Пепел нашего лета

Ночной воздух, казалось, стал гуще. Тишина лагеря больше не давила — она обволакивала их, создавая вакуум, в котором существовали только двое. — Смысл? — голос Хёнджина стал низким, лишенным всяких эмоций, кроме одной — фанатичной преданности. — Смысл в том, Феликс, что мир вокруг нас — это декорации. Все эти правила, отряды, вожатые, косые взгляды… это мусор. Ты думаешь, я веду себя как мразь на людях, потому что боюсь их мнения? Феликс замер, затаив дыхание. Холодный ветерок коснулся его шеи, но жар, исходящий от Хёнджина, был сильнее. — Я думал, ты боишься позора, — тихо ответил Ликс. Хёнджин горько усмехнулся, и его пальцы чуть сильнее впились в плечи Феликса. — Нет. Я веду себя так, потому что если я позволю себе хоть на секунду посмотреть на тебя так, как смотрю сейчас… они поймут. Они поймут, что ты — моя единственная слабость. А я не могу этого допустить. Потому что если кто-то из них попробует использовать тебя против меня или хотя бы косо посмотрит в твою сторону, когда ты будешь не под моей «защитой» ненависти… я их уничтожу. Он сделал шаг еще ближе, почти лишая Феликса личного пространства. В его глазах вспыхнул опасный огонь. — Ты не понимаешь, Ликс. Я не просто «влюбился». Это что-то больное. Если завтра этот лагерь решит, что ты лишний, я сожгу его дотла вместе со всеми ними, просто чтобы осветить тебе путь. Я готов стать монстром для каждого человека на этой планете, лишь бы ты был в безопасности. Ты — мой центр. И ради этого центра я поджгу весь мир, не моргнув глазом. Феликс почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Это не был холод отвращения. Больше нет. Мысль о том, что двое парней могут быть вместе, больше не вызывала у него тошноты или желания ударить. Стены его «нормальности» рухнули, оставив после себя лишь чистое поле. Он больше не был гомофобом — он видел в Хёнджине человека, мужчину, чей дух был неразрывно связан с его собственным. Но от масштаба этой признанной любви стало страшно. Любить женщину казалось чем-то понятным и безопасным. Любить Хёнджина — это было всё равно что прыгнуть в активный вулкан. — Хёнджин… — прошептал Феликс, и его голос дрогнул от осознания. — Это… это слишком. Так нельзя. Ты говоришь страшные вещи. — Страшные? — Хёнджин коснулся лбом лба Феликса. — Зато честные. Я устал быть правильным, Ликс. Я устал играть в хорошего мальчика. Моя «другая» сторона всегда была здесь, она просто ждала тебя, чтобы выйти наружу. Феликс закрыл глаза. В его голове пронеслась мысль: «Я люблю его». Короткая фраза, которая раньше казалась невозможной, теперь пульсировала в висках. Но следом за ней пришло осознание реальности: два парня, социальные нормы, ненависть окружающих. Этот холодный шепот страха снова прошелся по позвоночнику. — Я не боюсь того, что ты парень, — выдохнул Феликс, впервые признаваясь в этом вслух. — Я больше не считаю это… чем-то плохим. Но мне страшно от того, как ты любишь. И мне страшно от того, что я… я, кажется, начинаю чувствовать то же самое. Хёнджин замер. Его дыхание сбилось. Он не ожидал такой прямоты. — Значит, мы оба сгорим? — спросил он, и в его голосе прорезалась нежность, перемешанная с безумием. — Видимо, да, — ответил Феликс, открывая глаза. — Но обещай мне одну вещь. Если ты решишь сжечь этот мир… оставь хоть клочок земли для нас двоих. Потому что мне не нужно пламя, Хёнджин. Мне нужен ты. Хёнджин замер, впитывая каждое слово Феликса. В его глазах отразилось странное, почти лихорадочное облегчение — стена, которая была между ними, окончательно рассыпалась в прах. Он мягко отстранился, но не убрал рук с талии Ликса, внимательно всматриваясь в его веснушчатое лицо. — Здесь слишком душно, — внезапно прошептал Хёнджин, и на его губах появилась та самая дерзкая, чуть безумная улыбка. — Нас здесь сдавит этими правилами и корпусами. Хочешь сбежать? Прямо сейчас. За территорией есть старое озеро, о котором мало кто знает. Всё равно все спят, а на утренней