Пепел нашего лета

Два дня тянулись как бесконечная пытка. Ночные отработки закончились, и это означало одно: Хёнджину и Феликсу больше не было «официального» повода оставаться наедине. Каждый рассвет встречал Феликса с новым витком тревоги. Хёнджин, словно следуя невидимой инструкции, играл свою роль безупречно. На людях он был тем же холодным, язвительным Хваном, который с видимым отвращением избегал Феликса. Каждое его слово, брошенное в сторону Ликса, было пропитано отвращением, каждый взгляд — презрительным. Он толкал его невзначай, насмехался над его неуклюжестью, делал вид, что от Феликса исходит запах гнили. Феликс, уставший и ослабленный, принимал эти удары молча. Ему было больно, очень больно, но он боялся другого. Боялся, что если сейчас ответит, если начнет оправдываться, то вся их ночная хрупкая связь, построенная на отчаянии и признаниях, разрушится в одно мгновение. Эти два дня они не пересекались наедине. Феликс избегал Хёнджина, а тот, казалось, и не искал встреч, хотя Феликс ловил его взгляды издалека — полные беспокойства и какой-то дикой тоски. Эта игра в «хорошего и плохого полицейского» сводила Феликса с ума. Он не знал, чего ждать, кому верить. Лицемерие Хёнджина стало невыносимым, и Феликс чувствовал, что вот-вот взорвется. Этим вечером, после ужина, когда большинство ребят уже разошлись по корпусам, Феликс бродил по пустынной территории лагеря. Он остановился у заброшенной беседки, где обычно сидели парочками. Вдруг он услышал знакомый голос. — Ты чего тут слоняешься? — Хёнджин стоял у входа в беседку, держа в руках бутылку воды. Он выглядел уставшим, но в его глазах уже не было той ледяной ярости, которая была на людях. Феликс промолчал, просто посмотрел на него. — Тебе не надо было здесь появляться, — тихо сказал Ликс. — Ты же знаешь, как ты себя ведешь. — Я знаю, — Хёнджин подошел ближе, его голос стал тише. — Но я больше не могу. Я не могу видеть, как ты выглядишь, и притворяться, что мне всё равно. Ты же совсем плох, Феликс. Рука, эта слабость… — Ты сам меня довел до этого, — резко перебил Феликс, в его голосе зазвучали прежние нотки злости. — Ты играешь со мной. На людях ты меня унижаешь, говоришь, что тебе противно, что я идиот. А потом приходишь сюда, когда никто не видит, и делаешь вид, что беспокоишься? Это лицемерие, Хёнджин. Отвратительное лицемерие. Хёнджин отступил на шаг. Его лицо выражало растерянность и боль. — Феликс, пойми… я вынужден так себя вести. Если я не буду, то… — То что?! — Феликс вскочил на ноги, в его глазах горела ярость. — Ты думаешь, я такой слабак, что не смогу справиться? Или ты боишься, что кто-то узнает, что ты в меня втюрился? Ты же сам говорил, что я гомофоб, что для меня это отвратительно! Вот и веди себя соответственно! — Я не это имел в виду! — Хёнджин сделал шаг к нему, пытаясь дотронуться до плеча, но Феликс резко отшатнулся. — Не трогай меня! — крикнул Феликс, и его голос сорвался. — Ты играешь со мной, Хёнджин! Ты унижаешь меня на людях, а потом приходишь сюда и пытаешься меня жалеть? Это слишком! Я не знаю, чего ты хочешь, но я больше не могу так! — Я хочу, чтобы ты был в порядке! — крикнул Хёнджин в ответ, его терпение иссякло. — Я хочу, чтобы ты перестал быть таким упрямым идиотом! Я хочу, чтобы ты понял, что я делаю это для нас! — Для нас?! — Феликс рассмеялся, но в этом смехе не было радости. — Ты думаешь, это «для нас»?! Ты меня унижаешь, говоришь, что я ничтожество, а потом ждешь, что я буду тебе благодарен?! Ты псих, Хёнджин! Ты просто псих! Феликс, обессиленный от гнева и слабости, не контролировал себя. Его рука взметнулась, и он со всей силы дал Хёнджину пощёчину. Звук удара эхом разнёсся по пустой беседке. Хёнджин отшатнулся. На его щеке остался красный след, глаза полыхнули. Он посмотрел на Феликса, и в его глазах больше не было ни боли, ни растерянности. Толь Феликс, обессиленный от гнева и слабости, не контролировал себя. Хёнджин отшатнулся. На его щеке остался красный след, глаза полыхнули. Он посмотрел на Феликса, и в его глазах больше не было ни боли, ни растерянности. Только холодная, яростная решимость. — Ты перегнул, Феликс, — прошипел он, его голос