Стена, за которой

       Грохот, доносящийся из-за стены, выдирает сознание с корнем из недолгого сна и беспощадно размазывает в реальности повторным звоном, с которым обычно бьют посуду. Попытка удержать отходящий сон в надежде на быструю отключку из-за усталости проваливается через несколько секунд, когда за всем этим грохотом в подъезде раздаётся хлопок двери. Чонгук раздирает веки и смотрит на экран телефона. Девять всратых утра. Чонгук думает, за непреднамеренное сойдёт показание времени смерти тех, кого он сейчас раздерёт в клочья, потому что за последние трое суток он спал лишь четыре часа, закончившиеся в эту минуту. Движение на краю постели у ног – последнее, чего Чонгук хотел бы избежать, потому что это проснулись его псы. Помесь ньюфаундленда и явно какой-то адовой бестии теперь вряд ли успокоятся, судя по тому, как они ластятся ближе в ожидании прогулки. Громкие звуки продолжаются, а, значит, есть смысл послать попытку уснуть нахер, прогуляться с псами до парка, выкурив сигарету, и разделать им на обед новых соседей. Очевидно новых, потому что Чонгук заезжал в эту квартиру с условием, что соседей либо не будет вообще, за что он доплатил немалую сумму, либо найдут тихого задрота, пожилую женщину, немую тихоню. Кого-угодно, кто будет по ту сторону тише мертвеца. Личный менеджер поклялся жизнью, что это – последний переезд Чонгука. Клятва действовала последние два года безупречно. Чонгук расчёсывает помятые волосы пятернёй, прислушивается к громкому голосу, отражающемуся особенно звонко в подъезде, и поджигает сигарету прямо в квартире. Псы, предвкушающие прогулку, сами несут под ноги свои поводки и попутно пытаются разодрать их пополам. Чонгук с ними солидарен: хочется так же вцепиться зубами в горло новым соседям, судя по голосам – молодым парням. Он ещё недолго стоит у порога, удерживая пепел на сигарете, смотрит на стопку бумаги на полу и не решается забрать её с собой, чтобы выкинуть. Иногда старые наброски и неудачные черновики превращаются в полноценные книги. Чонгук, как писатель, скорее выкинет в мусорное ведро раздражающе вибрирующий телефон, чем свою письменность, изредка превращающуюся в бестселлеры фильмов. И после очередного раздавшегося за дверью «кажется, я что-то неспециально разбил, прости!», Чонгук берёт поводки и открывает дверь, пропуская псов в подъезд первыми. Дверь рядом нараспашку, удерживает её оставленная на полу микроволновка. Квартира, заполненная пока только коробками, залита утренним солнцем, в лучах которого отчётливо видна поднятая пыль. Там мелькает чей-то силуэт, спешно перекладывающий вещи, от которого Чонгук отворачивается и закрывает дверь на ключ – приятная мелочь жилья с низкой стоимостью. Никаких электронных замков и кодов, которые действуют на нервы звуковым сопровождением. — Здравствуйте! — пронзает звонкий, как сигнализация автомобилей, голос, вынуждающий сморщиться и обернуться к парню позади себя. — Мой друг сегодня переезжает в квартиру рядом. — Что, правда? — слетает наигранно-удивлённое с языка Чонгука одновременно с выдохом затянутого дыма. — И как я не заметил… Кажется, парень, увлечённый помощью в разбивании вещей, не обращает на язвительность никакого внимания из-за псов, уставившихся на него. Он явно начинает нервничать от пристального внимания, криво возвращает улыбку на лицо и чуть тише просит: — Пожалуйста, позаботьтесь о моём друге! Кто-то издалека шикает на него, намекая на лишнюю озабоченность. Чонгук мог бы с лёгкостью купить загородный коттедж с личным полем для гольфа, которое так любят перекапывать его псы, и не париться с шумом от соседей. Или выкупить небольшой традиционный домик в отдалённой деревне, где из современности только мобильный телефон и пролетающие самолёты над головой. Но сколько бы он ни пытался абстрагироваться от общества, лучше всего удаётся писать в маленьких квартирах с людьми под окнами. Изолированность оказалась не для него. Излишняя тишина, как выяснилось, может надоедать и подкидывать в голову не совсем адекватные мысли. Квартира в не самом удобном районе города, на втором этаже, с магазином через улицу и парком на другой – лучшая находка за последние пятнадцать лет. Поэтому он быстрее арендует весь дом и сам начнёт выбирать соседей, чем переедет отсюда или станет терпеть раздражающих сопляков. — Мне как-то насрать, — Чонгук выплёвывает чистую правду в лицо парню и проходит мимо. На лестничной площадке приходится столкнуться с девчонкой, несущей коробки поменьше, и прочитать на её лице явное опасение, к которому Чонгук привык. Не от двух огромных псов – от татуировок, заползающих по телу до самой линии челюсти. Они никогда не воспринимаются людьми иначе, чем что-то связанное с криминалом, и на самом деле от правды это не так уж и далеко. Но ему всё ещё похер на приходящих людей и соседей, лишь бы трахались не с раннего утра. Улица в это время бесит сильнее всего: люди нервничают, спешат на работу и учёбу, а потому пестрят перед глазами и случайно задевают, вызывая головную боль. Псы понимающе не рвутся в разные стороны и гуляют поблизости, возможно, осознавая, что вышли не в своё время. Режим бодрствования Чонгука начинается после четырёх часов дня и заканчивается в пять утра, если нет горящих сроков и назойливых агентов, жаждущих связаться с писателем ради