Твоё имя

Будущее конструируется не из планов, а из действий. И каждое совместное действие —

кирпич в стене общего дома, который, мы надеемся, когда-нибудь построится.

      Эти странные отношения начались не на следующий день после бала, а прямо той же ночью. В пустынном Малфой-мэноре, куда Драко трансгрессировал в обнимку с Грейнджер, после того как все улики их бурного «разговора» были уничтожены. Они не спали. И даже не занимались больше сексом. Они разговаривали. Почти шёпотом, в темноте, под мерное потрескивание поленьев в камине гостиной, лёжа на надувном матрасе, который вновь наколдовала Гермиона. В одежде.       — До сих пор не могу поверить, что ты оказалась… такой, — улыбнулся Драко и, нащупав в заднем кармане брюк пачку сигарет, вытащил одну.       — Ты куришь? — изумилась Гермиона, а Драко, повернув голову в её сторону, заметил, как она пристально следит за его движениями.       — Если ты против, я могу…       — Нет, — тут же отозвалась Гермиона и, оперевшись на локоть, взглянула на него. — Это чертовски сексуально. Так, какая я, говоришь?       Драко усмехнулся, магией поджёг сигарету, сделал затяжку и медленно выпустил изо рта дым.       — Всегда добиваешься того, чего хочешь. — Драко снова повернулся к ней и свободной рукой приобнял за талию. — И кого хочешь.       Гермиона, запустив пальцы в его волосы, лишь хмыкнула. В этом звуке было больше удовлетворения, чем насмешки.       — Это было не сильно-то и сложно, Малфой. Думаешь, я не видела, как ты пялился на меня всякий раз? Ещё со школы, между прочим!       — Пялился! Не отрицаю, — признался он без тени смущения. — Но никак не ожидал, что мои нескромные фантазии материализуются главной героиней в таком формате… Это, знаешь, оказалось несколько выше моих скромных ожиданий.       Гермиона хохотнула и, чмокнув его в губы, откинулась на спину, глядя в потолок.       — А что ты ожидал? Романтического ужина при свечах и неловкого объяснения в чувствах? — Она снова повернулась к нему, и в полумраке Драко уловил очертания её улыбки. — Или, может, нужно было тебе официальную бумагу выслать с печатью министра? Ты только скажи, я организую!       — Нет, не стоит напрягать министра, — засмеялся Драко, обнимая её крепче, но затем, чуть помолчав, сделал новую затяжку и, выпустив дым, добавил: — На самом деле, я не ожидал ничего. Потому что ты… Мерлин! Ты самая популярная, умная и, что греха таить, чертовски привлекательная ведьма. На тебя мужики чуть ли не молятся! А я — это я. Моё время прошло, так и не наступив. Мы из разных вселенных, Грейнджер.       — О, только не начинай! — Она снова перевела взгляд на его руку, в которой тлела сигарета. — Все эти «я недостоин» и «мы такие разные» оставь тупеньким подросткам. Ты в моей постели, точнее, я в твоих объятиях на полу твоего дома. Поэтому давай договоримся: никакого самоуничижения. Это… скучно. Мы просто попробуем. Если у тебя, конечно, нет варианта получше!       Она лукаво улыбнулась, прижимаясь к нему, как кошка, а Драко лишь поцеловал её в ответ. Почему-то уже тогда он точно знал, что у них получится.       Они действительно «попробовали», как выразилась Грейнджер, и попытка не просто удалась — она переросла в нечто постоянное, жадное, необходимое. Несмотря на то, какими разными они были.       Грейнджер просыпалась с первыми лучами солнца, и её мозг уже выдавал десяток новых идей. Она носилась по коридорам Министерства не просто быстро: складывалось ощущение, словно её преследовал рой разгневанных пчёл, у которых она отобрала весь мёд. И прикончила матку. Как минимум. За ней тянулся шлейф из пергаментов, летающих записок, ошеломлённых коллег и не поспевающих секретарей. Она говорила быстро, думала ещё быстрее, а действовала со скоростью улепётывающего в закат снитча. В Грейнджер жила какая-то фантастически неудержимая энергия, которая пришла на смену вечному торчанию в школьной библиотеке.       