Стена, за которой

       — Ты талантлив. Чонгук наблюдает, как после его слов движения Тэхёна замедляются, а беспорядок мыслей, в который он ушёл, оседает. Парень касается предплечьями края кухонного стола, за которым сидит, удерживает перепачканные запястья в воздухе и оборачивается, чтобы бросить наполненный сомнением взгляд. Чонгук, освободивший место Тэхёну для работы, сидит позади на полу с псами и даже не пытается делать вид, что пишет свою книгу. Наблюдает. Впитывает каждый этап создания небольшой фигурки, следит за изящными неторопливыми движениями и пытается угадать, что Тэхён задумал. Чонгук всё ещё не видел его работ, поэтому ухватывается даже за такой скромный момент, когда пацан делает что-то незначительное и, скорее всего, для себя. Тэхён проверяет время: половина первого ночи. Плейлист на фоне, который он включил для сосредоточенности на время работы, уже идёт по второму кругу. — Это не талант, — не может согласиться Тэхён, слегка заламывая брови от услышанного. — Это три курса учёбы, из которых практика занимает круглый год, включая каникулы. Тэхён заметно разочарован; он никак не мог подумать, что Чонгук, будучи писателем, применит настолько примитивное, небрежное и слегка оскорбительное описание. Тэхён перестал воспринимать слово «талантливый» за комплимент ещё в старшей школе, когда это было адресовано даже не ему. — Сейчас всё это люди и называют талантом, — подтверждает очевидное Чонгук. Конечно. Успех в какой-то области проще назвать врождённым даром, случайным везением, талантом, чем признать чужое упорство и попробовать узнать, сколько сил и времени было вложено, чтобы научиться делать что-то поистине цепляющее. — Но я говорил о другом, — поясняет Чонгук, — ты действительно талантливый в истинном значении этого слова. Ты родился с каким-то задатком и развил его. Возможно, это особенный взгляд на мир, который позволяет тебе делать оригинальные вещи, а не просто следовать инструкциям. Учитывая не так давно открытый факт, что пацан любит поспорить с преподавателями, он определённо и упорно не следует правилам. — Твоим талантом может быть креативность, — предполагает Чонгук, — а её воплощение – это уже долгая и усердная работа. Может быть, в своём воображении ты и видишь данный только тебе уникальный результат, но твои руки не знают, как его воссоздать. Поэтому ты сначала учишь свои руки, познаёшь и подчиняешь материалы, инструменты и правила. Конечно, даже при таланте у тебя не получится с первого раза, потому что талант – это не готовая функция, это эфемерное понятие. И он у тебя есть. — Или я много работал, чтобы просто уметь это делать. — Поэтому я и сократил: ты талантлив. Между бровей пропадает залом разочарования, и Тэхён опускает руки на колени, пачкая всё те же рабочие шорты. Звучит неплохо. Тэхён сам об этом так глубоко не думал, но это больше похоже на правду. Ему стоит уже, наверное, перестать недооценивать Чонгука. — Попробуй повторить всё то же моему преподу, — говорит Тэхён, заметно уставший от учёбы. — Он назовёт тебе сотню причин, почему ты ошибаешься. И докажет, что я дотянул до третьего курса по счастливой случайности, а не из-за упорной работы. — И где его найти? — Профессор Пак, кафедра искусства грима. Удачи. Чонгук поднимает брови, удивляясь настолько просто полученному ответу, будто пацан не верит, что он действительно может прийти в университет и сказать в лицо его преподавателю всё то же самое. Что ж, Чонгук начинает входить во вкус, собирая новые эмоции пацана, включая удивление. И впервые он увидел замешательство в глазах Тэхёна в то утро, когда приготовил ему омлет и сверху написал «извини за». Продолжение «за то, что рассказал всё позёру» пришлось озвучить, потому что не влезло. Вначале Тэхён настороженно рассматривал кривую надпись, то ли пытаясь прочесть, то ли понять, из чего она сделана. А потом перевёл взгляд на