интервью, рекламы, невероятного предложения исключительно для него или любой другой херни, в которой он не заинтересован. Личный менеджер приносит ему подобные предложения в конце месяца и только с бутылкой чего-то не ниже сорока градусов. Люди, работающие с Чонгуком и просто те, кому не посчастливилось познакомиться с ним лично, знают, что его в принципе лучше не трогать. Не только потому, что душа писателя – хрупкие потёмки, но и потому, что характер у него – то ещё дерьмо. Псы готовы поспорить. Им перепадает вся человечность. Более близкие представители его друзей воздерживаются от комментариев: им известна причина, по которой люди восхищаются книгами и плещут вином в лицо их автору. Когда Чонгук возвращается с прогулки, дверь соседней квартиры оказывается закрытой, а весь шумовой фон переместился во внутрь. Нагулянные псы бегут прямиком в постель, не имея никаких проблем с бессонницей, тогда как сам Чонгук чувствует себя побитой псиной, едва волочащей свою тушу к холодильнику за выпивкой. Спустя несколько запойных рабочих дней на полках закономерно пусто, а от мысли, чтобы снова тащиться на улицу, хочется вывернуть себя наизнанку и просушить на балконе. Громко захлопнутая дверь холодильника не перекрывает бесконечные вопросы «а куда это поставить?». Чонгук не помнит, чтобы стены здесь были настолько тонкими; проблем с соседями сверху и снизу у него никогда не было. Он падает на диван, приминая неубранные заметки, и прислушивается к шуму в соседней квартире. Минимум трое сопляков сейчас поднимают пыль из комнаты в комнату, расставляя привезённые вещи. Надо перетерпеть. На этаже всего две квартиры. Вряд ли арендодатель, которому Чонгук хорошо платит, пренебрёг его условием и позволил заселиться кому-то проблемному. Переезд обычно занимает пару дней, включая вечеринку на новоселье, и её придётся пережить. Чонгук тоже когда-то был сопляком: переезд от родителей в собственную квартиру – целое событие, заслуживающее пьянки. В конечном итоге, у него есть вторая квартира в центре города, куда он может свалить на одну ночь. К счастью, в этот же вечер наступает привычная тишина, обеспечивающая обычную рутину, к которой Чонгук возвращается после приготовленного обеда и скуренной на балконе сигареты. Время идёт иначе, когда пялишься в экран ноутбука, а перед глазами видишь готовую картинку. Чонгук не помнит, как пришёл к писательству; он всегда описывал процесс как то, что просто умел с самого начала. Он видел в своём воображении сцены и начал записывать их в свободное время между делами основной работы. Конечно, чтобы прийти к тишине и книгам, потребовалось значительное время, совершить непоправимые ошибки, поработать на криминальную семью и разок чуть не откинуться на операционном столе. Результат заключённого договора – не отсвечивать в обществе и залечь в ближайшее десятилетие на дно – определённо стоит нынешней спокойной жизни. Чонгук пишет под псевдонимом и никогда не появляется перед публикой. Интервью – по телефону, встречи – через менеджера, реклама – наймите модель. Для пиар-отдела его скрытный образ жизни – дополнительная возможность создать вокруг автора интригу. Даже фотографии в ленте популярной соцсети делает тот же пиар-отдел, создавая определённую личность, живущую где-то на краю сельской местности и обожающую местную кухню. Иногда реклама выглядит уж слишком очевидной, но Чонгуку всё ещё плевать, каким образом на счёт капают деньги. Тишина приятно сохраняется до глубокой ночи. Чонгук замечает её, когда выходит на небольшой открытый балкон и садится на порог, поджигая сигарету. В этом районе всегда тихо ночью, здесь нет круглосуточных заведений, дорог и подростков, сбегающих от предков в поисках приключений на задницы. Соседка сверху – девушка с котом – ходит на танцы, работает в кафе и часто проводит время с друзьями, а потому прокрадывается в квартиру в десятом часу вечера и уходит следующим днём. Спускалась к Чонгуку однажды, когда её кот застрял на его балконе. Она ему понравилась: пулей вылетела с котом из квартиры и с тех пор опасливо обходит его стороной. Соседка снизу – приятная женщина, работающая кассиром в ближайшем магазине. Всегда заметит, когда Чонгук исхудает, и сделает скидку. У них взаимная любовь к тишине с обеих сторон: Чонгук над ней никого не убивает по ночам, а женщина под ним не врубает свой любимый сериал на всю квартиру. Идиллия. Чего пока не скажешь про нового соседа, в чью сторону Чонгук бросает взгляд и видит плавающую от лёгкого ветра занавеску. Красивая безмятежная сцена. И держится она ровно до семи утра, пока не прерывается на стандартную громкую мелодию будильника. Никакой идиллии больше не предвещается. Благо последовавший за этим покой прижимает усталостью недосыпа к подушке, возвращает Чонгука в сон и не пробуждает до привычных четырёх часов дня. Впервые Чонгук видит его на улице. Очередная сигарета тлеет над чашкой обеденного кофе, когда внизу, по направлению к подъезду, идёт парень с рюкзаком на плече и пакетом купленных продуктов. Его шаг наполнен лёгкой спешкой, спина ровная, из-за натянутого по глаза капюшона торчат провода наушников. Лица не рассмотреть: объёмный капюшон толстовки скрывает глаза, а на нижнюю часть лица натянута чёрная маска. Интересно. Несколько секунд, и Чонгук теряет его из вида под балконом. Ещё пара