым дыханием.       Движения Эрухабена были не просто толчками. Это был медленный, неумолимый ритм, полный силы и абсолютного контроля. Каждый раз, когда он выходил почти полностью, холодок воздуха касался растянутого входа Кейла, заставляя его содрогаться в предвкушении следующего глубокого, заполняющего толчка. А затем он входил снова — широко, глубоко, точно, заставляя Кейла издавать прерывистые, захлёбывающиеся стоны в подушку.       Эрухабен наклонился вперёд, перенеся часть веса на руки, поставленные по бокам от плеч Кейла. Его живот и грудь прижались к потной спине Кейла, а губы нашли его ухо.       — Ты принимаешь меня так хорошо, — прошептал он, и его голос, низкий и густой от наслаждения, вибрировал прямо у Кейла в костях. — Каждый раз. Как будто твоё тело создано только для меня.       Кейл, с лицом, уткнутым в подушку, мог только кряхтеть и пытаться дышать. Ощущение было слишком интенсивным, слишком всепоглощающим. Каждое движение било точно по его простате, рассылая взрывы звёздного света под веками. Его собственный член, зажатый между его животом и мягкой тканью матраса, был твёрд как камень и болезненно чувствителен. Он тёрся о ткань при каждом толчке, и этого трения, такого грубого и прямого, едва хватало, чтобы держать его на грани, но не давать перейти её.       — Медленнее… — выдохнул Кейл, хотя на самом деле хотел прямо противоположного. Он хотел, чтобы его разнесли в щепки. Но просить об этом напрямую было… слишком уязвимо. Лучше провоцировать.       Эрухабен послушно замедлил темп, почти до остановки. Он начал двигаться едва заметными, покачивающими движениями бёдер, втирая себя вглубь Кейла с невыносимой, сладкой медлительностью.       — Так лучше? — спросил он, и в его голосе была плохо скрываемая усмешка. Он знал эту игру.       — Скучно, — пробормотал Кейл, кусая подушку. Его тело, однако, предательски выгнулось навстречу этому медленному трению, внутренние мышцы сжались, пытаясь удержать член внутри. — Ты… будто бабушка на качелях. Может, уснёшь там сверху?       Он почувствовал, как мышцы на торсе и плечах Эрухабена над его собственным телом напряглись на секунду. Тихие, сдержанные, внутренние искры раздражения. Но голос дракона остался спокойным, даже ласковым.       — Если тебе скучно, мы можем остановиться, — прошептал он, сделав вид, что начинает выходить.       — Не смей! — вырвалось у Кейла мгновенно, и он сам засмеялся, захлёбываясь. — Чёрт… ладно. Делай как знаешь.       Эрухабен не стал ускоряться. Вместо этого он изменил угол. Он приподнял бёдра Кейла чуть выше, подложив под его таз пару плотных подушек. И тогда, с новым, более удобным доступом, он возобновил свои медленные, глубокие толчки, но теперь каждый из них бил прямо по тому самому чувствительному месту внутри с хирургической точностью.       Кейл закричал. Громко, бесстыдно, его крик отразился от каменных стен логова. Его тело затряслось в серии мелких, непроизвольных судорог. Удовольствие было настолько острым, что граничило с болью.       — Вот… вот оно… — он выдохнул, и слёзы выступили у него на глазах от переизбытка чувств.       — Я знаю, — просто сказал Эрухабен, и в его голосе наконец прозвучало глубокое, тёмное удовлетворение. Он продолжал свою методичную работу, наблюдая, как тело под ним разваливается на части от наслаждения. Его собственное дыхание стало более частым, на лбу выступил пот.       Он снова наклонился, слившись с Кейлом всей грудью, и одна его рука скользнула под телом Кейла. Он нашёл его член, горячий, мокрый от предэякулята и трения о простыни, и обхватил его. Его движения были идеально синхронизированы — толчок сзади, плавное движение рукой спереди. Двойная стимуляция, абсолютная, безжалостная.       Кейл потерял всякую связь с реальностью. Он был просто сосудом для ощущений, для этого невыносимого, чертовского напряжения, которое росло в его тазу, в животе, растекалось по всему телу. Он что-то бормотал, бессвязные обрывки фраз, мольбы.       — Эру… я не могу… это слишком…       — Можешь, — настаивал дракон, и его голос был как якорь в море безумия. — Кончай, когда захочешь.       Но Кейл не хотел, чтобы это заканчивалось. Он хотел, чтобы это длилось вечно. Это странное, парадоксальное состояние — где каждая клетка кричала о необходимости разрядки, а дух цеплялся за это экстатическое мучение. Он начал отталкиваться назад, навстречу толчкам, стараясь принять его ещё глубже, ещё полнее.       