провинившегося пса и сделал вид, что ничего не услышал. Перед тем, как уйти на учёбу, Тэхён сказал, что извиняться за то, что сделано намеренно, – глупо, если не чувствуешь никаких сожалений. И его отношения с Рэйном Чонгук угробить не смог, поэтому «в следующий раз приложи больше усилий, ты сможешь». И Чонгук действительно старается. Отпускает пацана бегать только с псами, сидит с ним до поздней ночи и, уходя, запирает его сам. Пытается через разговоры прощупать, при упоминании какого имени голос Тэхёна пропускает высокие ноты и сотрясается подавленной дрожью. Расспрашивает об однокурсниках и преподавателях, о том, как познакомился с Хонаки и Бони. Тэхён показательно делает вид, будто не догадывается об истинном значении этих разговоров, и на всё отвечает. Абсолютно, блять, на всё. Чонгук уверен, что Тэхён уже назвал ему нужное имя. Может быть, не раз, но так, сука, уверенно, что интонация не дрогнула, взгляд не попытался спрятаться, и дыхание из-за участившегося ритма сердца не сбилось. Потому что пацан уже больше года натренированный. Год, как закрылся от единственного родного человека, встреча с которым подарила двенадцатилетнему ребёнку новую жизнь. Лжёт своему родителю в каждой фразе «всё в порядке» и наступает себе же на горло, чтобы случайно не попросить помощи. Он три года скрывает свою любовь к лучшему другу и профессионально удерживает своё сердце в клетке из рёбер. Контролирует всё, что говорит, не позволяя словам, обжигающим горло, вырываться наружу. Не делает ни одного лишнего движения, которое могло бы выдать подсознательное, мысли и чувства. Не срывается, когда пьян, не пытается отдаться своим чувствам и рискнуть сделать первый шаг. Не позволяет дружеским касаниям задерживаться, превращаться в двусмысленные, не наполняет их страстью. Полтора года, как скрывает свои неудачные отношения и человека, постоянно заставляющего чувствовать угрозу близким людям. Не допускает ни единой возможности увидеть себя рядом с ним в таком свете, чтобы можно было заподозрить между ними иные отношения. Не избегает его. И это самое страшное, что осознал Чонгук. Тэхён дистанцируется, меняя квартиры, но всё равно где-то пересекается с этим человеком. Заставляет себя играть и показывает те отношения, которые их связывают для окружающих. И лишь оставаясь наедине, оба снимают маски. К счастью, Чонгук не услышал из рассказов ничего, что могло бы натолкнуть на мысль «вот, где Тэхён остаётся один на один со своим кошмаром». Потому что единственные два человека, с кем пацан может остаться наедине, это Рэйн и Хонаки. Самые безопасные люди, о которых он говорит так, будто мир без них не существует. — Ответишь на один вопрос? — спрашивает Чонгук, смотря на Тэхёна снизу вверх. Пацан несколько раз нажимает на экран телефона, пока сенсор, запачканный раствором, не срабатывает, выключает музыку и полностью поворачивается к Чонгуку. Всем своим видом показывает – вперёд, попробуй снова. Затем ещё и ещё. Ты же так стараешься, наивно полагая, что я позволю тебе подобраться слишком близко к правде. — Давай, — соглашается Тэхён, заинтересованно подгибая ноги. Его любимая поза. Пацан всегда держит осанку, но в по-настоящему комфортные моменты позволяет спине скруглиться, когда подгибает вот так ноги. Его икры расслабляются, бёдра становятся чуть больше, а блядские шорты натягиваются и задираются выше. У Чонгука никогда не было проблем с фантазией, поэтому он уже пару раз представил, каково это – лечь головой на бёдра пацана, обхватив обе его ноги рукой. Послушной псиной положить морду, почувствовать, как длинные пальцы путаются в волосах, и закрыть глаза. Представлял покой в руках пацана. Травил себе душу, потому что фантазия и близко не стоит к реальности. Потому что покоя у Тэхёна нет даже для себя. — Тебе приходилось делать то, чего ты не хотел? Чонгук спрашивает максимально отдалённо, чтобы