Узлы

      ..Один только раз она с ним в Степь ходила, по весне ещё было то. Трое суток шли вглубь, а четверо — обратно, и ни жалобы, ни стона он от неё не услышал. А как вернулись, так и сказала: больше не пойду. Артемий и не настаивал. Когда пришла ему очередная пора осенью выходить, Аглая больше него взволновалась: всё повторяла, какой, мол, воздух чёрный, какая земля сухая, как пахнет душно, и как его, Бураха, от этого запаха разморит со страшною силою, и будет ему сама Мать Бодхо в уши шептать, что жену свою надо было слушать. Потом поглядела, как он себе сумку для трав на плече затягивает, и только головой покачала. Делай, мол, как знаешь. Он поцеловал её в лоб, запасся тинктурами и пошёл делать, как умел.       А в Степи травы пели её голосом, и было их так много, что левая его рука стала пахнуть савьюром, а правая — твирью, и жар вечной Степи плескался в венах его громко и горячо, застилая глаза его алым. Вот тогда-то он и пожалел, что в Степь она вместе с ним не ходит.       Когда Бурах вернулся, Аглая долго и пристально всматривалась в его лицо, всё пытаясь его признать. Не с испугу, а он сам попросил. Десять минут разглядывала, глаза свои щурила, тем чернее, чем дольше смотрела, и когда она губы поджимала, и вздыхала тяжело так, с надрывом, чувствовал Артемий, что ему уже и не сдержаться; но смог, вытерпел, не смазал раньше положенного жаркий, всё ещё душно пахнущий бычьей кровью знак на груди. А она только кивнула, что он и есть, и в ту же секунду сама к нему в руки пошла. Молча. Так только Аглая его и любила — истово, с напором, да всё как-то ненарочно. Скучала, а вслух признавать не хотела. Бураху оно было и не надо. Известное дело, правда жизни, в такие моменты о словах он думать мог меньше всего; он и вовсе не думал, скрывать ему нечего.       Она ему сама призналась раз: у тебя иногда так зрачки сужаются, я, честное слово, сама пугаюсь. Он только плечами пожал. Было бы чего пугаться, мол. Хоть раз я тебя пальцем тронул?       Аглая улыбнулась. Она куда охотнее верила в степные рассказы и бесконечные чудеса, чем в то, что Артемий мог неправильно прикоснуться к ней хоть словом, хоть делом, хоть намерением, и он этой её верой очень дорожил, и никогда, ни за что её не нарушал. Даже когда она неосторожно близко подступила к дистиллятору, который уж как-то слишком опасно разогрелся и зашипел, он спокойно подошёл к ней, уверенно её приподнял и всё также твёрдо опустил её в сторону. Когда повалил горячий пар и стало очевидно, что прибор стал совсем плох, она была от него уже в нескольких метрах, и глаза её были широко распахнуты.       Ну вот разве что руки у него потом ещё долго дрожали, да.       Но это всё мелочи были. Вообще, всё это было мелочью — пустяками, ерундой, и всё, абсолютно всё это стоило того, чтобы в конце тяжёлого дня лечь рядом с ней, уткнуться в её острые ребра лбом и мерно, нерасторопно дышать, думая о том, как щедр и велик Бос Турох, однажды соединивший две их Линии в своём бескрайнем нутре; как туг и крепок этот узел, возникший из великого Ничего. Он ещё тогда это заметил, когда она Инквизитором была больше, чем его женой. В разные стороны две нити шли, и не пересеклись бы; а всё ж тянет, ворошит, вместе узор плетёт. Видно, есть в этом свой замысел, и особый. ..Не говори мне сложных вещей, всё время просила Аглая. Сложное я с другими буду обсуждать, а ты — случай иной. Артемий кивал и сам для себя это понимал так, что ему дана индульгенция на всяческого рода глупости.       — Ты шабнак-адыр, — ласково бормотал он в её плечо, и она ничуть уже не обижалась, хотя в первый раз, когда Артемий выдал такой комплимент, Аглая долго выпытывала у него: почему вместо того, чтобы лечить людей, он пошёл пить, и какое у него будет последнее желание? — ты пришла из Степи и теперь соблазняешь мужчин. А потом они сходят с ума.       Она вздохнула, осторожно отложила книгу в сторону и посмотрела прямо на него. Артемий себя со стороны не видел, но знал; глаза у него в тот момент были ровно такие, чтобы линия её губ чуть расслабилась, и она положила свою ладонь прямо на его волосы, осторожно их пригладив. Значит, хороший у него всё-таки был взгляд, добрый. А то все жалуются: острый, мол, пристальный, колючий…       — С какого ума тебе сходить, родной?       И то верно, подумал Артемий. Правильно говоришь, шабнак-адыр. Здорово, как следует. Ничего удивительного, что я тебе так доверяю.       В венах его шелестел тихий, добрый твирин; голову ему холодило его касание, а сердце его грело странное, но совершенно смирное чувство. Он вдруг подумал о том, что обязательно возьмёт её в Степь в следующий раз. Не на неделю — на день.       И курган ей покажет, и туман красный, и бурой твири делянку...