поверке мы будем на месте. Феликс почувствовал, как в груди всколыхнулся азарт, смешанный с липким страхом. Это было безумие. Прямое нарушение правил лагеря. Но после признания в том, что он готов «сгореть», побег за забор казался лишь логичным продолжением. Мысль о том, что он испытывает чувства к парню, всё еще пробегала холодком по позвоночнику, заставляя внутренне сжиматься, но тепло ладоней Хёнджина перекрывало этот холод. — Пошли, — коротко выдохнул Феликс. Они двигались тенями через задний двор, мимо спящих корпусов и темных окон столовой. Старый сетчатый забор в самом дальнем углу лагеря давно провис — именно там Хёнджин ловко подтянулся и перемахнул на ту сторону, а затем протянул руку Феликсу. Ладонь Хвана была горячей, надежной. Как только ноги Ликса коснулись мягкой травы за пределами лагеря, они сорвались на бег. Это был бег в неизвестность: мимо густых кустов, через высокую траву, которая хлестала по коленям, под равнодушным светом огромной луны. Они смеялись — тихо, задыхаясь от адреналина и неожиданной, почти запретной свободы. Озеро открылось перед ними внезапно — черное зеркало в обрамлении шепчущих камышей. Воздух здесь был еще холоднее и чище. Хёнджин остановился у самого берега. Не говоря ни слова, он взялся за край своей футболки и одним резким движением стянул её через голову, бросив прямо на песок. Феликс замер, забыв, как дышать. Лунный свет падал на Хёнджина, очерчивая его фигуру так четко, будто он был античной статуей. Ликс невольно «залип». Он никогда раньше не рассматривал Хвана так близко и в таком виде. Широкие, развернутые плечи, отчетливый рельеф мышц на груди и животе, который двигался в такт его тяжелому дыханию. Накаченный верх Хёнджина выглядел пугающе красиво — в этой атлетичности чувствовалась та самая сила, о которой он говорил в беседке. Феликс поймал себя на мысли, что его больше не тошнит от этого эстетического наслаждения, но внутри всё равно всё переворачивалось от осознания: «Мне нравится тело парня. Мне нравится тело Хвана». Хёнджин, почувствовав на себе пристальный взгляд, медленно повернулся. На его лице заиграла самодовольная, почти кошачья ухмылка. Он картинно провел ладонью по волосам, убирая их со лба, и чуть выпрямился, явно выставляя себя напоказ. — Эй, Ликс, — протянул он с явным подстебом в голосе, — ты бы хоть моргал иногда. А то я начинаю думать, что мой пресс интересует тебя больше, чем природа. Или мне встать в профиль, чтобы ты мог рассмотреть все детали получше? Феликс мгновенно вспыхнул. Жару, разлившемуся по щекам, позавидовал бы костер. Он громко фыркнул, пытаясь скрыть смущение за маской привычного раздражения. — Заткнись, Хван! Больно надо мне на тебя смотреть, — буркнул он, чувствуя, как сердце делает кувырок. — Ты просто… загородил мне обзор на воду. Стоишь тут как скала, идиот. — Ага, конечно, обзор на воду, — Хёнджин рассмеялся, делая шаг к озеру. — Признай, что я выгляжу лучше, чем любой пейзаж, который ты видел в этой жизни. — Мечтай больше, самовлюбленный придурок! — Феликс резко нагнулся, зачерпнул ладонями ледяную озерную воду и со всей силы плеснул в сторону Хёнджина. Крупные брызги попали Хвану прямо в обнаженную грудь. Тот вскрикнул от неожиданности и резкого холода, смешно дернувшись и пытаясь увернуться. — Ах так?! Ты объявил войну, Ли Феликс? — Хёнджин хищно прищурился, зачерпывая воду в ответ. — Ну всё, ты сам напросился! Озеро приняло их в свои ледяные объятия, мгновенно выбивая остатки воздуха из легких. Но этот холод не отталкивал — он бодрил, смывал дневную пыль, ложь и напускную ненависть. Они плавали в лунной дорожке, которая серебрила поверхность воды, превращая озеро в нечто магическое. Хёнджин нырял, исчезая в черной глубине, и внезапно появлялся рядом, хватая Феликса за лодыжку, заставляя того вскрикивать и отбрыкиваться. В этой ночной тишине леса их плеск и приглушенный смех казались единственными живыми звуками на всей планете. На мгновение Феликс забыл, что