случайно не травмировать шрамы, если удачно попадёт вопросом в цель, но достаточно понятно. Тэхён смысл поймёт и услышит «принуждают ли тебя к чему-либо?». Чем больше Чонгук узнаёт пацана, тем сложнее становится читать его эмоции. И он не понимает, как это, блять, работает, потому что сейчас, вместо привычного раздражения, сразу же демонстрирующего ответ, Чонгук видит задумчивость. Когда Тэхён думает, ответ не становится конкретным. Ложь очень похоже маскируется под правду, и сказанные в итоге слова вообще могут не относиться к сути разговора. Поэтому Чонгук заметно напрягается и думает, какой вопрос задать следующим, чтобы уйти от него было невозможно, но слышит честное: — Да. Ни намёка на ложь. Хочется рвать глотки собственными зубами и греть руки в чужой крови. Чонгук убийцей не был и становиться им не намерен: смерть – слишком щедрое освобождение. Он заставил бы ублюдка сначала рыдать, потом молиться на коленях и только после выблеванных отбитых лёгких вспомнил бы о мнимом законе и грязной возможности его засадить. Но вся эта ярость покоится на втором плане, тлеет в углях, а перед ней – страх. Здесь, в этот момент Чонгук чувствует, что ему как-никогда страшно от того, что никто вовремя не услышал просьб о помощи, не заметил творящегося с Тэхёном. Упустили переломный момент, и спасать остаётся только оболочку. — Каждый день, — продолжает Тэхён, не отводя взгляда и впитывая чужой ужас, — когда надо подниматься в половину седьмого утра и ехать на учёбу. Засудишь университет за домогательство моего желания поспать? Пацан всё понял и выбрал вопрос Чонгука высмеять. Потому что не позволил бы. Да, Тэхён застрял в заднице с проблемой, которая растянулась на целый год, увяз во лжи, испортил отношения с дорогими людьми, но он не слабак. Он бы не позволил никому творить с собой нечто подобное и что ещё хуже – молчать, выгораживая кого-то. Это понимание успокаивает лишь немного, на какие-то два шумных выдоха, и позволяет понять, что всё не зашло ещё слишком далеко. — Ты только намекни, — говорит Чонгук не то обещанием, не то мольбой, — и я засужу. Я же прокурор. Погрязший в сговорах с адвокатами, во взятках, фабрикации улик, уволившийся ввиду состояния здоровья, но всё ещё не отстранённый. Вряд ли удастся так просто восстановиться в должности и надеть значок прокурора, который выжжет ему сердце, но задействовать свои связи Чонгук сможет без проблем. К семье обратится, если сам проблему решить не сможет, приползёт верной псиной и вылижет хозяйке туфли. Но ублюдка к Тэхёну не подпустит. — Я знаю, — заверяет Тэхён, не сомневаясь в прозвучавшем обещании. — Этого я и хочу избежать. Избежать? По этой причине он замолчал, когда Рэйн предложил пойти в полицию? Что их вообще связывает, если Тэхён пытается защитить того, от кого убегает? — Поможешь? Тэхён вдруг озвучивает то, чего Чонгук добивался хер знает сколько времени. И это единственное слово даётся ему так легко, будто не приходится выворачивать себя наизнанку, чтобы произнести его. — Включи мне воду, — Тэхён поднимает ладони вверх, — надо руки помыть. Действительно, на что Чонгук вообще рассчитывает? Что пацан за полтора года никому ни о чём не рассказывал, а тут за месяц своему соседу душу откроет? Чонгук будет считать это за репетицию. Пусть пацан просит хотя бы такую помощь, чтобы в один момент попросить действительно нужную. Он откладывает давно выключенный ноутбук и поднимается, оборачиваясь к мойке, где стоят привычные две кружки. Деталь, которая может сказать о многом. Например, что пацан подпустил Чонгука куда ближе, чем ему кажется. Даже если изначально Тэхён планировал немного открыться ради собственной выгоды, то сейчас он делает это без цели. Просто говорит, что в их павильоне, где они практикуются со съёмками, сломался кондиционер и он ужасно промёрз. Рассказывает, как долго выбирал между режиссёром и гримёром, но в