Драко же был полной противоположностью. Если в детстве ему нравилось быть в центре внимания, нравилось быть тем, о ком говорят и вечно сплетничают, кому завидуют и кем восхищаются, то всё изменилось с появлением в его жизни Чёрной метки. Уже тогда, на шестом курсе, он полюбил тишину и одиночество. Потому что в начале ему нужно было сосредоточиться на свалившейся на голову самоубийственной миссии, а затем, когда весь привычный мир рухнул, только одиночество и тишина давали ощущение какой-никакой безопасности. И, к сожалению, а, может быть, и к счастью, с годами это ощущение никуда не ушло. Драко всё так же любил тишину. Тишину кабинета, где единственным звуком было шелестение страниц и скрип пера. Тишину архивов, где пыль веков грозно поглядывала с полок на вошедших. Он предпочитал уединение, долгое обдумывание, методичную, кропотливую работу с текстом. Он никогда не носился — он перемещался плавно, почти бесшумно, всегда находясь немного в стороне, в тени. Драко Малфой был глубоким, спокойным озером, в которое, вопреки всем законам природы, врезалась бурная, неукротимая река по имени Гермиона Грейнджер. И это было безумием. Но, какого-то чёрта, это было самым приятным и удивительно логичным безумием.       — Меня пригласили на жутко важное и поэтому невыносимо скучное мероприятие, посвящённое новому договору поставки сырья из Франции, — заговорила Гермиона спустя несколько недель их укромных встреч, прохаживаясь вдоль длинных стеллажей с книгами в библиотеке Малфой-мэнора. — Хочу, чтобы ты пошёл со мной.       — Зачем? — тут же отозвался Драко, искренне не понимая её предложения. — Стивенсон отказался?       Гермиона вышла из-за шкафа с кипой книг в руках.       — Нет, — коротко ответила она.       Драко, сидевший в этот момент на небольшом диване в читальном уголке, поднял на неё недоумённый взгляд.       — Зачем тебе два переводчика на мероприятии?       Грейнджер медленно подошла к столу, опустила на него книги и без церемоний уселась Драко на колени.       — Мне не нужен ещё один переводчик. Мне нужен… кавалер.       Драко, начавший было поглаживать её спину сквозь тонкую ткань чёрной блузки, замер. Кавалер? Неужели она решила…       — Грейнджер, не думаю, что это хорошая идея…       Как и предполагал Драко, Гермиона тут же вскочила с его колен и встала напротив, уперев руки в бока. У неё был довольно раздосадованный и одновременно такой угрожающий вид, что Малфой невольно сглотнул.       — Хочешь сказать, я не дотягиваю до того, чтобы появляться со мной в светском обществе?       — Мерлин, Грейнджер, я не это имел в виду! — Драко тут же подскочил к ней и прижал к себе. — Ты спятила? Просто твоя карьера не должна пострадать из-за… этого. — Он немного отстранился и сделал неопределённый жест рукой, охватывающий и её, и себя, и пространство между ними.       — «Из-за этого»? — Она скрестила руки на груди и подняла голову, заглядывая Драко в глаза. — Ты можешь конкретнее? Из-за того, что у меня наконец появилась личная жизнь? Из-за того, что я встречаюсь с мужчиной, который мне нравится?       — Из-за того, что ты встречаешься не просто с каким-то мужчиной, а с Драко Малфоем. Бывшим Пожирателем смерти. Человеком, на чьей репутации стоит клеймо предателя и труса. Кингсли не просто так сделал тебя своей правой рукой, Грейнджер. Он видит в тебе преемницу. Будущего министра. Ты думаешь, общественность позволит занять эту должность человеку, который спит с врагом?       Гермиона не отрываясь смотрела Драко в глаза и, кажется, впервые не сразу нашла, что ответить. Он буквально видел, как мысли скачут в её голове, обгоняя одна другую.       — Ты не враг. Ты был оправдан. Ты работаешь в Министерстве. Ты…       — Я — Малфой, — перебил он, горько усмехнувшись. — Поверь мне, этого достаточно. Твои заслуги с моей фамилией на губах превратятся из достоинства в позор. Ты этого не заслуживаешь!       