femboy forever

# Интерлюдия: Игра в темноте Всё началось с тишины. Той самой, густой и мёдленной, что живёт в старых домах, в щелях между половицами, под чёрными балками чердака. Она ждала. Ждала шепота, смеха, шагов. Ждала гостей. Мадина была первой. Не потому что слабая — нет. Потому что самая чуткая. Когда её пальцы коснулись холодного замка на двери в подвал, она почувствовала не просто пыль и ржавчину. Она почувствовала *присутствие*. Любопытство перевесило осторожность. Она обернулась — коридор был пуст. А когда повернулась обратно, то уже не была одна. Кукла не подкралась. Она просто *появилась*. Стояла в сантиметре от её спины, её тряпичная рука почти касалась подола Мадиной туники. Мадина не почувствовала дыхания, потому что его не было. Она почувствовала только ледяной, липкий ужас, вползающий в уши, в рот, в глаза. И когда её взгляд упал на пуговичные глаза куклы, что-то щёлкнуло. Не в доме. В ней. Это был не голос. Это был белый шум. Знание, поселившееся в самой глубине, как спящая личинка. Знание о тихой мести, о старых обидах, о том, как приятно — запутывать и пугать. Демону не нужна была ярость. Ему нужна была печаль. А у Мадины её было много — тихой, светлой, спрятанной. Он обернул её, как плащом. Он стал её второй натурой. И первое, что она сделала — запела колыбельную на языке, которого не знала. Колыбельную для того, кто жил в стенах. Артак стал вторым. Добряк Артак, который бросил куклу в темноту. Он думал, что избавился от гадости. Он не почувствовал, как с грязной тряпки его руки обхватило что-то цепкое и жадное. Чёрные нити, покрывшие его с головы до ног, поглощающие его волю и разум. Его одержимость росла иначе. Не тихой печалью, а яростью. Яростью хозяина, которого не слушаются. Он кормил их, оберегал, а они боялись какой-то тряпки! Недовольство копилось, а сущность в нём — питалась им. Она шептала: *Они не ценят. Они смеются за твоей спиной. Они — игрушки. А у игрушек должна быть судьба. Страшная и окончательная.* В ту ночь, когда Стас заглянул в комнату и встретился с Мадиной взглядом, он увидел не её глаза. Он увидел глубокий, чёрный колодец, на дне которого что-то шевельнулось. Память его ударила, как током, и отшибла. Осталось лишь смутное, тревожное пятно, чувство падения в пустоту. Он отшатнулся, но уже не помнил — отчего, в голове был белый шум. Артак, наблюдавший из тени своего нового, осторожного сознания, усмехнулся про себя. Идеально. План созревал, красивый и жестокий. Первой должна была пасть Алина. Её чёрный юмор, её циничный блеск — он был как щит. Демонический страх, чёрные нити, что парализовали других, отскакивали от неё, как от огня. Её черный юмор был инородным телом в этой питательной среде ужаса. Её нужно было вырезать. Быстро и тихо. А потом… потом использовать её смерть, чтобы раскрутить маховик паники дальше. Но потом Артак увидел Стаса и Степу в ночи. Увидел поцелуй. И что-то в нём, в этом новом, холодном Артаке, взбеленилось. Не по плану. Несправедливо. Счастье в его доме, в его царстве страха? Нет. В голове зародился новый план. Первым умрёт Стас. А потом, отслоив его скальп и прицепив чёрными нитями, он подойдёт к Степе. Наученный опытом, он решил, что повторять ошибку с Алиной и пытаться взять такого же юмориста нитями будет сложно. Он будет действовать по-другому. Воспользуется его чувствами И в момент нежности, когда ему будет совсем не до смеха, он вонзит нож. А потом — и Арине. Красиво. Поэтично. Поэтому он точил нож у стеклянной двери. Поэтому он улыбнулся Стасу — этой ужасной, нечеловеческой улыбкой хозяина, начинающего новую партию. Стас, лишенный постоянного клоунизма, считал, что его это красит, и таинственный образ с серьезностью поможет ему выжить. Но в момент опасности именно это его подвело. Звук металла разрезал воздух, стремясь к закрывшему от страха глаза Стасу. А потом в его голове раздался хрустальный звон. Мир демона накренился, почернел, и боль, настоящая, физическая, пронзила череп. Он рухнул на каменный пол террасы, роняя нож. Перед глазами заплясали искры. Сквозь шум в ушах он услышал голос. Лёгкий, насмешливый. — Артак! Ты чего это тут, как Бутчер, железяки точишь? Артак, с трудом фокусируя взгляд, увидел Алину. Она стояла над ним, держа в руках осколки тяжелой фаянсовой вазы, которая секунду назад красовалась в нише. — Как… — прохрипел он, пытаясь встать. Сознание, его собственное, на миг пробилось сквозь пелену одержимости, слабое и растерянное. — Как ты… не боишься? Она… кукла… страх… Алина присела на корточки, её глаза сузились с любопытством. — Ой, знаешь, я столько хорроров пересмотрела, что у меня, наверное, выработался иммунитет. Страшная кукла? Да это «Анабель» отдыхает. Ты с горящими глазами у стекла? Классика жанра, только без оригинальности. Когда всё вокруг как в дешёвом триллере, начинаешь воспринимать это как комедию. Ну, или как очень дерзкую попытку режиссёра. Она говорила это так просто, так буднично, что безумие в Артаке на миг дрогнуло, осыпалось шелухой. Он просто