стал глухим и опасным. Феликс замер. Он увидел, как что-то изменилось в лице Хёнджина, как взгляд его стал острым, хищным. И прежде чем он успел что-либо предпринять, Хёнджин шагнул к нему. Он схватил Феликса за плечи и с силой прижал к столбу беседки. Ликс дёрнулся, пытаясь вырваться, но Хёнджин держал его крепко, даже слишком крепко. Его пальцы впились в плечи Феликса, причиняя боль. — Ты думаешь, я буду терпеть твои выходки? — прорычал Хёнджин, его дыхание опаляло лицо Феликса. — Ты думаешь, ты можешь просто ударить меня и потом ожидать, что я буду тебя жалеть? Ты ещё не понял, Феликс, что я не тот, кого можно просто так унижать? — Остановись! Блять, ты… ты всё равно перегнул больше, — прошептал Феликс, чувствуя, как слова с трудом вырываются из груди. — Ты не имел права так себя вести. Я хоть и кричал, но я не унижал тебя так, как ты меня. Ты думаешь, что твои поступки на людях — это какое-то нормальное поведение по отношению ко мне, чтобы потом вот так себя вести? Ты думаешь, твои «старания быть холодным» оправдывают то, что ты делаешь сейчас? Хёнджин сжал зубы, пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. Он смотрел на Феликса, который, несмотря на свою слабость, стоял перед ним с непоколебимой уверенностью, и чувствовал, как его собственная уверенность тает. — Я… я не хотел… — начал он, но Феликс прервал его. — Ты всегда говоришь, что не хотел, — голос Феликса дрогнул, но не сломался. — Но ты это делаешь. Ты делаешь это снова и снова. И я больше не могу это терпеть. Ты думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь? Я не слепой, Хёнджин. Я вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что никто не видит. Я чувствую, как твоё тело напрягается, когда я рядом. И я… я тоже не могу больше игнорировать это. Но твоё лицемерие… оно убивает меня. В этот момент, в этот самый момент, когда Феликс впервые озвучил свои собственные, пугающие его чувства, он понял, что больше не может лгать себе. Он смотрел на Хёнджина, на его искаженное яростью лицо, и, несмотря на весь гнев, несмотря на боль, он чувствовал не отвращение, а что-то совершенно иное. Желание. Понимание. И, возможно, даже зарождающуюся привязанность, которую он так отчаянно пытался подавить. Но то, что делал Хёнджин сейчас, было слишком. — Ты думаешь, я не знаю, что ты творишь?! — Феликс еле держал эмоции при себе, голос его дрожал, а глаза подозрительно блестели. — Я не буду ни за что отвечать! Ты сделал намного более уёбищные поступки, Хван! Я хоть не унижал тебя при всех! Не смел говорить, что мне противно от тебя, что ты мерзкий идиот! А ты?! Ты это делал! Ты лгал Чану, лгал всем, а потом подходил и… и говорил, что это для нас?! Да пошёл ты, Хёнджин! Хёнджин смотрел на него, и эта ярость Феликса, его дрожащий голос, этот прорезающийся страх, смешанный с какой-то новой, пугающей открытостью, вывели Хвана из себя. Его собственное отчаяние захлестнуло. Он не знал, как донести до Феликса свою боль, не мог найти слов, чтобы объяснить, почему он так себя вел. Единственное, что он знал – он не мог вынести эту боль и эти обвинения. — Да заткнись ты уже! — прорычал Хёнджин, и прежде чем Феликс успел отреагировать, он снова прижал его к столбу и поцеловал. Это был такой же грубый, требовательный поцелуй, как и предыдущий. Поцелуй, предназначенный для того, чтобы заткнуть, заглушить, взять контроль. На этот раз Феликс оттолкнул его не сразу. Он сопротивлялся, но какая-то часть его тела на мгновение оцепенела, а потом, когда до него дошло осознание, что это снова просто способ его замолчать, гнев вспыхнул с новой силой. Он оттолкнул Хёнджина изо всех сил, так, что тот пошатнулся. — Да пошёл ты нахуй! Слышишь?! — выкрикнул Феликс, и слезы, которые он так отчаянно сдерживал, хлынули из глаз. — Опять?! Опять ты делаешь это?! Просто чтобы заткнуть меня?! Ты думаешь, это работает?! Ты думаешь, это поможет?! Да ты просто трус, Хван! Трус и лжец! Хёнджин смотрел на него, на его заплаканное, искаженное гневом лицо, и в его глазах вспыхнул ответный гнев, смешанный с болью. — Да я и есть трус! Я и есть лжец! А ты ебаный идиот, Феликс! Тупой, упёртый придурок, который ничего