он — «нормальный» парень, который еще вчера боялся собственных мыслей. Здесь, в воде, под присмотром звезд, всё казалось простым и правильным. Спустя полчаса, когда зубы начали подстукивать от холода, они вышли на берег. Мокрая одежда (у Феликса) и просто кожа (у Хёнджина) неприятно липли, но они проигнорировали это, тяжело рухнув на сухой песок. Они сидели плечом к плечу, глядя на то, как огромная луна медленно ползет по небосводу, окруженная россыпью звезд. Поначалу тишина была тяжелой, наполненной только шумом сверчков и их собственным дыханием. Феликс обхватил колени руками, чувствуя, как капли воды стекают с волос на лопатки, вызывая мелкую дрожь. Он боялся повернуть голову, потому что знал — Хёнджин смотрит на него. Наконец Хёнджин нарушил молчание. Его голос звучал иначе — без привычного стеба или ярости, он был глубоким, вибрирующим и болезненно честным. — Знаешь... — начал он, глядя прямо перед собой, на черную гладь воды. — Я в любом случае выберу тебя. Чтобы между нами ни произошло, сколько бы ссор у нас ни было впереди... сколько бы раз мы ни посылали друг друга далеко и надолго в порыве злости. Всё равно. Он на мгновение замолк, подбирая слова, и Феликс почувствовал, как сердце предательски замерло. — Ты тот, кого я полюбил по-настоящему, — продолжил Хёнджин, и его голос чуть дрогнул. — Я никогда не смогу тебя забыть, несмотря на всё то дерьмо, которое происходит вокруг нас или которое мы сами создаем. Я никогда такое никому не говорил, я вообще не думал, что способен на такие слова... но, блять, Ликс... Хёнджин повернулся к нему, и Феликс наконец рискнул поднять взгляд. В глазах Хвана отражался лунный свет, делая его взгляд почти неземным, обнажая всё то отчаяние и нежность, которые он так долго прятал под маской подонка. — Я люблю тебя. Эти слова ударили Феликса под дых. В голове снова пронесся тот самый холодный ветерок осознания: «Это парень. Это мой враг. И он говорит мне это сейчас». Но этот холод больше не сковывал. Глядя на Хёнджина, такого уязвимого в своей наготе и честности, Феликс почувствовал, как в его собственном сердце что-то окончательно надломилось. Он всё еще боялся, он всё еще не знал, как с этим жить дальше, но отрицать очевидное стало физически невозможным. Феликс сглотнул ком в горле, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы — на этот раз не от обиды, а от осознания того, какую огромную и опасную ношу Хёнджин только что положил к его ногам. И самое страшное было то, что Феликс был готов ее поднять. В голове блондина в этот момент происходил настоящий тектонический сдвиг. Слова Хёнджина «Я люблю тебя» не просто повисли в воздухе — они ударили по всем его внутренним опорам, заставляя те крошиться и осыпаться. Ликс сидел неподвижно, глядя на свои руки, покрытые мелкими песчинками, и чувствовал, как реальность вокруг него истончается. Шок больше не был тем парализующим ужасом, который он испытал в туалете или в беседке. Теперь это было странное, холодное оцепенение исследователя, который обнаружил под своими ногами бездну и вдруг понял, что всю жизнь принимал её за твердую почву. «Я сижу на берегу озера с парнем. С Хваном. Тем самым Хваном, которого я должен был презирать. И он только что признался мне в любви», — монотонно пульсировало в висках. Феликс судорожно анализировал свои ощущения. Тот самый «холодок по спине», возникающий при мысли о любви к мужчине, всё ещё был там, но теперь он не вызывал тошноты. Это был страх перед неизведанным, перед тем, как сильно это изменит его жизнь. Он смотрел на мокрый, подтянутый торс Хёнджина, на его тяжелые плечи и чувствовал странную, тягучую потребность коснуться этой кожи. Это пугало его до дрожи. Он понимал, что хочет ответить взаимностью. В каждой клетке его тела, которая только что отзывалась на брызги воды и смех, жило это «да». Но язык словно прирос к нёбу. Он думал о том, как завтра они вернутся в лагерь. Как он будет смотреть в глаза друзьям? Как он будет