минут, несколько глотков забытого кофе с глубокой затяжкой – и сбоку доносится раздвижной звук открытой двери, из которой вываливается уже знакомая занавеска. Он явно заметил Чонгука или ещё с дороги, или сейчас, но не утруждает себя знакомством или банальным приветствием. Тишина, ещё некоторое время доносящаяся из соседней квартиры, звучит необычно. Интригующе. Сам парень так и не выходит. Чонгук заходит в квартиру и оставляет балконную дверь открытой. Вторая встреча выпадает на следующий день, когда Чонгук стоит на улице со своим менеджером и расписывается на привезённых ему документах. Он облокачивается на крышу автомобиля, водит взглядом по строчкам, почти слушая о каком-то новом графике, когда улавливает слабый запах ментоловой свежести. Нет, хвойной. Чонгук резко оборачивается, начиная водить взглядом по округе, пока не врезается в спину уходящему парню. Та же чёрная толстовка, из-под которой вылезает белая рубашка, узкие графитовые джинсы и ярко-красные кроссовки. Спина всё такая же ровная, будто вместо позвоночника у него стальной штырь. Подобная осанка бывает разве что у профессиональных танцоров, дурней с травмой позвоночника, ну или надменных мудил с богатыми родителями. Последнее – навряд ли, если парень выбрал дешёвую квартиру и разгружал привезённые на такси вещи самостоятельно с друзьями. — Всё нормально? — интересуется менеджер, являющийся по совместительству засланным человеком из криминальной семьи, продолжающей присматривать за своим бывшим работником. — Сосед новый, — отвечает Чонгук, возвращаясь к документам, — сбил мне режим нахер своими будильниками в семь утра. — Мне пообщаться с ним? Несмотря на уход из семьи, желаниям Чонгука ещё долго потакали и решали некоторые возникающие проблемы. И всё это не столько ради его молчания, сколько для сохранения мирного существования вдали от реально преследующих его проблем. Чонгук почти забыл, каково это – обращаться за помощью. — Забей, — отмахивается он, потянувшись в задний карман за сигаретами. — Поймаю как-нибудь и сам поговорю. Поймать пацана, живущего буквально через стенку, оказывается удивительно проблематичным. Чонгук продолжает слышать, как тот уходит на учёбу, редко видит – как возвращается. Открытый балкон, мелодия будильника, захлопнутая дверь и связка ключей. Шум воды и расставленная сушиться посуда, бурление вскипевшего чайника, звон микроволновки, скрип пружин старого дивана, расположенного где-то в середине квартиры. Чонгук как помешанный, сидит на балконе, делая вид, что курит, и прислушивается к чужой жизни. Собирает образ по кусочкам. Мелькнувшие из-под капюшона чёрные волосы, длинные пальцы с мелкими царапинами, болезненно-бледная кожа. Всегда закрытая одежда, даже в душную ясную погоду. Всегда монохром, если не считать изредка мелькающие красные кроссовки и такую же кепку. Только полезная еда, никаких газировок и алкоголя, чипсов, снеков, сладостей. Не то чтобы Чонгук специально начал выходить в определённое время на балкон, чтобы заглянуть в чужой открытый, в отличие от несущего его, пакет и рассмотреть содержимое, нет. Это просто авторская привычка – уделять внимание деталям. Да. Кажется, Чонгук понимает, почему его пиар-отдел никогда не предлагал утолить любопытство аудитории и показать малую часть настоящего, силуэт, лицо. Интрига притягивает животным интересом. Между тем, в очередной раз садясь за ноутбук в двенадцатом часу ночи, Чонгук ловит себя на мысли, что пишет третий день без единой выпитой бутылки. Текст льётся каким-то бессознательным потоком, иным разом перечитанное на следующий день летит в корзину, потому что совершенно никаким образом не относится к сюжету. Утренний будильник его всё ещё доканывает, но не настолько, чтобы подняться, пойти к соседней квартире и перехватить пацана, выходящего на учёбу. Иногда Чонгук задерживается на лестничной площадке и стоит, прислонившись спиной к перилам. Конечно только затем, чтобы перевести дыхание и осилить подъём в два этажа. Псы тоже начали задерживаться и принюхиваться к чужой двери, запоминая новый запах. Чонгук от них не далеко ушёл – так же ведёт носом в сторону за хвойным шлейфом шампуня. В подобном темпе проходят будние дни, и наступает пятница, которую Чонгук готов послать к чертям, потому что через распахнутую дверь балкона он слышит с улицы знакомый звонкий голос того сопляка, оповещающего о начале вечеринки по случаю новоселья. Смирившись с единоразовой пьянкой, Чонгук оставляет работу и уходит отмокать в ванную, заперев псов в спальне, подальше от раздражающей музыки. Ещё через час Чонгуку, кажется, решили выбить дверь, и он не может поклясться, что не прибьёт нового соседа, как только увидит его перед собой. Он предпочёл бы вообще не открывать дверь, за которой стоит девчонка и тот звонкий сопляк, протягивающий бутылку коньяка с очередной просьбой: — Извините, мы посидим до двенадцати? Судя по попытке задобрить соседа, соплякам известно, что шуметь в этом доме запрещено. Нового хозяина соседней квартиры по-прежнему не видно, даже не соизволил прийти сюда с друзьями. Бутылка халявного коньяка не так отзывается воодушевлением, как возможность утолить своё любопытство и заглянуть скрытному пацану в глаза. — Сколько вас там? — спрашивает Чонгук, складывая руки на груди. — А что? Хотите с нами? Девчонка заезжает тому