не видит дальше своего носа! Ты думаешь, легко это?! Думаешь, легко жить, когда ты влюблён в такого, как ты?! В такого, кто ненавидит тебя за то, что ты есть?! — Да в кого влюбились, блять, так себя не ведут с ним! — кричал Феликс сквозь слезы, его голос срывался на визг. — Не говорят, что человек ебаный идиот! Не унижают его на людях! Не используют поцелуи, чтобы просто заткнуть! Ты не знаешь, как любить, Хёнджин! Ты просто знаешь, как причинять боль! Он отступил от Хёнджина, задыхаясь от боли и ярости. Сердце Феликса разрывалось, потому что он понимал: он прав, Хёнджин прав, и они оба были настолько запутаны в своих чувствах и страхах, что не могли выбраться. И самое страшное, что посреди всего этого хаоса, посреди всей этой боли, Феликс чувствовал, что его тянет к Хёнджину. Ненависть? Нет. Это было гораздо сложнее и намного, намного больнее. — Ты не влюблен, Хёнджин, — с горечью сказал Феликс, его голос был надломлен. — Ты просто наслаждаешься тем, что можешь манипулировать мной. Ты думаешь, что я настолько слаб, что буду прощать тебе всё, лишь бы ты не уходил? Ты ошибаешься. Ты сделал слишком много. И я больше не могу… я больше не могу этого выносить. Он оттолкнул Хёнджина ещё раз, на этот раз с большей силой, хотя его тело от этого лишь заныло. Он попятился к дальнему краю беседки, задыхаясь от слёз и гнева, прижимая раненую руку к груди, чтобы хоть как-то заглушить боль, которая исходила не только от раны, но и от его собственного разбитого сердца. Хёнджин стоял, как вкопанный, его лицо застыло от шока. Слова Феликса — «ты просто наслаждаешься тем, что можешь манипулировать мной» — ударили его сильнее любой пощёчины. Он видел эти слёзы, этот глубокий, смертный приступ разочарования в глазах Феликса, и понимал: он зашел слишком далеко. — Феликс, нет… — выдохнул Хёнджин, делая шаг к нему. Его голос дрожал, в нем больше не было гнева, только отчаяние. — Я не… я не манипулирую тобой! Я просто… я не знаю, как! Я не знаю, как быть с тобой, когда ты то кричишь, то падаешь в обморок, то ненавидишь меня, то… то смотришь так, что я готов горы свернуть ради тебя! Феликс лишь горько усмехнулся сквозь слёзы. — То смотришь так? — Он покачал головой. — А ты знаешь, почему я так смотрю? Потому что я, блять, идиот! Потому что я, ненавидящий таких, как ты, вдруг… вдруг стал чувствовать что-то! Что-то, чего я не должен чувствовать! И это «что-то» мешает мне просто послать тебя нахер раз и навсегда! Он сделал паузу, собирая остатки сил, чтобы продолжить, его взгляд был полон боли и ярости, но уже не только на Хёнджина, но и на самого себя. — Я чувствую, Хёнджин! Я чувствую! И это сводит меня с ума! А ты?! Ты даешь мне надежду одной ночью, а потом топчешь её ногами, унижая меня перед всеми! Ты используешь мой страх, мою растерянность, чтобы просто… просто заткнуть меня?! Каждый раз, когда тебе не нравятся мои слова, ты целуешь меня! Думаешь, это нормально?! Это не любовь! Это контроль! И я ненавижу тебя за это! Я ненавижу себя за то, что… Голос Феликса оборвался. Он крепко сжал кулаки, пытаясь унять дрожь, которая проходила по всему телу. Он стоял, прислонившись к столбу беседки, и чувствовал, как его собственное тело вот-вот разорвет от внутренних противоречий. Он ненавидел Хёнджина за его лицемерие, за его поступки, за то, что тот так безжалостно ранил его. Но в то же время… в то же время он не мог отрицать то, что происходило внутри него. Этот чертов Хёнджин, с его больными признаниями и ещё более больными поступками, каким-то образом умудрился пробраться под кожу. — Ты разочаровал меня, Хёнджин, — сказал Феликс, его голос был едва слышен, но полон холодной решимости. — Ты разочаровал меня больше, чем кто-либо другой. Ты думаешь, что имеешь право так себя вести, потому что ты «влюблен»? Да кого влюбленные так поступают? Ты просто эгоист. Ты думаешь только о своих чувствах, о своем желании заткнуть мне рот, о своей боли. А как же я? Ты думаешь, я не страдаю? Ты думаешь, мне легко вот так, каждый раз, когда ты меня унижаешь, а потом пытаешься вернуться, как ни в чем не бывало? Феликс посмотрел прямо в глаза Хёнджина. В его взгляде была боль, но в нём больше