скрывать этот огонь, который Хёнджин только что разжег прямо в его груди? Секунды молчания тянулись, как часы. Хёнджин, сидевший рядом, начал заметно нервничать. Его уверенность, его эта пугающая решимость «сжечь мир» начали давать трещину перед простым молчанием человека, который был для него всем. Он видел, как Феликс смотрит в пустоту, как его брови хмурятся, а губы подрагивают, и это безмолвие было для Хвана хуже любого физического наказания. — Ликс… — наконец хрипло позвал Хёнджин, и в его голосе прорезалась такая неприкрытая мольба, что Феликс невольно вздрогнул. — Пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь. Хёнджин подался вперед, заглядывая в лицо Феликса, пытаясь поймать его взгляд. Его пальцы нервно сминали песок. — Пошли меня нахуй, ударь, скажи, что я сумасшедший со своей этой «любовью», но не молчи так, — Хёнджин задыхался, слова вылетали рвано. — Это молчание меня убивает. Я только что вывернул перед тобой всё, что у меня было внутри, я признался в том, чего сам боялся до дрожи… Скажи, что ты думаешь. Если тебе противно — просто встань и уйди. Я… я пойму. Я перелезу через этот чертов забор, вернусь в лагерь и больше никогда к тебе не прикоснусь, если ты этого хочешь. Только, блять, не молчи! Хёнджин почти сорвался на крик в конце, и его глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас были полны такого отчаяния, что Феликс наконец-то «проснулся». Он понял, что его раздумья для Хёнджина выглядят как окончательный отказ. Феликс медленно повернул голову. Его глаза были влажными, а взгляд — растерянным, но в нём больше не было той колючей ненависти. Он долго смотрел на Хёнджина, словно видел его впервые. Словно пытался запомнить каждую деталь этого момента. — Ты идиот, Хван, — тихо произнес Феликс, и его голос, хоть и дрожал, звучал удивительно твердо. — Ты действительно думаешь, что после того, как мы сбежали сюда, после того, как ты вывалил на меня всё это… я могу просто встать и уйти? Он сглотнул, чувствуя, как сердце делает тяжелый, болезненный толчок. — В моей голове сейчас такой пиздец, какого никогда не было. Я всю жизнь строил из себя кого-то другого. Я думал, что я… ну, нормальный. Что у меня будет простая жизнь. А потом появился ты и просто сжег все мои чертежи. Мне страшно, Хёнджин. Мне до смерти страшно от того, что ты парень. Мне страшно от мысли, что кто-то может узнать. У меня внутри всё переворачивается, когда я думаю о том, как это будет называться. Феликс сделал глубокий вдох и, пересилив себя, протянул руку, коснувшись прохладного плеча Хёнджина. Его пальцы слегка задрожали от контакта, но он не отстранился. — Но знаешь что? Весь этот страх… он ничто по сравнению с тем, что я почувствовал, когда ты сказал, что выберешь меня. Я никогда не слышал ничего более безумного и… более важного. Я пытался ненавидеть тебя, правда пытался. Но всё, чего я добился — это того, что я начал думать о тебе каждую гребаную секунду. Феликс посмотрел Хёнджину прямо в глаза, и на этот раз не отвел взгляд. — Я не умею так красиво говорить, как ты. И я всё еще в шоке от самого себя. Но если ты готов жечь этот мир ради меня… то я, кажется, готов стоять рядом с тобой и смотреть на этот пожар. Потому что… — он запнулся на мгновение, но закончил уже увереннее: — Потому что я тоже чувствую это. Это дерьмо, эту боль, это притяжение. Я не знаю, любовь ли это в том смысле, как пишут в книгах, но я… я не хочу, чтобы ты уходил. Никогда. Хёнджин замер, боясь пошевелиться, словно Феликс был редкой птицей, которая могла улететь от любого шороха. Его лицо медленно начало разглаживаться, а в глазах вспыхнул тот самый свет, который Феликс теперь узнавал — свет безграничной, почти опасной преданности. — Значит, мы вместе в этом аду? — прошептал Хёнджин, накрывая ладонь Феликса своей. — Видимо, да, — ответил Феликс, и на его губах впервые за ночь появилась слабая, но искренняя улыбка. — Пошли нас обоих нахуй, Хван. Мы окончательно сошли с ума.