локтем в рёбра, намекая на излишнюю вежливость. Чонгук усмехается – ему даже сорока ещё нет, почему эта соплячка так ведёт себя? — Десять, — всё же отвечает парень, неловко почёсывая затылок, — все разъедутся, мы не будем мешать. — Уже мешаете, — Чонгук протягивает руку, забирая предложенную бутылку алкоголя, и уходит, небрежно толкнув за собой дверь. То, что он принял коньяк, не значит, что дал добро устраивать блядушник до полночи. Просто зелёным студентам рано ещё такое пить: всю лестничную площадку уделают, если вылакают. А Чонгук грамотно утилизирует и с достоинством прочувствует вкус, устроившись на балконе со стаканом и последней частью главы своей истории. Через некоторое время на соседний балкон вываливаются трое парней, шикают друг на друга, якобы это делает их менее заметными, и шарятся по карманам, вытаскивая зажигалки. Судя по разочарованному стону «да ладно?», в пачке оказывается лишь две сигареты, из-за чего один из студентов оборачивается и замечает Чонгука с новой пачкой, лежащей под его рукой. — Эй, мужик, — звучит как «мне не терпится сдохнуть раньше положенного». — Не поделишься сигаретой? Чонгук не помнит, чтобы записывался спонсором рака лёгких, но и в занудные моралисты он тоже не подавался. Поэтому, подхватив пачку, он кидает её через пару метров между ними и слышит восторженное: — От души, мужик! Вытаскивает две: одну за ухо, другую зажимает губами. Пачка летит обратно, и Чонгук непринуждённо ловит её одной рукой, закуривая за компанию. Давно он в люди не выбирался, раз вот так зависает со студентами, одного из которых почти сталкерит. На самом деле ему давно уже не мешало бы нормально расслабиться: выбраться в любимый бар, позвать старого друга, обсудить, как сейчас обстоят дела в мире, куда он забывает выбираться. Неплохо было бы узнать о семье, что на данный момент происходит внутри и насколько всё улеглось после его ухода из неё. Вряд ли Чонгук вернётся в ближайшее время, но незаконченные дела, требующие его личного присутствия, ещё остались. Он слышит, как студенты заваливаются обратно и тот парень, не отходя слишком далеко, говорит: «клёвый у тебя сосед, сигаретку стрельнул». Пропущенный вдох обжигает пальцы истлевшей сигаретой. Мысль, что пацан какое-то время стоял рядом и, возможно, застал его соседскую снисходительность, приятно заваливается мурашками за ворот рубашки. Совсем поплыл. Слишком погрузился в свои фантазии, попутал с реальностью, нашёл себе интересный образ главного героя и вцепился в него. На вырванных из блокнота листах набросками пишет о выразительных движениях, с которым парень распутывает свои наушники и уходит вечером на пробежку. Описывает непринуждённость жизни, которую урывками слышит через распахнутые балконы, заполняет себя мыслями об истории, которая в реальности, скорее всего, далека от правды. Но вдохновляться крупицами чужой личности всё ещё не запрещено, переносить схожий внешний вид, привычки, черты характера в своего выдуманного героя – тоже. Чонгук просто позволит себе сейчас насладиться мимолётным временем вдохновения и вернётся к обыденной рутине, состоящей из прогулок с псами, работы, сигарет и своего менеджера. К обещанным двенадцати часам вся толпа из квартиры перемещается на улицу, где громко обсуждает поджимающие сроки сдачи работы на следующей неделе и рассаживается по такси. Прощаются громко и выкрикивают, что унесут новый адрес проживания с собой в могилу, но не позволят ублюдку-бате узнать, куда переехал однокурсник. Причина переезда раскрыта – пацан действительно сбежал из дома и прячется. Становятся оправданы те слои одежды, в которые он кутается, скрывая своё лицо под капюшонами и маской. Судя по тому, что прошла почти неделя, а к нему кроме студентов никто не приходил, все в курсе, как этот переезд важен для друга. Чонгук смотрит на единственного оставшегося парня сверху вниз и подпирает мутную от алкоголя голову рукой. Сюжет начинает набирать обороты. На выходных Чонгук не улавливает никаких намёков на существование парня. Не видит его к вечеру выходящим на пробежку, не замечает качающейся занавески, не слышит ни единого звука за стеной. На лестничной площадке за целый день раздался только счастливый визг ребёнка с четвёртого этажа, увидевшего псов, с которыми Чонгук вышел на прогулку. На минуту, в которую Чонгук проводит за попыткой вставить ключ в замочную скважину, он представляет, будто парень из соседней квартиры ему померещился. Галлюцинация от запойной работы в течение последних двух месяцев. Он не выходил никуда дальше магазина и парка, не видел никого, кроме приезжающего менеджера, и не разговаривал ни с кем дольше пары минут. Если пацан и вправду мираж его больного мозга, то хотя бы красивый. Не тот ключ. Псы почти засмеяли, но Чонгук вовремя рычит на них, и те молча садятся ждать. Хозяин временами сходит с ума от погруженности в воображаемые миры и не может отличить их от реальности. Иногда они втроём могут есть снеки из одной тарелки, забраться в ванну, посидеть в прохладной воде и повыть от задолбанности этим душным летом. Шампунем от блох тоже вместе моются, на всякий случай, а не потому, что в желудке плещется вылаканная полторашка. Чонгук в этих бестиях души не чает, и те часто входят в положение. Например, они ведут тихий образ жизни, не доставляющий головных болей: не