Эрухабен застонал, и этот звук был полон такой первобытной страсти, что по спине Кейла пробежали мурашки. Его контроль начал давать трещины. Толчки стали чуть менее размеренными, чуть более резкими, хотя всё ещё оставались в рамках той нежности, которую он для себя установил.       — Кейл… — его имя, произнесённое этим срывающимся голосом, было лучшим признанием. — Я…       — Внутри, — прервал его Кейл, оборачиваясь настолько, насколько мог, чтобы встретиться с его взглядом. Его глаза были затуманены, губы опухшие. — Оставь всё внутри. Я хочу чувствовать это.       Это было последней каплей. Эрухабен издал низкий, сдавленный рёв, вцепился зубами в мышцу между шеей и плечом Кейла — не кусая до крови, а просто фиксируясь, как якорем, — и его тело напряглось в последней, мощной серии толчков. Кейл почувствовал, как внутри него разливается волна горячей жидкости, пульсирующая, обильная, заполняющая его. Это ощущение, вместе с непрекращающимися движениями руки Эрухабена на его члене, сбросило его с обрыва.       Его собственный оргазм нахлынул тише, но глубже, чем предыдущий. Это было долгое, выжимающее изнутри извержение, которое казалось бесконечным. Он кричал, но уже беззвучно, его тело билось в слабых конвульсиях, полностью опустошённое, выпотрошенное до самого дна.       Они замерли. Двое тел, мокрых, дрожащих, сплетённых воедино. Тяжёлое дыхание Эрухабена в его ухе. Горячее семя, медленно вытекающее из него. Невыносимая нежность и полнейшая опустошённость.       Эрухабен осторожно, очень медленно вышел из него и рухнул рядом, на спину, закинув руку на лоб. Его грудь вздымалась. Кейл не мог пошевелиться. Он лежал лицом вниз, чувствуя, как по его внутренней поверхности бедра стекают тёплые капли.       Прошло несколько минут в полной тишине, нарушаемой только их постепенно успокаивающимся дыханием. Первым заговорил Эрухабен, его голос был хриплым, уставшим.       — Нужно в воду. Сейчас.       Он поднялся с неожиданной лёгкостью, подхватил Кейла на руки, несмотря на слабый, беспомощный протест: «Я сам…», и отнёс его к источнику. Вода, всё ещё тёплая, приняла их с благодарностью. Эрухабен, не отпуская Кейла, сел на каменное сиденье на дне, усадив его к себе на колени, спиной к своей груди. Он взял губку и начал мыть его. Медленно, тщательно, смывая пот, масло, сперму. Каждое движение было заботливым, почти материнским.       Кейл обмяк в его руках, позволяя делать что угодно. Его тело было тяжёлым, разбитым, а ум — пустым и мирным.       — Ты ещё зол на меня? — пробормотал он, глядя на пар, поднимающийся над водой.       — Я не был зол, — возразил Эрухабен, промывая его плечо, где остались красные следы от его зубов. — Я был… слегка раздражён. Ты знаешь, как вывести меня из равновесия.       — Только так ты перестаёшь быть слишком правильным, — улыбнулся Кейл, хотя его и не было видно.       — Я не «правильный». Я просто не хочу причинять тебе боль.       — А я не хочу, чтобы ты себя сдерживал.       Эрухабен вздохнул, обхватив его руками за талию и прижимая к себе.       — Это… сложно. Видеть тебя таким… открытым, уязвимым. Инстинкты кричат одно, а разум… а сердце говорит другое.       — Послушай своё сердце, — прошептал Кейл, закрывая глаза. — А потом добавь чуть-чуть от инстинктов для остроты.       Эрухабен тихо рассмеялся, и смех этот зазвучал прямо у него в груди.       — Неисправимый.       Они сидели в воде, пока их кожа не сморщилась, а мускулы не стали мягкими и податливыми. Потом Эрухабен вытер Кейла насухо огромным полотенцем, укутал его в свежий, сухой халат и уложил в чистое, не заляпанное место в гнезде. Сам прилёг рядом, натянув на бёдра лёгкую простыню.       Кейл перевернулся на бок, чтобы смотреть на него. При свете догорающих свечей профиль Эрухабена казался вырезанным из древнего золота.       — Спасибо, — снова сказал Кейл, но на этот раз за всё. За браслет на запястье, который тихо пульсировал тёплым ритмом. За эту ночь. За терпение. За нежность, которую тот не сломал, даже когда Кейл изо всех сил старался её поколебать.       Эрухабен повернул голову, его золотые глаза в полумраке были похожи на светлячков.       — Спи, — сказал он просто. — Я здесь.       И Кейл, впервые за долгое время, не думая о завтрашнем дне, закрыл глаза и погрузился в сон. Сон Кейла был глубоким и без сновидным, как погружение в тёплые, бархатные воды забвения. Но даже в этой бездне его сознание улавливало якорь — тёплое, тяжёлое присутствие рядом, ровный, мощный ритм чужого сердца, который постепенно становился фоном его собственного покоя.       