итоге решил сам воплощать свои задумки, а не описывать их на словах и злиться, что они не получаются такими, какими он их видит. Вообще-то после университета ему необязательно работать в киноиндустрии, потому что сценические образы айдолов тоже требуют гримёрного мастерства, выбор у него есть. Тэхён делится этими кусочками своей жизни не ради заполнения тишины в квартире, ухода от более важной темы или для прототипа своего персонажа. Он просто начал доверять Чонгуку в той степени, когда из рамок соседей переходишь в неплохих приятелей. Чонгук включает воду и задумчиво подставляет ладонь, чтобы убедиться, что она тёплая. Только все эти достижения и шаги навстречу не значат ничего, потому что он видел, как Тэхён листал объявления со съёмными квартирами. Как только оплаченный месяц подойдёт к концу, он снова переедет. Убежит. Но в этот раз – от Чонгука. Руки всё ещё под струёй воды, но помимо неё Чонгук ощущает что-то ещё, теплом разливающееся по всему телу. В сознание пробивается запах раствора, пахнущего мелом, размывающегося кофе со дна кружки и хвои. Очень насыщенно, близко. Чонгук опускает взгляд вниз, покидая собственные тяжёлые мысли, и замирает. В тишине слышно только хаотично падающую воду, чьи некоторые капли стекают по локтям на пол, и громко балансирующее между чувствами сердце. Чонгук держит в своих руках ладони Тэхёна. Смывает с них раствор, наверное. Не заметил, как остался стоять и подхватил длинные пальцы, подставляя чужие ладони под поток воды. Как мягко обхватил своими и осторожно, почти невесомо провёл по коже на месте, где уже сошли синяки. Как надавливал подушечками пальцев на успевший затвердеть раствор и колебательными движениями растворял его под водой. А Тэхён не вырывался. Даже сейчас, когда Чонгук пришёл в себя из завала своих мыслей и, чуть приподняв голову, смотрит на него, пацан свои руки не вытягивает. Позволяет касанию задержаться, смотрит в ответ своими нереально глубокими глазами и ждёт. Чонгук не знает чего. И, если честно, не хочет знать. К херам вообще то, что он должен был сразу отпустить и сделать шаг назад, потому что личное пространство никто не отменял. Потому что Тэхён вообще-то не любит прикосновения и всячески пытается их избегать. Чонгук убеждён в этом. Видел, как увернулся пацан, когда Хосок ему на плечо ладонь положил, как потемнел взгляд и брови выпрямились в линию. Ему не нравилось, и он открыто это демонстрировал. Сейчас же Тэхён не напряжён. Он даже не пытается держать взгляд строго в глазах Чонгука, излучая контроль и настороженность, напротив. Он расслаблен и, может быть, тот блеск на дне отражает привычную насмешку над нелепостью ситуации, где Тэхён снова оказался из-за Чонгука, которого хватает на короткое: — Прости. За то, что не взял твои руки раньше, чтобы их согреть. Чонгук тут же отпускает – заставляет себя отпустить – ладони Тэхёна и делает шаг назад. Или ему кажется, потому что расстояния между ними по-прежнему нет. Он с силой сглатывает, чтобы не спросить, почему ладони Тэхёна такие холодные, и на выдохе оправдывается: — Привычка псам лапы мыть. Это оправдание заслуживает первого места в списке проёбов Чонгука. — Понятно, — отвечает Тэхён, не придавая произошедшему никакого значения. Совершенное нихера. Абсолютное, неоспоримое и тотальное, будто они каждый день за руки держатся. Тэхён так непринуждённо возвращается к мытью рук, что хочется истерично рассмеяться, потому что, по всей видимости, только Чонгук видит в этом целое событие. Это их первое касание. Если не считать тот раз, когда Чонгук пацана к перилам лестницы прижал из-за рванувших за котом псов. И то случайное столкновение, когда у Тэхёна был жар и он не смог удержать равновесие, столкнувшись грудью с Чонгуком. Или когда в то же утро Чонгук ему носом в макушку уткнулся и провёл до шеи, придерживая руку Тэхёна с поводками. Когда передавал пакет с