бросаются на людей, не лают в квартире, не гадят на пол, не убегают, когда выпускаешь из рук поводки. Им достаточно сказать «к ноге», и они церберами сядут по разные стороны. Но людям вокруг необязательно знать, что эти почти метровые бестии любят подставлять носы под ладони младенцев, есть с рук засушенный квадратиками хлеб и спать в постели, сворачиваясь в две огромные меховые подушки. На обратном пути раздаётся звонок телефона, не предвещающий ничего приятного. В принципе, на этих выходных ничего приятного и не было, поэтому Чонгук, перехватывает поводки в одну руку и принимает вызов от менеджера, задерживая взгляд на вечерней улице. Завтра учебный день, пора бы уже и вернуться в квартиру. — Срать я хотел на эти обвинения, понимаешь? — рычит Чонгук, выслушав достаточно очередного свалившегося дерьма. — Скандал становится скандалом, когда в этом принимают участие обе стороны, а я не намерен делать никаких заявлений. С хера ли я должен кому-то что-то доказывать? Обвинения в плагиате – заезженная тема проплаченных статеек или особо умных индивидов, надеющихся развести автора на деньги. Чонгук привык к выдуманным проблемам, поэтому открывает дверь подъезда и не успевает пропустить своих псов, как перед ним проносится кто-то очень знакомый. Приятный хвойный шлейф заставляет остаться на месте и прежде, чем подумать, осознать реальность, Чонгук делает неосознанный глубокий вдох полной грудью. Прикрывает глаза. Всё-таки не мираж. Но вместо того, чтобы позволить пацану просто пройти, потому что, очевидно, он спешит, вместо приветствия или чего-то безобидно-язвительного, Чонгука хватает на раздражённое: — Какого хрена? Взгляд тут же устремляется за шлейфом, в том же направлении, куда забежал парень, чьи красные кроссовки мелькают уже на втором десятке ступеней. Псы тоже в шоке. Чонгук забывает о телефонном разговоре и обнаруживает горящий экран, только когда входит на лестничную площадку. Сбрасывает вызов, забывая про смысл звонка, – все мысли о возможности, которую Чонгук прохерил. Возможность рассмотреть чужие глаза, запомнить, насколько пацан ниже его ростом, была ли на нём чужая одежда, нёс ли он что-то в руках. Может быть, уловить его эмоции, с которыми тот пролетел мимо, а не возвратился в своём привычном темпе. Увидеть его лицо так близко, почти осязаемо. Поднявшись на второй этаж, Чонгук пялится в предсказуемо закрытую дверь. Конечно, какие к чёрту извинения? Вежливость? Взгляд, чтобы снизойти до Чонгука, прислушивающегося к звукам за стеной в надежде услышать шорох? Плевать. Кажется, у него остался недопитый коньяк, который хорошо подойдёт для одиночных посиделок на балконе. Этой ночью Чонгук шипит в динамик телефона, пытаясь разобраться с проблемой, кем-то старательно раздутой до масштабов катастрофы. Лучше бы писали свои произведения с таким энтузиазмом, с которым пытаются закопать репутацию Чонгука, снижающего голос не потому, что студенту завтра рано вставать, а потому что низкий голос звучит более устрашающим. В итоге он оказывается в половину второго на балконе с одним из псов, сигаретой и луной, на которую можно было бы повыть, если бы не открытая дверь соседней квартиры. Будильник в семь утра звучит приятной рутиной, норовящейся стать привычкой. Откручивать голову за бесячую мелодию уже не хочется; очередь из смертников перед Чонгуком и так оказывается слишком длинной, до пацана и к сорока годам не доберётся. А тот, может, закончит учёбу и съедет из тесной квартиры. Или не дождётся выпуска и сбежит, как только заметит, что его сосед имеет дурную привычку гиперфиксации на интересных людях. Последняя такая коснулась какой-то актрисы, чью фильмографию Чонгук просмотрел запойно за двое суток, а после не мог оторваться от её социальных сетей. Менеджер предлагал устроить встречу, чтобы Чонгука отпустило. И его действительно отпустило. Одна встреча в деловом формате, одна беседа за ужином в кругу двух менеджеров и пара личных вопросов, ответы на которые не удалось найти в интернете – и Чонгук собрал целостный образ персонажа. Пообещал, что отдаст роль исключительно этой актрисе. Конечно, он не списывает с человека точный образ, а видоизменяет его, приписывает другие черты характера, выдумывает новые детали личности. Но за основу всегда берёт то мгновение, которое приковывает всё внимание Чонгука с первого взгляда. Поэтому он думает, что один подобный разговор с пацаном так же усмирит его беспричинно возникший дикий интерес. Очередная прогулка до парка заканчивается промывкой мозгов о какой-то репутации, настойчивой просьбой встретиться с командой агентства и решить возникшую проблему. Личные встречи с Чонгуком редко заканчиваются на положительной или даже нейтральной ноте. Готовятся к таким событиям заранее и назначают время на вечер, чтобы сразу после неё напиться и забыть, как страшный сон. Чонгук возвращается раньше обычного из-за непредвиденных планов, не удерживает дверь, которая хлопает на весь подъезд, и роняет ключи, вылетевшие из рук. Приходится уделить проблеме внимание и забить в поисковик обвинение в плагиате. Как и ожидалось – старательно высосанная из пальца пустышка. Псы врываются в квартиру, снося порывом воздуха старые распечатанные наброски, которые разлетаются под ногами по всей поверхности площадки, из-за чего приходится напрячься и присесть, чтобы