William, it was really nothing

      Ночь медленно поглощала темнотой осенний Хоукинс, а уличные фонари отчаянно светили, в попытках разогнать туман и все страхи, что приносили с собой сумерки. Кто-то спал, кто-то готовил ужин, проводил время с семьей или друзьями, а кто-то сидел в своей комнате и думал. Много думал. Майк в привычной для себя манере, развалившись на кровати пялился в потолок. Сколько раз уже его позвали на ужин, и сколько раз он отказался, ссылаясь на то, что поел в гостях? Он не считал, но оценивая на глаз: более трех попыток произведено было.  Но сейчас он не хотел ничего. Ни есть, ни жить. Каждая мысль о том чтобы пойти и что-либо сделать сопровождалась напоминанием самому себе о том, какой он жалкий, и какой глупый. -"И как ты сразу не понял, что он не такой?"  -"Мог бы и догадаться" -"Думал, есть кто-то в городе, кто мог бы понять тебя?" Уилер устало потирал переносицу, сдерживая накатившие слёзы, что стирали с лица притворное спокойствие. Он убеждал себя, что из-за такого не плачут, ведь это просто недопонимание, недоразумение, последствия его заторможенности. Но… Первая капля упала.  Вторая. Третья. Рыдания сдержать было невозможно. Сейчас Майк был похож на маленького мальчика, которым когда-то был. Но отличие было только в том, что только сейчас он всё понял: он понял свои чувства, все свои действия сделанные ранее, взгляды, мысли. В конце концов, он понял себя. Но слишком поздно. Звоном в ушах звучала фраза Уилла, и рябью в глазах стояло лицо этой девчонки, что любовно сжимала руку парня. —"Знакомьтесь! Это Эшли, моя девушка" — раздавалось эхом, как очень навязчивая галлюцинация. Далее голоса Лукаса и Дастина, поздравления и комплименты пассии Байерса. И только Майк растерянно стоял в стороне, оклемавшись только тогда, когда его позвали, и спросили, не плохо ли ему.  После этого события весь день пролетел как в тумане. Украдкой он поглядывал на Уилла, что робко сидел около этой… Эшли. Будто сыщик Майк пытался отыскать лишний взгляд, мимику. То, что выдавало бы его неискренность по отношению к ней. Но все тщетно.  Тысячу раз он уже успел мысленно спросить, откуда вообще взялась эта девочка, и столько же раз он мысленно оскорблял её, подмечал недостатки и искал неудачные для неё ракурсы. но всё это Уилер держал в голове как нечто, что никому нельзя показывать и рассказывать, ведь именно из такой категории и были настолько противные, полные зависти слова. Сказал бы кто нибудь ему раньше, что он способен на такую ненависть — он бы не поверил, и зря.  Брюнет, боясь ненароком привлечь чьё-то внимание своим плачем зарылся лицом в подушку. От такой сильной истерики уже болела голова, а от утомленности нервная система тянула спать. Но чтоб не терроризировать её дальше, Майку пришлось бы провести в царстве Морфея вечность, лишь бы не увидеть снова как человек, в которого он влюблён, целует другую.  Из пограничного состояния между истерикой и сном его вырывает рация. Это Дастин решил от скуки связаться с кем нибудь. И движимый желанием отвлечься от происходящего, Уилер дрожащими руками потянулся к рации. —"Ребята, ребята! Кто на связи? Давайте завтра ночь кино!! Приём." — рвано раздалось из динамика. И когда Уилер был почти готов ответить, он услышал знакомый, но приносящий столько боли тихий голос. —"Я тут. Согласен, как раз Эшли со всеми вами сдружится… приём" —  С приглушённым об мягкость кровати звуком упала рация. В горле ком. И зачем он вообще надеялся на то, что сможет найти хоть какое-то спокойствие в сегодняшнем дне, когда ему предначертано лишь сидеть с отёкшим, заплаканным лицом и думать, сколько же ошибок было совершено в виду нежелания признавать очевидное. С увесистого прибора продолжали раздаваться смех и разговоры, но Уилер их не слышал, или не хотел слышать. Снова слёзы, новая волна истерики подкатила плавно, и боль в висках не просто говорила, а кричала об этом. Ему нужно было куда-то высказаться, рассказать, что-то сделать со всеми этими чувствами: такими склизкими и распирающими изнутри.  Он взял первую попавшуюся тетрадь и начал писать. Писать, нечаянно протыкая бумагу силой нажатия, путая в пылу эмоций буквы, зачеркивая и даже вырывая страницы. В конце концов, текста вышло на две страницы крупного, истеричного почерка.  Помогло ли это?  Может быть. По-крайней мере, теперь он не так сильно плачет, и вся эта боль осталась запечатанной внутри, как постыдный секрет.  Далее громкий треск бумаги. Всё полотно вызывало стыд и отвращение к самому себе, и конечно, от этого хочется избавиться как можно скорее — сжечь, разорвать и забыть.  Нет, не помогло. Мозг, как самый искусный мазохист вырывал воспоминания и почти силой заставлял смотреть на них как на сериал, концовку которого он к сожалению знает. Головная боль уже больше походила на наказание, ведь она не отвлекала, а суммировалась с остальными факторами.  Взгляд в сторону, случайный и неосознанный. Комиксы, картина. всё, что находилось в этой комнате лицом тыкало в душевные терзания. Он копал всё глубже и глубже внутрь сознания, тихо всхлипывая и слегка зажимая рот рукой. Никто не должен слышать. Но тело не железное, и таких продолжительных пыток не выдерживает. Майк вырубился, как оно бывает при сильном стрессе. Этот день и без того был слишком длинным.