пиццей, когда протягивал в кинотеатре чай, когда… Неважно. Всё то было не таким. Незначительным, случайным. Невзаимным. Чонгук мокрые пальцы сжимает в кулак, но не ради того, чтобы удержать себя в руках. Он пытается сохранить остатки чужого тепла. Можно, конечно, сейчас взять полотенце и вытереть влагу с рук пацана, потому что Чонгук своим псам так же делает, оправдание уже есть. Но момент прерывается щелчком, звонким звуком со стороны балкона, ударом чего-то мелкого о железные прутья. Чонгук поворачивается к окну. Псы проснулись и настороженно повернули морды в ту же сторону. Тишина ночи заполняет кухню после того, как Тэхён медленно закрывает воду. Одинокие капли с его пальцев отсчитывают несколько проходящих без движения секунд. Чонгук делает шаг, второй быстрее, пересекает пару метров, потому что он, блять, знает, что нихрена это не случайность. Знает, кто в грёбанный час ночи может стоять под домом и наблюдать за определённой квартирой. И он уже тянется рукой к балконной двери, чтобы голодным цербером сорваться и вонзить клыки в чужую глотку, но оказывается остановленный быстрым: — Не открывай, — просит Тэхён, заставляя подчиниться, замереть и обернуться на тихое, произнесённое почти шёпотом: — Ты впустишь ёкай. Чонгук долго смотрит на Тэхёна, пытаясь понять его эмоцию, потому что, кажется, он серьёзен и пытается передать всю важность своих слов, разговаривая вполголоса. — Ёкай? — переспрашивает Чонгук на случай, если ему послышалось. — Да, это японские духи… — Я знаю, что это такое, — перебивает Чонгук, — откуда это знаешь ты? — Хонаки наполовину японец, — Тэхён поджимает плечи, будто взаправду испугался, и поглядывает за спину Чонгука. — Он переехал в Корею в семь лет, так что успел услышать достаточно родного фольклора. И Хонаки очень серьёзно просил не открывать окна и двери, если по ту сторону раздастся странный звук или кто-то тебя позовёт. Ну, конечно, это сопляк. Кто же ещё мог сморозить такую глупость. Главный любитель фильмов ужасов и отвратительной смеси комедии и боевика. Чонгук совсем немного закатывает глаза, не собираясь верить в эти детские страшилки, кладёт ладонь на ручку двери и надавливает. — Да ладно, — снова останавливает Тэхён, — всем хоть раз в жизни казалось, что их кто-то звал по имени. Многие списывают это на усталость, переработку или «просто померещилось», но это – ёкаи, которые ждут, когда ты откроешь им дверь. Псы поднимаются с пола, но не спешат разделять с хозяином выход, продолжая с опасением смотреть на тьму за стеклом. Чонгук выгибает бровь, удивляясь реакции: бестии боятся только треска грозы, фейерверков и мысли, что Чонгук не вернётся в квартиру. Он эти страхи с бестиями полностью разделяет. — Ты знал, что собаки видят потусторонний мир? — спрашивает Тэхён, намекая на поведение псов. — Пацан, ты меня сейчас напугать пытаешься? Чонгук пропускает в голос рычание, потому что… какого хера происходит? И что более важно – какого хера он не может открыть эту долбанную дверь и выйти?! Тэхён не сдерживает рвущуюся наружу улыбку, его глаза сужаются, но не просто от веселья. От превосходства, от наслаждения, от безупречной победы, которую он смакует вопросом: — А у меня получается? Какой же он… Красивый. В том же глубоком значении, что и талантливый. Его красота заключается в моментах проявления души. В редких улыбках, которые он дарит исключительным людям, в проявляемой заботе, в случайно открытых привычках, в мыслях. В том юношеском задоре, который спрятан глубоко внутри, но моментами прорывается через разговоры с псами, саркастические ответы, через беззлобные издевательства над Чонгуком. В прямом смысле он тоже красивый. Чонгук хоть и посадил себе зрение, но не настолько, чтобы игнорировать притягательные черты лица, полюбившиеся длинные прямые ресницы, создающие глазам чёткий контур, и… родинку на нижней губе. Она всегда была там? Или