их подобрать. Снизу доносится звук закрытой двери, голос женщины с первого этажа и шаркающие шаги. Через несколько секунд Чонгук видит незнакомого парня с выкрашенными в блонд волосами и вежливой улыбкой, который здоровается наклоном головы и поднимается на третий этаж. Конечно же не помогает собрать листы, но и не наступает на них. — Извините, — раздаётся сверху, вынуждая Чонгука закатить глаза и поднять взгляд. — Не подскажете, где тут Ким Тэхён живёт? Студент, тёмненький такой. Номер дома я запомнил, но забыл, какую он назвал квартиру. Тэхён, значит. «Мир, процветание». «Удачливый, богатый». Не сказать, что значение имени совпадает с тем, что Чонгук успел увидеть в парне. Хотя, вполне возможно, что процветание и удачу получают люди, находящиеся рядом с ним, а не он сам. Чонгук чувствует некоторое разочарование от того, что услышал это имя не от его носителя. Однако, на чём именно сейчас заостряется внимание, так это на парне, которого не было в день пьянки. О, Чонгук не просто так узнавал количество человек – всё намного глубже, чем может показаться. И он ясно помнит, что единственная светлая макушка, выкрашенная в насыщенно рыжий, была у сопляка, притащившего коньяк. И всё же это лицо почему-то кажется отдалённо знакомым. — Нет здесь студентов, — ровно отвечает Чонгук, — девчонка одна, и та отчислилась в прошлом году. Домом ошибся? — Не должен был, — улыбается и пожимает плечами, спускаясь обратно. — Ладно, встречусь с ним в университете и уточню. Чонгук прикрывает дверь, чтобы псы не выбежали, и тяжёлым взглядом следит за чужим уходом. Мутный тип. И не только потому, что мог бы позвонить и уточнить номер квартиры, раз пришёл, но и из-за времени, когда он это сделал. Пацан должен вернуться только через час, если не зайдёт по пути в магазин за покупками. Если они учатся на одном потоке или факультете, стоило просто подождать и пойти домой вместе. Чонгука всё это не должно волновать. Ему необязательно лезть в чужие дела и караулить парня верной псиной у двери, чтобы доложить о неком блондине, искавшем его. На ублюдка-батю, от которого сбежал студент, он всё равно не похож. Чонгук кормит псов и проводит в ванной больше часа, приводя себя в божеский вид: бреется медленно и основательно, прихлопывает кожу лица и шеи лосьоном, мажется кремом, будто это его спасёт. Сушит волосы и укладывает их гелем, зализывая прилично отросшие пряди назад и раскидывая их на боковой пробор. Закалывает чёлку заколками, сгрызенными наполовину, и обильно смазывает лицо тональником, чей производитель клянётся жизнью скрыть недельные синяки под глазами. Не обманул. Гель для бровей ожидаемо засох. Мысль заменить его на слюни псов, которые хрен чем растворишь, не кажется такой уж и плохой идеей. К счастью, в ящике с косметикой находится новый, ещё нераспакованный. Блеск для губ игнорируется, а вот ягодный тинт небрежно ложится тонким слоем, растекаясь видимостью здорового человека. Заколки с волос падают в раковину, приготовленная рубашка мягко ложится на плечи и обнимает расписанную чернилами грудную клетку. Чонгук закатывает рукава, надевает серебряные часы и пару серёжек в проколы ушей. Долго подбирает ремень к чёрным облегающим брюкам, чтобы подходил к туфлям. Приводи он себя в порядок так каждый день, может, и не приходилось бы создавать для личности автора целый новый образ. Возможно, лет десять назад Чонгук так и делал, потому что нравилось выглядеть безупречно, соответствовать статусу и иметь возможность быстро снимать в клубах парней, ведущихся на внешность. Он разбирался в косметике и постоянно покупал аксессуары, в особенности ремни и цепочки на запястье. Сейчас все эти безделушки валяются в ящике ванной, появляясь на людях в особенные дни. Заключительный осмотр в зеркале тянет на твёрдую девяточку. Чонгук подтирает тыльной стороной ладони линию челюсти, чтобы убрать тональник с татуировок, и расстёгивает несколько верхних пуговиц на рубашке. Только бы псы узнали его и не испугались, когда он выйдет в таком виде. Протирая от пыли лакированные туфли, Чонгук слышит удар двери. Чертовски обидно: разминулись с пацаном на какую-то жалкую минуту. Было бы неплохо познакомиться, когда Чонгук выглядит, как человек, а не побитая пропитая шавка, усыновлённая из-за жалости двумя псами. Он забирает телефон, ключи от квартиры и в завершении надевает очки на цепочке, чтобы получше рассмотреть ублюдка, обвинившего его в плагиате. Заманчиво поблескивает фольгированная пачка презервативов, бросаясь в обретённую чёткость зрения. Кажется, в планах Чонгука была мысль развеяться, но забирает он рядом лежащие сигареты и зажигалку. И, садясь в подъехавший за ним автомобиль, Чонгук точно уверен, что видел движение на балконе второго этажа. Но это вкусное мгновение не спасает людей в агентстве от кошмара под псевдонимом древнего божества. Божеством Чонгук себя никогда не считал, даже когда перед ним стояли на коленях и молились, но легенда показалась стоящей набитых татуировок и второго имени. Забавно слышать, как люди выплёвывают его псевдоним, словно он виновен во всех существующих бедах, подобно облажавшемуся господу. Только это всё, что забавляет Чонгука во время подобных встреч, потому что после начинается десятый круг ада, куда тащат непосредственно его самого. На самом деле доказать, что