Андромеда

Инка стояла на опушке, глядя на дым, поднимающийся над тем, что когда-то было полной жизни деревней. Ещё три дня назад здесь жили люди, дети, играющие на улице, женщины у колодца, мужчины, работавшие в полях. Теперь не было ничего, остался только пепел и тела... Много тел. – Не смотри, – прошептала Инка, закрывая глаза маленькой девочке. – Не надо смотреть. Но сама смотрела. Не могла не смотреть, так как знала, что эта картина врежется в память, добавится к сотням других, даже если она попытается закрыть глаза. «Dok pališ svijeću pitaj svoju baku Zašto je kćeri rađala u strahu» (Пока зажигаешь свечу, спроси свою бабушку, почему она родила дочерей в страхе) Слова пришли сами – откуда, Инка не знала. Может, от собственной бабушки, умершей много лет назад, которая всегда говорила, что рожать дочерей, значит обрекать их на страдания. В мире, созданном мужчинами для мужчин, женщина была только инструментом, вещью, имуществом.....чем угодно, но не человеком. Теперь война доказывала это с ужасающей ясностью. – Там люди? – спросил мальчик тихо, показывая на дым. Ему было десять, но его глаза уже были старые, видевшие слишком много. – Были, – ответила Инка. – Больше нет. Ложь. Люди там были....мёртвые люди, тела сложенные в кучи и сожжённые. Турки часто делали так, после резни жгли тела, чтобы не распространялась зараза. Практично. Эффективно.... Безжалостно Она развернулась, уводя детей прочь. Идти через деревню, пусть уже и мёртвую было слишком опасно, ведь турки могли оставить дозор, могли заминировать дорогу, могли просто вернуться. Они пошли в обход, через лес. Инка вела и дети послушно, молчаливо шли следом. За три недели они научились не задавать вопросов, не плакать, не шуметь. Выживание стёрло детство, оставив только инстинкт. Старшая девочка держала младшую за руку, мальчик шёл последним, оглядываясь назад, защищал тыл....всего в десять лет. Инка чувствовала, как сердце сжимается от этого. Дети не должны так жить, это неправильно, но мир больше не заботился о том, что должно быть, а что нет. Солнце уже садилось, но они продолжали идти. Инка искала скрытое и хоть немного, но безопасное место для ночлега. В итоге нашла расщелину между двух больших камней, заросшую кустарником и зашла туда, ведя за собой детей. – Здесь холодно, но разводить костёр нам нельзя – предупредила Инка. – Слишком опасно, поэтому придётся терпеть холод. Дети кивнули, они уже привыкли к выживанию. Она достала из сумки остатки еды – два маленьких куска хлеба, горсть орехов и разделила между детьми. Себе же не оставила ничего – А ты? – спросил мальчик. – Я уже поела – соврала Инка. Ей приходилось врать каждый день. Она отдавала детям свою еду говорила, что не голодна, хотя чувствовала, как истощается, как одежда висит на костях, но понимала, что дети нуждались в еде больше. «Zašto su mnogi odabrali groblje» (Почему так многие выбрали кладбище?) Она знала ответ. Потому что умереть было легче. Проще лечь и не вставать, чем бороться каждый день, отпустить, чем держаться. Она видела это в глазах немногих людей, которых встречала на дорогах. Видела момент, когда они принимали решение и отказывались от жизни, просто садились у дороги и ждали смерти, неважно какой – от голода, от холода, от турецкого меча.... было уже всё равно. Инка ещё не решалась. Она продолжала держаться. Не ради себя, ради детей. Только ради детей. Они свернулись вместе под единственным одеялом, делясь теплом. Инка обняла всех троих, чувствуя их маленькие тела, дрожащие от холода и страха. – Спите, – прошептала она. – Я посторожу Она не собиралась спать сама, кто-то должен был следить за опасностью. Дети же заснули быстро, они были слишком измученные, голодные. Инка сидела, прислонившись спиной к камню, и смотрела в темноту. Лес жил ночной жизнью. Шорох в листве – мыши или ежи. Треск ветки – олень или кабан. Далёкий вой – волки выходили на охоту. Женщина сжимала маленький, уже затупившийся нож. Бесполезный предмет против профессиональных солдат, но хотя бы какое-то оружие, единственное, что было. Часы тянулись медленно. Звуки леса уже были привычными, даже ожидаемыми...