Они смотрели друг на друга через крошечное расстояние, разделяющее их, — она, пылающая негодованием, он — с напускным спокойствием. Драко видел, как в её глазах плещется гордость, ярость и… понимание. Гермиона Грейнджер была очень умной ведьмой.       — Это чертовски несправедливо, — чуть слышно выдохнула она наконец, разжав руки и опустив их вдоль тела.       — Мир вообще несправедлив, Грейнджер, — отозвался Драко, сгребая Гермиону в охапку. — Но я хочу, чтобы у тебя был выбор. Всегда.       Она ничего не ответила, просто уткнулась лбом ему в плечо, шумно выдохнула и обняла в ответ.       С тех пор в Министерстве они делали вид, что почти незнакомы друг с другом, зато дома полностью отдавались страсти. Они не ходили в общественные места вместе, зато отлично проводили время, гуляя по окрестным лесам и устраивая пикники на заснеженных полях вдали от города. Драко восхищался Грейнджер, не мог ею насытиться и скучал, когда её не было рядом. Словно глупый, влюблённый подросток.       Они никогда не говорили о работе. Не обсуждали коллег или сложные ситуации. Драко прекрасно понимал, что дела министерской верхушки его не касаются. А Гермиона… Он был уверен, что с любым кризисом она справится сама. Ей не нужны были его советы. Ей, как он думал, нужно было нечто иное — тихая гавань, где она могла перестать быть Грейнджер-Гением, Грейнджер-Спасительницей, Грейнджер-Золотой девочкой. И быть просто Гермионой.       А «просто Гермиона», как выяснилось несколько позже, была созданием столь же сложным и противоречивым, как и её публичная ипостась. Миф об идеальной, безупречной женщине рассыпался в прах при близком рассмотрении.       Она была гениальным стратегом, но в быту — катастрофой. Её попытки приготовить ужин заканчивались отборным матом в адрес сковородок и кастрюль и угрозами четвертовать того, кто придумал ризотто. Книги в её квартире стояли на полках. А ещё они лежали горками на полу, стульях, подоконниках, образуя весьма неустойчивые конструкции, которые Драко с завидной регулярностью рушил, вызывая волну возмущений хозяйки.       Но главным камнем преткновения стал её характер. Гермиона не просто не терпела критики — она воспринимала любое, самое мягкое замечание как личное оскорбление и объявление войны. Она всегда, в любом споре, от выбора марки чая до толкования сложного древнего заклинания, считала себя изначально и безусловно правой. Её аргументация была молниеносной, острой и беспощадной. Она заваливала Драко такой лавиной фактов, логических построений и саркастических комментариев, что тот чувствовал себя полным идиотом. Хоть и был абсолютно прав.       Они ссорились. Часто, громко, рьяно. Только рядом с ней Драко вспомнил, что хорош не только в переводах.       — А ты не пробовала навести здесь хоть какой-то… порядок? — Драко, уронив в пятый раз за час стопку пергаментов со стола её гостиной, не выдержал, когда ударился коленом о большую коробку с неизвестным содержимым. — Здесь же невозможно ходить! Не дом, а какой-то хаос!       Гермиона оторвалась от документа, который изучала, сидя прямо на полу посреди беспорядка.       — Этот «хаос», как ты выразился, идеально структурирован в моей голове. Каждая стопка — определённый проект. Я знаю, где что лежит. А твоё желание всё расставить по полочкам и подписать красивыми буквами — это просто компенсация внутренней потребности всё контролировать. Потому что в детстве ты был этого лишён, да?       О, Драко знал, как больно она может кусаться, если задеть её за живое. Он это знал, но тоже не привык сдаваться.       — Какая проницательность, Грейнджер! Тогда, получается, ты превращаешь любое жилое помещение в подобие свинарника, чтобы чувствовать себя в окружении хлама как дома?       Гермиона вскочила, недобро сверкнув глазами.       — Мой дом хотя бы похож на жилое помещение! До сих пор не понимаю, как можно жить в музее. Где даже пыль не оседает, потому что ей скучно будет там лежать!       Драко подошёл чуть ближе, сунув руки в карманы штанов, чтобы ненароком не придушить эту самовлюблённую ведьму, и закрыл эмоции окклюментным барьером. Он не хотел давать волю чувствам, привык запирать их в себе, потому что так было проще. И не больно. Выпрямился и совершенно спокойно сказал:       — Твой дом — твои правила. — И безразлично пожал плечами, больше не чувствуя прежнего раздражения.       Гермиона, нахмурив лоб и сузив глаза, в два яростных шага приблизилась к нему.       — Не смей, Малфой! — рявкнула она, с усилием тыкая ему в грудь указательным пальцем. — Не смей закрываться! Хватит прятаться за этой своей окклюменцией!       Она не говорила — она шипела, гневно смотря в его серые глаза, наверное, желая разбить барьер одним лишь взглядом.       — Сейчас же прекрати это! Будь честен со мной!       Драко не хотел, но послушался. Потому что она просила. Или приказывала. Это было не важно! Он просто открыл сознание и снова почувствовал раздражение.       — Хочешь правду? В таком случае, уж лучше скучный порядок, чем весёлый бардак! По крайней мере, в свободном пространстве можно дышать и думать!       Гермиона перестала болезненно тыкать пальцем в его грудь и, довольно улыбнувшись, ответила:       — В твоём «пространстве», — она сделала акцент на последнем слове, изобразив в воздухе кавычки, — можно только сойти с ума! Просто признай, Малфой, что ты не выносишь, когда что-то существует вне твоих строгих и скучных правил!       Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша и думая, как побольнее задеть друг друга. Это было жестоко, неприятно, но… откровенно. В этих спорах не было места маскам или каким-то ролям. В них были только два упрямых, раненых, невероятно ярких человека, которые не умели и не хотели уступать. И Драко больше никогда не прятался. Не от неё.       И у их битв был всегда один неизменный исход. Когда слова заканчивались и наступала тяжёлая, звенящая тишина, заряженная обидой и непониманием, происходило что-то странное. Взгляд застревал на знакомой линии губ, сжатых в раздражении. На дрожащей руке. На знакомом, до боли родном теперь, вздохе.       И кто-то делал первый шаг. Чаще — Драко. Молча подходил, брал Гермиону за подбородок, заставляя поднять глаза. Или она, с внезапно иссякшим гневом, бросалась к нему, зарываясь лицом в шею.       И тогда слова заменялись прикосновениями — грубыми, жадными, примиряющими. Ссора превращалась в топливо для другой, более древней и понятной формы диалога. Они срывали друг с друга одежду не с нежностью, но с тем яростным азартом, с которым только что спорили. Прижимались к стенам, роняли на пол те самые книги, которые становились причиной раздора, разбивали фамильные вазы, совершенно не переживая из-за этого, и находили извинение, прощение и понимание в пограничной боли удовольствия, в сливающихся воедино стонах, в том единственном моменте, когда их бесконечно сложные, противоречивые миры наконец идеально совпадали.       И именно тогда с их губ срывались имена. Она громко кричала «Драко», смешивая его имя с мольбой, а он шептал «Гермиона», даже не осознавая, как много для неё это значит.       Так они и существовали. В диссонансе и гармонии. В спорах и примирениях. В тайне. Это было не спокойное существование. Это была жизнь. Наполненная, яростная, неудобная. Настоящая жизнь.

***

2 мая 2008 года.

      Сова принесла письмо на рассвете. Крупный, чёрный филин, которого Грейнджер, должно быть, взяла напрокат. Драко, уже привыкший к её полуночным визитам или внезапной магической почте, поднялся с постели, разбуженный скорее внутренним ожиданием, чем шумом.

«Будь у меня сегодня в семь. Это важно. Г.»