Он проснулся от ощущения, а не от звука. От лёгкого, едва уловимого движения пальцев в его волосах. Кейл не открыл глаза сразу, позволив сознанию медленно всплывать из глубин сна. Он лежал на боку, все ещё завернутый в мягкий халат, прижатый спиной к горячей, обнажённой груди Эрухабена. Одна мощная рука дракона лежала на его талии, другая — медленно, рассеянно перебирала пряди его рыжих волос. Было тихо. Даже вода в источнике не булькала. Свечи давно догорели, и логово освещалось теперь только тем мягким, внутренним светом, что исходил от кристаллов и золотых прожилок в стенах. Свет был приглушённым, рассветным, хотя здесь, под землёй, рассвета быть не могло.       — Я знаю, что ты не спишь, — тихо произнёс Эрухабен. Его голос, низкий и немного сонный, прозвучал прямо у него над головой.       Кейл промычал что-то неразборчивое и наконец открыл глаза. Он увидел ближайшую стену, переливы света в аметистах. Повернул голову, уткнувшись носом в подушку, пахнущую теперь ими обоими.       — Который час?       — На поверхности, полагаю, раннее утро. Первый день нового года, — ответил Эрухабен, не прекращая движений рукой в его волосах. — Ещё несколько часов, и поместье проснётся. Раон начнёт проверять снежные покровы, Хонг — выпрашивать завтрак, Он — составлять расписание на день, а Рон с Бикросом — наводить порядок в последствиях вчерашнего пира.       — А Чхве Хан? — лениво поинтересовался Кейл.       — Чхве Хан, скорее всего, уже час как тренируется во дворе, — в голосе Эрухабена послышалась тёплая усмешка. — Некоторые привычки неистребимы.       Кейл вздохнул, прижимаясь спиной к теплу за спиной. Мысль о возвращении в этот милый, невыносимый хаос вызывала у него не раздражение, а странное, спокойное чувство предвкушения. Он был частью этого. И этот человек, обнимающий его сейчас, тоже был частью этого. Его самой важной, сокровенной частью.       — Нам нужно возвращаться? — спросил он, хотя уже знал ответ.       — Не сразу. Есть время, — Эрухабен опустил голову, и его губы коснулись макушки Кейла. Это был поцелуй-пометка, простой и нежный. — Ты… как себя чувствуешь?       Кейл прислушался к своему телу. Приятная тяжесть в мышцах, лёгкая чувствительность в определённых местах, глубокая, блаженная расслабленность. И тёплый, чуть вибрирующий браслет на запястье.       — Целый. Нет, больше, чем целый. Переполненный. В хорошем смысле.       — Я рад, — просто сказал Эрухабен.       Они снова замолчали. Тишина логова была другой, не ночной, а утренней — чистой, отдохнувшей, наполненной потенциалом нового дня. Кейл смотрел на браслет на своём запястье. Камень в нём мерцал ровным, тёплым светом, синхронно с его собственным пульсом. И если он сосредотачивался, то мог уловить второй ритм — более медленный, более мощный, как далёкий гул подземных пластов. Сердцебиение дракона.       — Спасибо за это, — прошептал Кейл, касаясь камня.       — Не за что, — Эрухабен обнял его крепче. — Это… напоминание для нас обоих.       Он помолчал, а затем добавил, и в его голосе прокралась редкая неуверенность:       — Вчера… я не был слишком… эмоциональным?       Кейл фыркнул.       — Ты спрашиваешь об этом после того, как полчаса лизал мою задницу, как будто это был изысканный десерт?       Наступила короткая пауза, а затем Эрухабен тихо рассмеялся, и его смех заставил всё тело Кейла вибрировать.       — Ты прав. Глупый вопрос. Но я имел в виду… позже. Когда я…       — Когда ты трахал меня так, что я почти забыл собственное имя? — закончил Кейл, нарочито грубо, чтобы скрыть, как его щёки горят. — Это было идеально. Перестань сомневаться. Если бы я хотел нежнее, я бы сказал. Если бы я хотел грубее… — он сделал паузу.       — Ты бы стал подначивать меня, как это делал, — спокойно закончил Эрухабен. Он всё понимал. — И я бы тебя не послушал. Потому что я знаю, что для тебя лучше в тот конкретный момент. Даже если твой извращённый разум с этим не согласен.       — Мой разум не извращённый, он… творческий, — парировал Кейл, но улыбка прозвучала в его голосе.       — Назови это как хочешь, но суть не поменяется, — Эрухабен поцеловал его в висок. — И да, я раздражаюсь. Мне хочется дать тебе то, о чём ты просишь таким косым путём. Заставить тебя замолчать более действенным способом. Но… — он вздохнул. — Видеть, как ты растворяешься от простой, медленной нежности… это наркотик, Кейл. От которого я не хочу отказываться. Ты позволяешь себе быть уязвимым так редко. Для меня это дороже любой грубой страсти.       