Чонгук впервые опустил взгляд на губы, раз заметил её только сейчас и ещё одну – на кончике носа. Подождите, а какой у него цвет глаз? — Ладно, забудь, — расслабляется Тэхён, вообще не виновато складывая руки на груди. — Это сыплется с верхнего балкона крошка от стен. Можешь выйти и посмотреть, если не веришь. Тэхён отворачивается, возвращаясь к столу, чтобы убрать незавершённую работу и вещи, и украдкой поглядывает на Чонгука, чтобы усмехнуться: — Если тебе не страшно выйти, конечно. Пиздец, как страшно, вообще-то. Нет, не по той причине, что по ту сторону ждёт ёкай. Глупости. Ему страшно, что слова про осыпающуюся крошку – это красивая ложь, чтобы Чонгука успокоить и скрыть правду. Хотя осыпающийся к херам дом не слишком далеко от правды, потому что Чонгук сам на балкон полностью никогда не выходит и сидит лишь на пороге. — Уснуть один сможешь? — продолжает Тэхён, довольный тем, что Чонгук так и не открыл дверь. — Или пустить тебя к себе? — Какой же ты невыносимый, пацан, — язвительно улыбается Чонгук, обходя его и забирая со стола сигареты. — Знаю, — потягивается Тэхён, поднимая руки наверх. — Рэйн тоже подобного до жути боится. Надеюсь, тебе станет легче от того факта, что ты не один такой. Чонгук разворачивается в намерении огрызнуться, что нихера он не испугался, просто холодно уже на улице, а пацан щеголяет тут в одной футболке и шортах. Хочет напомнить, как совсем недавно он слёг с температурой, а пару дней назад промёрз в университете, хватит с него. Но не может произнести и слова, когда ловит себя на странной мысли. Тэхён так же подшучивал над самым близким человеком? Учитывая то, сколько времени потребовалось, чтобы они нормально разговаривать начали, пацан не тот, кто будет делать нечто подобное с малознакомыми людьми. Это ведь тоже та его часть, которую он скрывает. Ему ведь… по-настоящему весело. Он счастлив. У него правда сейчас всё хорошо? В воскресенье Тэхён вернулся напряжённым, а после разговора с Рэйном, Чонгук думал, что он с ним вообще никогда не заговорит. Может, Тэхён действительно справился со всем сам и может позволить себе вот такие беззаботные вечера? Быть счастливым, не думая о безопасности, потому что угрозы больше нет. Нет, нельзя вестись на эту улыбку и обманываться редким спокойствием. Пацан же квартиру другую ищет, проблема всё ещё не решена. Он намерен продолжить бежать. А Тэхён ведёт себя расслабленно, провожает Чонгука, облокачиваясь плечом на дверной косяк, и снова глаза хитро сужает, предлагая напоследок: — Не сможешь уснуть – приходи. Псы, заходящие в открытую дверь их квартиры, фыркают: им теперь целую ночь хозяина успокаивать. — Через балкон, — уточняет Тэхён. — Оставлю дверь открытой. Из Чонгука вырывается нервный смешок. Ну конечно же. — Иди спи, пацан. Чонгук дожидается, когда Тэхён закроет дверь и прозвучит щелчок замка, и только после этого заходит сам, вбирая крупный глоток воздуха. Он не был готов попасть под редкое настроение пацана и словить такой переизбыток эмоций. В своих ладонях всё ещё фантомно ощущаются чужие. Чонгук вздыхает, чувствуя себя той самой фанаткой, которой повезло пожать руку своему кумиру и которую она не будет мыть до конца своей жизни, и проходит по квартире, доставая из пачки сигарету. Псы уходят, заверяя, что будут ждать в постели, а Чонгук останавливается перед дверью балкона, хватает ручку и… Блять, пацан. Как же тебя трудно не любить. Это пройдёт – успокаивает себя Чонгук и вспоминает о гиперфиксации. Да, она, Римская империя, безопасное место и всё остальное. Его тоже скоро отпустит. Чонгук дёргает на себя дверь и выходит, выдрессированной псиной кидая взгляд на соседний балкон. Свет уже выключен. Чонгук садится на порог, делает затяжку и достаёт телефон, открывая диалог и набирая «пацан спит». Без пяти час, через минуту отправленное отмечается галочками прочитанного. Последние четыре