но потом она услышала голоса и тут же замерла, стала прислушиваться. Мужские голоса, говорящие по-турецки. И они были близко, слишком близко. Скорее всего это патруль, который прочёсывал лес ночью. Инка осторожно разбудила детей, прижав палец к губам. Они проснулись мгновенно, без звука, уже понимали опасность. А голоса приближались и были близко настолько, что сейчас можно было различались слова, точнее, их ритм, интонации. Кто-то отдавал приказы, кто-то смеялся. Между деревьями замелькал свет от факелов. Инка прижала детей к себе, стараясь слиться с камнем, стать невидимой. Младшая девочка дрожала всем телом, пока мальчик сжимал её руку так крепко, что оставлял следы ногтей. Патруль же остановился в десяти шагах от их укрытия. Инка всё ещё слышала их дыхание, чувствовала запах пота и дыма. Один из солдат присел, проверяя следы на земле...время остановилось. Инка молилась беззвучно, отчаянно, не словами, просто криком души в темноту: "Не сейчас. Не детей. Забери меня, но, пожалуйста, не детей." Солдат поднялся, сказал что-то товарищам и те двинулись дальше. Инка не дышала, пока звуки не стихли совсем, только после их ухода спустя несколько минут позволила себе выдохнуть. Дети смотрели на неё широко раскрытыми глазами в которых она видела их страх, их беззащитность. – Тише, – прошептала она. – Всё хорошо. Они ушли. «Nisu naše majke iznjedrile roblje» (Наши матери не породили рабов) Нет. Не породили, но миру было уже всё равно. Мир брал то, что хотел, не спрашивая разрешения. Инка прижала детей крепче, укрывая их собственным телом. Она должна была защитить их....если патруль вернётся, если найдут, то она умрёт первой, сделает всё, чтобы дать детям шанс убежать. Маленький шанс, ничтожный, но это было хоть что-то. Они смогли дожить до рассвета, ещё один день отвоёван у смерти. Инка вывела детей из укрытия и они вместе, медленно, осторожно, избегая открытых мест стали идти дальше. Ближе к полудню они дошли до ручья. Инка разрешила детям напиться, умыться, это была хотя бы какая-то маленькая радость в мире, где этой радости практически не было. Мальчик поймал руками маленькую рыбку и с гордостью показал Инке – Смотри! Будет наш ужин! Инка улыбнулась и это первая улыбка за много дней: – Молодец. Ты сегодня нас спасаешь Они развели маленький костёр, спрятав его между камнями. Зажарили крошечную рыбку, на четверых почти ничто, но всё же еда. Дети ели медленно, понимая, что ещё неизвестно как скоро снова смогут поесть. Инка смотрела на них и чувствовала что-то тёплое в груди. Не счастье, конечно, но на время что-то близкое к небольшой радости, надежде, может быть. – Куда мы пойдём? – спросила старшая девочка Инка замерла. Она и сама не знала точного ответа. Они шли просто, чтобы спастись...но куда именно? – На север, – сказала она. – Там безопаснее. – А потом? – Потом... – Инка не знала, что ответить. Потом что? Найдём дом? Семью? Нормальную жизнь? Глупости. Всё это глупости. – Потом увидим, – закончила она. Девочка кивнула, принимая ответ, хоть и не была полностью удовлетворена был, но она слишком устала, чтобы спорить. Они потушили костёр и пошли дальше. Путь продолжался уже два дня. Питаться приходилось ягодами, кореньями, всем, что находили в лесу. Инка чувствовала, как слабеет с каждым днём всё больше. Голод выжигал силы, но она не показывала детям, а просто улыбалась, подбадривала, делала вид, что всё под контролем. На третий день они услышали крики. Инка остановилась, прислушиваясь. Это были женские крики и были они слишком близко – Прячьтесь, – приказала она детям. – Быстро! Они нырнули в кусты, а Инка осторожно подкралась к источнику звука и похолодела, когда увидела. На маленькой поляне шестеро турецких солдат удерживали группу женщин...связанных, окровавленных, плачущих. Инка уже видела такое раньше, захват для гаремов или для рабства, большой разницы почти не было. Одна из женщин, молодая, с длинными чёрными волосами сопротивлялась, пыталась драться, кусаться, царапаться, пока солдаты смеялись, наслаждаясь этим зрелищем. Высокий мужчина с седой бородой, командир судя по всему подошёл к ней и сказал что-то, на что в ответ женщина плюнула ему в лицо. Он ударил её так сильно, что она упала. Инка зажала рот рукой, заставляя себя не закричать. Она хотела помочь, хотела броситься туда, защитить, но что она могла? Она была одна, слабая и истощённая, без оружия. Её убьют за секунды, а дети останутся одни. Командир наклонился к женщине, сорвал с её шеи что-то блестящее, золотое ожерелье, и швырнул одному из солдат: – Добавь к остальному. «Na stolu srama, zlato sa đerdana» (На столе позора золото с ожерелий) Инка смотрела, как солдат складывает украшения в мешок. Золото, серебро, драгоценности – всё, что снимали с пленниц. Они забирали всё как трофеи, очередное средство для наживы «Dok peru ruke krvlju naših rana» (Пока они моют руки кровью наших ран) Кровь была повсюду: на земле, на одежде солдат, на лицах женщин. Кровь невинных, пролитая из-за чьей-то жадности, чьих-то амбиций. Командир вытер руки о рубаху пленницы, оставляя на ней красные полосы, как жест презрения. Для него эти женщины не были людьми, как и для остальных солдат, они были только добычей. Инка отползла назад, стараясь не издавать звуков и вернулась к детям. – Что там? – прошептал мальчик. – Ничего, – соврала Инка. – Идём. Быстро и тихо. Они ушли, пока солдаты были заняты. Инка вела детей прочь от поляны, от криков, от кошмара...