какая-то сюжетная линия просто появилась в твоей голове – нереально. Люди, зачастую, не хотят включать мозг и видеть случайное совпадение там, где оно реально есть. Чонгуку предоставляют копию чужой книги, тоже находящейся в процессе написания, где вставлена похожая завязка с похожими героями, в похожих условиях. Даты публикаций глав имеют разницу в месяц: то Чонгук выставляет раньше, то другой автор. Списать друг у друга, в теории, реально. В действительности Чонгуку на другие книги просто насрать. Ему бы свои успевать писать до дедлайнов, а его обвиняют в чтении и копировании других. Учитывая недавно прибавившуюся озабоченность новым соседом, Чонгук вообще отстаёт от своего личного графика больше, чем две отсрочки сдачи работы. В итоге, после нескольких часов бессмысленного спора и поиска доказательств, которые Чонгук так и не предоставляет, он поднимается и выходит выпить кофе из автомата. Случайно проходит мимо, покидает здание, ловит такси и называет адрес любимого бара, попутно набирая сообщение старому другу. Промыть спиртом мысли кажется неплохой идеей. Хосок, по совместительству старый друг, бесяче прибывший минута в минуту, разделяет идею Чонгука и оплачивает общий счёт после услышанного душевного рассказа о студенте из соседней квартиры. «С больных на голову денег не берут», – объясняет Хосок, протягивая бармену свою кредитку и добавляя безапелляционное: «купивших выпивку не бьют». Кажется, они познакомились сразу после того, как надрали друг другу задницы в этом же баре. Странная история, учитывая, что в то время Чонгук всё ещё был под крылом семьи и не заводил длительные связи с людьми вне своей деятельности. Как этот придурок, работающий в компании «секс по телефону», стал его другом – загадка вселенского масштаба. Чонгук вначале не поверил, а потом позвонил и услышал в динамике его голос. Телефон полетел в стену, а новый друг – нахер ровно до следующей попойки. — Передёрни и забудь, — заботливо советует Хосок, отсалютовав перед тем, как посадить Чонгука в такси. Совет рабочий, но не к месту – забывать пацана ещё рано. Чонгук ещё не оплёл вокруг него сюжетную линию и не собрал образ полностью, имея весомые пробелы в знаниях его личности. Не протащил по всем глубинам своего сознания, рассмотрев его прошлое вдоль и поперёк, чтобы, конечно же, сломать в будущем. Читатели так любят, когда хороших персонажей основательно ломают, не оставляя им ни грамма человечности. К счастью, Чонгук искусно описывает страдания и доводит персонажей до слома личности, изредка – шейных позвонков. Не всегда из собственного жизненного опыта: часто приходилось бывать лишь в роли стороннего наблюдателя. Чонгук вываливается из такси немного неуклюже, размеренно поднимается по ступеням на второй этаж и тихо перебирает связку ключей, чтобы никого не разбудить. Задерживается, прислонившись лбом к двери своей квартиры, прикрывает глаза и шумно выдыхает, чувствуя, как падают очки на грудь. В голову лезет сюжет, а планировалось завалиться в кровать с полной пустотой. Не допил до своего лимита, теперь приходится расплачиваться трезвостью некоторых мыслей. Он заходит в квартиру, едва не запинаясь о порог, не включает свет, чтобы наивно не разбудить псов, и, не разуваясь, проходит на кухню. Холодильник любезно подсвечивает минералку, но Чонгук берёт последнюю жестяную банку для понижения градуса и дерьмового похмелья на утро. Псы делают тщетную попытку влезть под ладонь вместо пива, и получают смазанное поглаживание по макушкам. Открытая дверь балкона, ночная прохлада, шипение пива и вспыхнувшее пламя зажигалки. Чонгук садится на порог, расставляя колени в стороны и укладывая на них локти, смотрит на потухшие окна зданий напротив и выпускает густой дым. На самом деле он обожает такие минуты. Перед глазами – вымерший мир, в котором Чонгук неспеша убивает себя самым приятным способом. В мыслях – красочные истории, приносящие удовольствие в последующем их воплощении через книги и в последние годы – фильмы. За спиной – два пса, в паспорте – пустые строчки в разделе «дети», на счету – постоянные цифры. Глоток, глухая затяжка, всё та же тишина. Совсем скоро погода изменится, придётся выползать завёрнутым в одеяло и слизывать кровь с лопнувшей от сухости губы. Раздавшийся звук чего-то упавшего и явно покатившегося по полу, вырывает Чонгука из мыслей и вынуждает обернуться в сторону чужого балкона. Час ночи вообще-то, почему пацан всё ещё не видит десятый сон? В квартире вспыхивает свет, льющийся полосой сквозь занавеску на балкон, и доносится отчётливо различимое шипение: — Чёрт… Чонгук застывает, поднеся сигарету к губам, всматривается в колебание света из-за хождения парня совсем поблизости, и ждёт. Его ждёт. Не понимает, для чего. Будто какое-то происшествие заставит парня выйти на балкон глубокой ночью, будто они наконец-то встретятся, почти лицом к лицу, если не считать пары метров пропасти между ними. По большому счёту Чонгуку надо встать и уйти, а не пытаться перекрыть себе кислород, чтобы не пропустить ноты чужого голоса. Заняться своими делами, работой, например, которую от него ждут в ближайшие уже сгоревшие сроки, или смыть с себя вылизанный образ состоявшегося человека. В конце концов составить псам компанию и лечь спать пораньше, потому что в семь утра он обязательно прервётся, чтобы