не было той слепой ярости. Было осознание, горькое и тяжёлое. — Ты говоришь, что я играю, — прошептал Феликс, его голос дрожал, а глаза подозрительно блестели. — Ты говоришь, что я эгоист. Но ты сам-то не лучше! Когда тебе удобно, когда тебе выгодно, ты разговариваешь со мной. Ты пытаешься оправдаться, пытаешься меня жалеть. А когда тебе это не нужно, когда ты не хочешь слушать правду, ты просто молчишь в тряпочку! Или, что ещё хуже, целуешь меня, чтобы заткнуть! Ты думаешь, это справедливо? Ты же сделал всё, чтобы меня сломать! Ты — причина всего этого! Феликс плюнул в кусты неподалеку, чувствуя, как внутри поднимается волна отвращения к самому себе и к этой ситуации. Он отвернулся, намереваясь уйти, но Хёнджин, на этот раз, не дал ему. Он схватил Феликса за руку, его хватка была неожиданно сильной. — Постой, — голос Хёнджина был низким, напряженным. — Ты думаешь, я делаю это потому, что мне удобно? Ты думаешь, я наслаждаюсь тем, что причиняю тебе боль? Ты идиот, Феликс! Я делаю это, потому что боюсь! Боюсь потерять тебя, боюсь, что ты меня возненавидишь окончательно! Ты сам сказал, что чувствуешь что-то! Ты сам сказал, что я тебе небезразличен! И ты думаешь, я могу просто смотреть, как ты себя уничтожаешь, и молчать?! Хёнджин прижал Феликса к себе, но на этот раз не для того, чтобы поцеловать, а чтобы удержать. Феликс почувствовал, как его тело напряглось, но он не стал отталкивать Хёнджина. Он просто стоял, позволяя ему обнимать себя, и чувствовал, как внутри всё ещё бушует буря. Он ненавидел Хёнджина за его слова, за его поступки, за то, что тот так сильно ранил его. Но в глубине души, под слоями гнева и разочарования, он чувствовал то самое, что так боялся признать. То, что теперь, после всего этого, казалось ещё более невозможным. Феликс почувствовал, как сильные руки Хёнджина обхватили его, прижимая к себе. Он напрягся, готовый взорваться, но что-то остановило. Может быть, усталость. Может быть, слова Хёнджина, прозвучавшие так отчаянно и искренне. Он не оттолкнул. Вместо этого, спустя секунду, которая показалась вечностью, его собственные руки медленно поднялись. Они нежно, почти неуверенно легли на спину Хёнджина, сначала легко касаясь ткани, затем чуть крепче обнимая в ответ. Голова Феликса, до этого отвернутая, теперь уткнулась в плечо Хвана, скрывая лицо, полное смятения. Он вдыхал запах чужого тела, смесь их недавнего спора и чего-то неуловимо знакомого, и это успокаивало его бурю, но одновременно запутывало ещё сильнее. Тишина висела в воздухе, нарушаемая лишь их неровным дыханием. Первым заговорил Феликс, его голос был приглушенным, почти шепотом: — Ты… ты правда боишься? — слова давались с трудом, пробиваясь через боль и обиду. Хёнджин медленно кивнул, его подбородок коснулся макушки Феликса. — Да. Боюсь. Больше всего на свете. А ты? Что ты чувствуешь, Феликс? Не сейчас, а... когда мы не ругаемся. Когда никто не смотрит. Феликс вздрогнул, но не отстранился. Его хватка на спине Хёнджина стала чуть крепче. — Я... я ненавижу тебя. За то, что ты делаешь. За то, что говоришь. За то, как ты... выворачиваешь всё наизнанку, — в его голосе прозвучала горечь. — Но... — он запнулся, ища слова. — Но я не могу представить, что тебя нет. Даже когда я мечтаю, чтобы ты исчез, мне становится... пусто. И глупо. Это всё так глупо. Почему мы так? Хёнджин глубоко вздохнул, его объятия стали немного мягче, но не менее крепкими. — Я тоже ненавижу тебя, Феликс. Ненавижу твою упертость, твою гордость, твою способность доводить меня до белого каления. Но я... я не могу дышать, когда тебя нет рядом. Даже если ты просто молчишь. И мне так же пусто, как и тебе. Почему мы так? Я не знаю. Но я знаю, что это не просто так. Что бы это ни было. Феликс поднял голову, его глаза, ещё недавно дикие и загнанные, теперь были полны необъяснимой тоски. Он смотрел в глаза Хёнджина, ища там ответы, которых не было. — Мы же враги, — почти беззвучно произнес он. — Неужели это... имеет смысл? Хёнджин покачал головой, его взгляд был таким же потерянным, но в нём мелькнула какая-то новая решимость. — Не знаю, Феликс. Но я знаю, что так больше не могу. И ты, кажется, тоже.