лежал, беспомощный, с раскалывающейся головой. Стас, всё это время застывший в ступоре, наконец сдвинулся с места. Он шагнул вперёд, посмотрел на Алину, потом на распластанного Артака. В голове щёлкнуло. Пазл сложился. Не Артак один. Он никогда не был один. — Мадина, — выдохнул он. Алина кивнула, подбрасывая в руке крупный осколок вазы. — Ну конечно. Всё как в кино. Наша тихая, духовная Мадинка. Она первая начала петь не свои песни. Идём? Она протянула ему руку. Не для поддержки. Для дела. Стас взял с пола точильный камень. Тяжёлый, шершавый. Не идеальное оружие, но лучше, чем ничего. — Идём, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Спасать наших. Они бросили последний взгляд на Артака, который, бормоча что-то невнятное, пытался ползти. Демон внутри него был оглушён, но не побеждён. Но сейчас было не до него. — Бежим! — крикнула Алина, и они рванули обратно в дом, в гостиную. Но не успели друзья выйти из дверей, как их встретил женский крик. — Где вы пропали?! — набросилась она на них, прежде чем они успели открыть рот. Её голос дрожал, срывался на визг. — Я проснулась, а вас нет! Артака нет! Вы что, сговорились? Играете в какие-то свои игры, пока мы тут одни? Может, это ваши шуточки с куклой?! — Арина, успокойся, всё не так, — начал Стас, делая шаг вперёд, но она его не слушала. Паника, копившаяся в ней дни, прорвалась наружу. — Не так? А как? Ты весь день от меня бегаешь, потом целуешься со Степой в темноте, а теперь исчезаешь с этой… этой саркастичной ведьмой! Ты думаешь, я ничего не вижу? Я не слепая! Она рыдала, трясясь от гнева и беспомощности. И прежде чем Стас нашёл слова, Арина совершила отчаянный, глупый, импульсивный поступок. Она бросилась к нему, схватила за лицо и впилась губами в его губы. Это был не поцелуй, а акт подчинения, метка собственности, смесь отчаяния, ревности и желания всё вернуть к вчерашнему дню, к простой игре, где был только он и она. Стас отшатнулся, но было поздно. Он услышал сдавленный звук, как будто кто-то получил удар под дых. Обернулся. Степа стоял в конце коридора. Он всё видел. Вся сложная, хрупкая надежда, что зародилась в нём несколько часов назад, разбилась в одно мгновение. Его лицо, обычно такое живое и выразительное, стало каменным. Потом на глазах выступили слёзы — не тихие, а тяжелые, мучительные, которые, казалось, выворачивают душу наизнанку. Он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл. Не побежал, не закричал. Ушёл, оставляя у каждого тяжесть ситуации на душе. Арина, выпустив Стаса, смотрела то на него, то на лежавшего позади них Артака в черной жиже вместо крови, и ужас прозрения начал медленно затмевать ревность. Алина замерла, сжимая в руке веник - первое, что попалось под руку как оружие, и её взгляд опустился на потемневший пол. Нет, не тень. Артак. Он поднялся. Держался за косяк, голова его была в крови, но глаза горели уже не человеческим, а каким-то угольным, глубинных недр, огнём. Он не просто смотрел — он излучал. — Как… мило… — прошипел он, и его голос казался наложенным на другой, более низкий и скрежещущий. — Все… в сборе… Он поднял руку. Из его пальцев, из теней под ногами, из самой тьмы в углах выползли чёрные, жилистые нити. Они двигались с неестественной скоростью, словно змеи. Прежде чем кто-либо успел среагировать, холодные, липкие волокна обвили лодыжки и запястья Стаса, Алины и застывшей в ужасе Арины, пригвоздив их к месту. Они были невероятно прочными, пахли сырой землёй и тлением. В углу дальней комнаты рыдания Степы стихали. Он поднял голову. По его щекам текли слёзы, но в глазах пропадала ясность. Пустота. Белый шум. Гул нарастающей катастрофы в голове, заглушающий всё. И сквозь этот шум, тонко, как лезвие бритвы, просочился голос. Женский. Знакомый. Ласковый, ядовитый, уже не принадлежавший его лучшей подруге мусульманке. Смотри, — шептала она прямо в его разум. — Смотри на них. Он выбрал её. Он всегда выберет её. Они все играют с тобой. С твоими чувствами. Разве это справедливо? Разве они заслуживают твоего горя? Нет. Только их собственное. Отдайся мне. Отдай боль. И мы сделаем так, чтобы они почувствовали всё в тысячу раз сильнее… Артак, тем временем, шатаясь, подошёл к каминной полке. Там, среди прочего хлама, лежал другой нож — меньше, тоньше, кухонный. Он взял его. Его взгляд, полный методичного безумия, упал на Стаса. — Ты… первый… — проскрежетал он, делая шаг. Но тут его собственная рука дрогнула. Он замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри. На его лице на миг мелькнула гримаса боли и… подчинения. — Нет, — прозвучал голос. Но не из его груди. Он прозвучал в самой воздухе — низкий, властный, женский. Голос, от которого застыла кровь. — Он не твоя игрушка. Он мой. Артак, будто натянутая на нитке марионетка, опустил руку с ножом. Его взгляд помутнел, ярость сменилась на пустое ожидание. Из тени за тяжелой портьерой, скрывавшей нишу, сделала шаг вперёд женщина. Она была одета в простое, темное платье, а её лицо… её лицо было им знакомо. Ужасно, до мурашек знакомо.