      Важно? Записка была похожа на все её предыдущие. Кроме этого «это важно». Драко перечитал три раза, пытаясь уловить между строк то, что Грейнджер подразумевала. Напряжение? Волнение? Просьбу? Приказ? С ней всё было возможно. Драко внезапно вспомнил сегодняшнюю дату. Десять лет. Целая эпоха. Или всего лишь миг.       Он провёл рабочий день в Министерстве скорее на автомате. Пергаменты с иностранными словами мелькали перед глазами, превращаясь в одно невразумительное нечто, голоса коллег сливались в назойливый гул. Даже Тео, бросивший на него изучающий взгляд за обедом, не смог вытянуть ни слова. Драко чувствовал себя струной, натянутой до предела, готовой лопнуть от первого же прикосновения. Что случилось? Он пытался найти Грейнджер взглядом в толпе министерских коридоров, хоть и знал, что она, должно быть, весь день проведёт на официальной церемонии у мемориала с Поттером, Уизли и Бруствером под прицелами камер «Ежедневного пророка».       Зачем она позвала именно сегодня? В их тайном, хрупком мире эта дата была запретной территорией, минным полем, куда они оба боялись ступить. Война для них закончилась не одним днём. Она растянулась на годы судов, взглядов, шёпотов и ночных кошмаров. И для Драко 2 мая всегда было днём, когда призраки прошлого становились особенно назойливыми.       Ровно в семь, сделав глубокий вдох у её двери, Драко постучал. Дом Гермионы, старый, уютный, немного покосившийся коттедж на самой окраине Лондона, где городская суета сменялась тишиной, стоял, утопая в зелени. Драко уже много раз бывал здесь, но сегодня что-то было иначе. Или ему показалось? Он за весь день успел слишком сильно накрутить себя.       Гермиона встретила его не в чёрном, не в строгом, а в тех же выцветших джинсах и большом свитере, будто сегодня был самый обычный день.       — Заходи, — сказала она просто и, развернувшись, пошла через дом к задней двери, ведущей в сад.       Драко последовал за ней, сбрасывая по пути дорожную мантию и закатывая рукава рубашки. В доме как обычно пахло книжными страницами и чем-то травяным — возможно, она пила чай. Но они не задержались в комнатах.       Драко уже видел этот маленький лесок на заднем дворе. Видел зимой, когда голые ветви что-то рассказывали небу, качаясь в такт озорному ветерку. Видел, как с приходом тепла, клёны оживились и стали чуть громче перешёптываться, видимо, обсуждая, у кого листья красивее. Они шелестели на лёгком ветру, и этот звук отдавался в теле каким-то успокоением. Словно эти деревья знали, как помочь Драко.       Гермиона остановилась на краю поляны, где лежал небольшой свёрток, и посмотрела в небо.       — Раньше здесь жила моя бабушка. Я каждое лето проводила в этом доме. — Она сделала паузу, окидывая взглядом деревья. — Это — наш лес. Точнее, лес моей семьи. Видишь то дерево, самое высокое? Его посадил мой отец, когда мне было пять. Для моей бабушки. Он сказал, что лучшая память — живая. Не портрет, не памятник, а дерево, которое дышит, растёт и даёт тень. Так и пошло. Каждый год мы сажали с ним по клёну. Для бабушки. Потом, когда её не стало, — просто для семьи. Чтобы помнить.       Она медленно пошла вдоль ряда, дотрагиваясь до стволов, а Драко шёл следом и смотрел, как её пальцы с любовью скользят по коре, будто здороваясь со старыми друзьями.       — Бабушка умерла, когда мне был двадцать один год. Уже после войны. Но мы с папой… мы продолжали. Всё-таки традиция. Связь. С этим местом. С тем, что было до… всего. — Она остановилась перед деревцем помоложе. — Это его последнее. Он посадил его, уже зная, что не вылечится. Сказал: «В нём сохранится память об мне».       Гермиона оторвала взгляд от дерева и посмотрела на Драко. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки, но в глазах стояли слёзы.       — Отец умер четыре года назад. Рак. — Она выдохнула и, развернувшись, направилась обратно. — С тех пор я не сажала деревьев. Казалось, что смысл ушёл. Что эта история закончилась.       Она вновь подошла к свёртку, наклонилась, развернула мешковину. Внутри, в коме влажной земли, аккуратно обвитой корнями, лежал саженец клёна. Совсем маленький, с парой нежных, ещё не развернувшихся до конца листочков.       — А сегодня… сегодня я вдруг захотела, — прошептала она, поднимая на Драко взгляд, полный какой-то всеобъемлющей тоски. — Я хочу, чтобы это дерево сохранило память о нас. Чтобы оно росло здесь. Стало частью… этой семьи. — Она махнула рукой, очерчивая круг, включающий и старые клёны, и дом, и их двоих. — И… — голос её дрогнул, а из глаз покатились слёзы, — сегодня десять лет. С битвы. Я не хочу поминать их скорбью. Не хочу вспоминать только смерть. Я хочу… посадить жизнь. Для них. Для всех, кто остался в том мае. Не на мраморной плите, а здесь. В живой земле. Чтобы их память не была тяжёлым камнем, а стала тенью, шелестом листьев, жизнью...       