Кейл ничего не ответил. Слова застряли у него в горле. Он просто перевернулся в объятиях, лицом к Эрухабену, и прижался лбом к его груди, слушая этот уверенный, древний стук сердца. Это был ответ. Самый честный.       Эрухабен принял его молчание, обняв и прикрыв ладонью его затылок. Они лежали так, и время текло мимо.       Потом дракон осторожно освободился.       — Подожди тут, — сказал он, поднимаясь с ложа. Его тело в полумраке было похоже на ожившую статую бога. Он направился к кухонной нише.       Кейл, лениво опершись на локоть, наблюдал, как Эрухабен, совершенно естественно, голый, занимается простыми бытовыми делами. Он разжёг магическим жестом угли в маленьком очаге, поставил на жаровню небольшой медный чайник, достал две простые глиняные чашки. Через несколько минут по логову поплыл аромат травяного чая — мятный, с нотками малины и чего-то пряного.       Эрухабен вернулся с двумя дымящимися чашками, сел на край гнезда и протянул одну Кейлу. Тот принял её, согревая ладони о шершавую глину.       — У тебя тут целое хозяйство, — заметил он, делая маленький глоток. Напиток был идеальной температуры и невероятно вкусным.       — Иногда я провожу здесь дни, — признался Эрухабен, глядя в свою чашку. — Раньше — чтобы побыть одному. Теперь… чтобы, когда мы приходим сюда, всё было готово.       Кейл посмотрел на него, на эту могущественную, древнюю, бесконечно сложную сущность, которая варила для него чай в пещере, усыпанной золотом. И его переполнила такая волна нежности и чего-то большего, что он едва мог дышать.       — Ты самый странный дракон во всех мирах, — сказал он, и голос его дрогнул.       — А ты — самый раздражающий человек, — парировал Эрухабен, но золотые глаза мягко светились. — И самый важный.       Они допили чай в тишине, которая уже не была ни напряжённой, ни ожидающей. Она была мирной, домашней.       Потом пришло время одеваться. Их одежда, свёрнутая комком, лежала на каменной скамье. Они одевались не спеша, в молчаливом согласии. Кейл с сожалением снял бархатный халат, но, касаясь рубашки, чувствовал на запястье тёплое напоминание.       Когда они были готовы, Эрухабен снова взял его за руку.       — Возвращаемся в хаос, — сказал он, и в его голосе не было сожаления, только спокойная решимость.       — Возвращаемся домой, — поправил Кейл.       Пространство вокруг них снова сжалось, задрожало золотыми искрами. Последнее, что увидел Кейл, — это мерцание кристаллов в логове, их тихое прощание.       Они материализовались в его спальне в поместье Хенитус. Ранний утренний свет, бледный и зимний, пробивался сквозь высокие окна. Всё было так, как они оставили: беспорядок, который он называл порядком. Тишина была уже другой — не глухой и обволакивающей, а приглушённой, жилой, наполненной дыханием спящего дома.       Издалека донёсся первый звук нового дня — приглушённый лязг посуды с кухни. Бикрос начал свой день. Потом — топот маленьких быстрых ног где-то в коридоре. Раон, вероятно.       Кейл вздохнул, повернулся к Эрухабену. Дракон уже снова был в облике белокурого эльфа, сдержанного и невозмутимого. Но его глаза, когда он смотрел на Кейла, были всё теми же — золотыми, глубокими, знающими.       — Я пойду проверю, не разрушили ли они поместье за ночь, — сухо сказал Эрухабен, но его рука на мгновение коснулась руки Кейла, пальцы скользнули под манжету, коснувшись кожи у браслета. — Отдохни ещё. У тебя есть час, прежде чем этот день по-настоящему начнётся.       И он вышел, бесшумно, как призрак.       Кейл подошёл к окну. Снег прекратился. Всё вокруг покрылось ровным, чистым, девственным белым покрывалом. Сад застыл в зимнем покое. Мир казался свежим, словно только что начавшимся.       Он прижал руку с браслетом к груди, туда, где под рубашкой скрывалась татуировка — серебряный щит. Это было обещание, данное в прошлой жизни, и обещание, полученное в нынешней. Но это не было покоем или тишиной в пустоте.       Это была тишина в центре бури, дом, возведённый из хаоса. И золотые глаза дракона, в которых эта тишина жила вечно.       За дверью послышался громкий, радостный крик Раона, а затем голос Он, пытающийся его утихомирить. Начался новый день. Новый год.       Кейл Хенитус, вечный мечтатель о покое, улыбнулся. И пошёл навстречу своему шумному, безумному, прекрасному дому.