но теперь эти крики преследовали её весь день, всю ночь, где бы она ни была. Лица женщин. Их ужас. Их боль. «Sve urezane ožiljke do kosti Ni jedna majka neće vam oprostit'» (Все вырезанные шрамы до костей ни одна мать вам этого не простит) Инка провела рукой по своему лицу. Шрамов не было, пока не было, но сколько продлится это "пока"? Когда её схватят, а она знала, что рано или поздно это произойдёт, то что будет тогда? Переживёт ли она то, что пережили те женщины и захочет ли вообще жить после этого? Она не знала ответа и старалась больше не думать об этом, но мысли приходили сами, страшные мысли, которые приходят лишь к тем, кто больше не может бороться. Ночью, когда дети спали, она достала нож. Посмотрела на лезвие, на своё отражение в металле и почти не узнавала себя. Её лицо было чужим, грязным, с запавшими глазами. Кем она стала? Беженкой. Скиталицей. Матерью чужих детей. Живым трупом, который ходит, потому что ещё не упал замертво. Инка провела ножом по запястью, пока не резала, просто касалась, чувствовала холод металла на коже....но мысли были. Один разрез. Всего одно быстрое движение и всё кончится. Эта боль, страх, голод. Вина, которую она испытывала каждый день за то, что не смогла спасти тех, кого видела. Так просто....но дети... дети проснутся утром и найдут её мёртвой. Останутся одни и что будет с ними.... Инка убрала нож. Она решила, пока дети нуждаются в ней, она будет жить. А потом... потом будь что будет. Она легла рядом с детьми, обняла их. Слушала их дыхание, чувствовала тепло маленьких тел. «Uzmi me sebi Kraljice Zemljo Tvoja je duša Njima sam tijelo» (Возьми меня к себе, Царица-Земля. Душа у тебя, им принадлежит моё тело) Слова пришли сами, как молитва. Женщина не понимала их до конца, но они звучали правильно. Да, душа принадлежала земле, Богу, памяти о мёртвых.... возможно, и сама её душа была практически мертва в те моменты, когда хотелось всё закончить. Тело же принадлежало миру, который пожирал его медленно, по кусочку, но пока тело дышало, пока сердце билось, пока было ради кого жить, она будет бороться. Ради детей. Только ради детей. Больше у неё нет никого. Её собственная дочь уже мертва, но эти трое живы и она не даст миру забрать их чего бы ей это ни стоило. Утро пришло с холодным, пронизывающим дождём, таким, что промокнуть можно было за минуты. Инка подняла детей, и они двинулись дальше, мокрые, дрожащие, но ещё живые. Дождь шёл весь день, но они шли, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Инка несла младшую девочку на руках, та больше не могла идти сама. К вечеру они нашли заброшенную хижину, крыша протекала, стены покосились, но это хоть какое-то укрытие. Они быстро забрались внутрь. Инка стряхнула воду с одежды, попыталась развести огонь, но после дождя дрова были сырые и отказывались гореть. Она пыталась снова и снова, пока руки не начали дрожать от усталости и наконец маленький огонёк загорелся, цепляясь за сухую кору. Дети собрались вокруг, протягивая руки к теплу. Инка смотрела на языки пламени и думала: "Сколько ещё мы протянем?" Дождь закончился ближе к ночи. Инка решила выйти из хижины и осмотреться. Она остановилась, глядя на небо, где тучи расступались, открывая яркие звёзды. Множество звёзд, таких холодных, далёких, равнодушных к человеческим страданиям. «Vodi me do zvijezda Porušenih gnijezda» (Веди меня к звёздам, разрушенным гнёздам) Инка не знала, откуда эти слова, но они резонировали с чем-то глубоким внутри. Да, к звёздам. Подальше от этого мира, от войны, от смерти. К разрушенным гнёздам – домам, которых больше нет, семьям, превратившимся в прах. Туда, куда ходили мёртвые, куда хотела уйти и она....но она не могла. Инка вернулась в хижину, легла рядом с детьми и закрыла глаза. Завтра будет новый день, снова борьба, снова нужда выживать....или шанс умереть. Но пока она дышала – она боролась, потому что её мать не родила рабыню. Родила женщину, мать, защитницу. Хоть и слабую, напуганную, сломленную, но ещё не сдавшуюся.