услышать будильник. Только Чонгук остаётся сидеть там и выжидать. Жадно считать шаги, торопливые, из стороны в сторону метающиеся. Что-то разбилось и, возможно, растеклось, потому что дальше доносится шум капель, стекающих в ведро из выжатой тряпки. В ночи звуки особенно чисты, и Чонгук не отказывает себе в том, чтобы закрыть глаза и упасть в этот момент. Приехали. Остановка для гиперфиксации, просьба покинуть Чонгука с концами и не возвращаться ради скорейшего выздоровления. И вот он уже отворачивается, отнимая сигарету у губ и размазывая пепел по бетону, готовый подняться и уйти. Оставить жалкие попытки встретиться, нормально поговорить, возможно, несколько раз для прояснения некоторых деталей. Прямо сейчас Чонгук понимает, что пора завязывать с этим, он готов. И он почти поднимается на ноги, когда движение слева останавливает его, пригвождает к балкону и заставляет обернуться. Чонгук видит его. Парень делает шаг к самому краю балкона, стремительно, резким порывом, и Чонгук клянётся – его останавливают лишь железные перила, впившиеся в бёдра. Он замахивается, держа в руках связанный пакет, в котором что-то рассыпается дребезжащими осколками, и выбрасывает его прямо на улицу. Футболка, оголившая ночной прохладе ровную спину, тут же стекает обратно, к резинке испачканных в каком-то растворе шорт. Напряжение из икр уходит, когда вес тела перемещается к рукам, которыми цепляются за железо, чтобы восстановить равновесие. В следующую секунду доносится громкий удар содержимого пакета о мусорный контейнер, стоящий у дороги, и визг напуганных котов неподалёку. Чонгук уверен – сейчас подсуетятся и псы. В вернувшейся тишине раздаётся судорожный выдох. Вау. Парень, кажется, чем-то взбешён, и это видно только по вцепившимся в перила пальцам с кровоточащими царапинами и часто вздымающейся грудной клетке. Его лицо, скрытое тенью ночи, – ровная стеклянная гладь без единой эмоции. Парень поздно замечает, что у его срыва был свидетель, поэтому, развернувшись в намерении зайти в квартиру, он замирает. Сталкивается взглядом с Чонгуком. Боже блядский. Этот взгляд, даже если постараться, не описать всеми существующими эпитетами, чтобы достоверно передать его выразительность. Глубину. Фатальную и жестоко красивую. Да за такой взгляд Чонгук готов сидеть ночами на балконе, круглый год караулить под чужой дверью. За такой взгляд можно уничтожить целый мир, чтобы никто другой не смог его увидеть. Мысли обрывочно собираются в нечто похожее на цельное, но далеко не трезвое. Быть трезвым под таким взглядом – непосильная задача. Чёрным? Ореховым? Песочным? Без очков не рассмотреть, не впиться в лучевой узор и тёмную окольцовку. Ни хрена не видно, чтобы запечатать в памяти, вспоминать и видеть во снах. Чонгук удовлетворённо улыбается, словно урвал нечто бесценное, почти надменно подпирает голову рукой и продолжает наблюдать за парнем. Тот выглядит довольно собранно для того, кто сорвался на чужих глазах, и совершенно незаинтересованным в компании мужчины. До обидного – расслабленным. Не полностью, в какой-то относительности, потому что взгляд по-прежнему не смягчается, держит ощутимо тяжёлую дистанцию, безжалостно смиряет холодным безразличием. Просто потрясающе. Это превосходит все ожидания, добавляя в желаемый образ совершенно другие краски. Главное – не спугнуть, не упустить момент, аккуратно подвести к желанному диалогу. Заговорить первым, потому что, очевидно, парень не собирается оправдываться за своё представление. И Чонгук, окинув студента с головы до ног, наклоняет голову в другую сторону и говорит: — Не хочешь переключить свой долбанный будильник на беззвучный режим, пацан? Чонгук не верит, что говорит это. Он же не хочет этого сам. Мелодия будильника – как часть новой жизни, как маленькое напоминание о больших планах, как поцелуй уходящей любовницы по утрам. У Чонгука столько подходящих вариантов, чего можно было сказать в первую встречу, а он бросил поистине тупую претензию. Вопреки подобравшемуся комком к горлу ожиданию, Чонгук слышит такое же ровное: — Только если ты перестанешь дымить по ночам, когда у людей окна нараспашку. К чёрту мир. Уничтожать надо целую Вселенную. Потому что в голосе у пацана закалённая сталь и внутренняя сила, безупречная чистота. Ни капли сомнений, ни намёка на официоз, лишь непоколебимая уверенность и бесконечное противостояние. Чонгук восхищён. Чонгук чувствует себя благословлённым долбанными небесами. Его даже не задевает тот факт, что пацан после своих слов уходит, не задерживается, чтобы, возможно, услышать ответ – он в нём и не нуждается. Оставляет Чонгука в одиночестве, ставит точку в неначавшемся разговоре и более того – не закрывает за собой балконную дверь. Всем своим видом и действиями показывает, как же ему безразлична их встреча. Их первый разговор просто ни к чёрту, но Чонгук вне себя от странного удовольствия. Заворожённый ничтожно малым, случайно открытым кусочком чужой жизни, он понимает, что пить больше не хочется, мысли проясняются, и, может быть, какие-то две Вселенные переплетаются. Чонгук буквально отрубается, стоит только заволочь своё тело в тепло, бросить его на постель между псами, и не просыпается вплоть до семи вечера. Это конечная, раз Чонгук открывает глаза с первой мыслью о том, что не слышал будильника в семь утра. И жалеет.