Она вытерла слёзы рукой и наклонилась, взяв саженец в руки. Драко смотрел на это маленькое, хрупкое деревце в её запачканных землёй руках. Он не видел призраков Хогвартса в этом тихом саду. Но видел историю, написанную не кровью и страхом, а терпением, любовью и памятью, которая не убивает, а даёт ростки. Хотел ли он стать её частью?       Драко не сказал ни слова. Возможно, Гермиона и сама не подозревала, как много сделала для него сейчас. Он был поражён тем, какой искренней и настоящей она была в этот момент. Она пустила его не просто в свой дом и в свою семью. Она пустила его в себя. Поэтому он просто подошёл, взял у Гермионы из рук саженец. Потом осмотрелся, нашёл свободное место в конце ряда, где ложилась длинная тень от самого старого дерева.       — Здесь?       Она кивнула.       Работали молча. Без волшебных палочек. Драко, сняв рубашку, вонзил железо в плотную, упругую, полную корней и прошлой жизни землю. Каждый удар лопаты отдавался в ладонях и в висках. Это был тяжёлый, но очень важный труд. Не для тела — для души. Пот выступал на лбу, смешивался с пылью, стекал по спине. Гермиона усердно копала рядом. Иногда их взгляды встречались. Ни улыбок, ни слов. Но понимание.       Когда яма была готова, Драко аккуратно опустил в неё корневой ком. Гермиона, стоя на коленях, бережно расправила тонкие, похожие на нервные окончания корешки. Потом вместе стали засыпать землёй, утрамбовывая её ладонями, оставляя отпечатки пальцев в тёмной, плодородной почве.       Когда маленький клён замер на своём новом посту, выпрямив хрупкий ствол, они полили его водой и остались сидеть на земле, прислонившись спинами к соседнему, более взрослому дереву. Гермиона, обхватив колени, смотрела куда-то вперёд, определённо зарывшись мыслями в воспоминания. Драко вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив грязную полосу, нащупал в кармане перепачканных дорогих брюк пачку сигарет и закурил. Медленно выдохнул, краем глаза заметив, как Гермиона перевела на него взгляд.       Тишина вокруг растворялась, наполняясь звуками сверчков, далёким лаем собаки, лёгким шелестом тысяч листьев над головой. Воздух остывал, пах сыростью, свежевскопанной землёй и табаком.       Курить Драко начал ещё в пятнадцать, потому что… На самом деле без особого смысла. Просто в то время хотелось быть более взрослым. Да и девчонкам нравилось. А после эта пагубная привычка переросла в потребность, в единственную связь с настоящим, когда сознание заволакивал жуткий страх. Горечь табака во рту возвращала в реальность, напоминала, что он ещё жив, что ещё ничего не закончено, что ещё можно хотя бы попытаться что-то изменить. Теперь же Драко просто нравилось выпускать из лёгких дым. В этом была своего рода медитация, которая наверняка приведёт как минимум к заболеванию, как максимум — к смерти. Но он не мог отказать себе в этом удовольствии.       — Я не думала, что когда-нибудь… снова захочу вложить в землю что-то живое, — сказала Гермиона так тихо, что Драко едва расслышал, размеренно выдыхая очередную струйку дыма. — Что снова захочу ждать, пока оно вырастет. Верить, что у него будет будущее.       Драко повернулся к ней и посмотрел в глаза. На её щеках блестели две тонкие, чистые дорожки, оставленные слезами, которые Гермиона даже не пыталась скрыть.       — Кажется, ты меня спас… Драко.       Что-то щёлкнуло внутри. Как будто какой-то старый замок, которым никто никогда не пользовался, вдруг открылся, освободив проход в новый, лучший мир. Наверное, это было даже больше, чем признание в любви. Она впервые назвала его по имени. Вот так просто, при свете дня. И он, глядя на эту удивительную, сложную, безумную, прекрасную женщину, сидящую с ним на сырой земле в десятилетнюю годовщину дня, который навсегда разделил их миры на «до» и «после», отчётливо видел не Грейнджер — спасительницу магической Британии. Он видел Гермиону. Ту, которая хранит память в клёнах, которая борется с кастрюлями и собственным характером, которая плачет, не стыдясь, и сажает деревья в честь мёртвых. Ту, без которой его собственная жизнь так бы и осталась пустым эхом в залах Малфой-мэнора. И пеплом, слетающим с тлеющей сигареты.       Он протянул руку, коснулся её щеки, смахнув слезинку большим пальцем, и ответил. Не потому что надо было что-то сказать. А потому что это была единственная правда, которая оставалась в нём:       — Кажется, ты меня тоже… Гермиона.