одинаковые сообщения позёру выглядят каждодневным отчётом. Чонгук пересчитывает автомобили, мёрзнет, но скуривает сигарету и десять минут следит за улицей, не наблюдая ни единого движения. Завтра он уезжает и возвращается только в воскресенье. Две ночи не будет под дверью пацана сторожить. Но, кажется, Чонгук слышал, как Тэхён обсуждал ночёвку с сопляком. Ничего с ним за двое суток не случится. С этими мыслями утром Чонгук договаривается с менеджером, чтобы тот присмотрел за псами. В квартире их не оставишь, пацану тоже не отдашь: в субботу к нему завалятся друзья на день рождения, и вряд ли кто-то будет чувствовать себя расслабленно в присутствии двух адовых бестий. Чонгук привычно готовит завтрак у пацана в квартире, улыбается, когда тот выходит сонным и обхватывает ладонями кружку с чаем. Умалчивает, что это – последнее их утро, потому что ремонт был закончен ещё вчера. Они говорят о чём-то незначительном, и Чонгук не находит подходящего момента, чтобы сказать, что уезжает. Вообще-то пацана это никак не затронет. Разве что даст поблажку закатить нормальную вечеринку, не думая о соседе-придурке за стеной. Тэхён уходит на учёбу, Чонгук возвращается в квартиру и долго лежит в ванной, надеясь смыть прилипшее беспокойство. За оставленных псов, за поездку, за пацана. Два дня – не два года. Мир не сломается, Вселенная не погаснет. Чонгук курит на кухне перед тем, как вернуться к пацану в квартиру и забрать свои вещи. Оттягивает до последнего. Заставляет себя всё же зайти, уносит рабочее кресло, лежанки псов, ноутбук, свои книги. Забирает спрятанные таблетки, оставляет запасы чая и банку кофе. Просто на случай, если пацан решит попробовать. А потом стоит и смотрит на развешанные заметки о пацане, так и провисевшие на кухне все две недели. Тэхён ни разу не озвучил предложение снять их, не сказал, что они мешают, не спросил, собирается ли Чонгук их забрать. Они слились с интерьером и стали частью квартиры. Талисманами. Это богохульство – так безропотно касаться прищепок, лишая их тяжести благословления листов. Предательство – отвязывать верёвки собственными руками, отнимая святость у святыни. Пришёл в квартиру божеством, ушёл – грешником. Чонгук бережно складывает неровно высохшие листы стопкой на верхнюю полку в своей спальне, пряча каждый секрет, каждую мелочь о Тэхёне от тех, кто не должен этого знать, и уходит приводить себя в порядок. Снимает с себя маску божества, убирая улыбку с клыков и влюблённость из взгляда. Стирает молитвы, покрывая чернила цветом человеческой кожи, надевает траурный костюм, ибо на похороны своей свободы приходят лишь в чёрном. Надевает имя, данное матерью, вытаскивает серьги и достаёт спрятанный ошейник. Единственное украшение, неразрывно связывающее с прошлым. Хозяйка сказала «к ноге», и Чонгук идёт. — Хорошо справился, — замечает менеджер, не находя татуировок на открытой коже. — Тем лучше: сразу поедешь к ней. Встречу перенесли на час раньше. Чонгук надевает туфли и с сожалением смотрит на псов, которых удерживает менеджер: он не с ними гулять собирается. Туфли будто жмут, удерживая от поездки, и длинное пальто сегодня особенно тяжёлое, давит на плечи нежеланием уходить. — Посадишь пока псов? — просит Чонгук и возвращается вглубь квартиры. Забыл сделать одну важную вещь. Менеджер уходит, делая вид, будто не заметил, как Чонгук пять минут назад замер, услышав закрытую дверь соседней квартиры. Пацан вернулся с учёбы раньше, как и всегда по пятницам, но, кажется, один. Значит, может уехать. Чонгук забирает подарочный пакет, ждущий своего часа уже как третий день, и просто стоит, сжимая его в своих руках. Откуда внутри столько ёбанной тревоги? Чонгук выходит из квартиры, делает несколько шагов до чужой и стучит, не осмеливаясь войти сам. Потому что ощущение, будто он пацана бросает. Клялся защитить, помочь, сторожить верной псиной, а сам уходит. Дверь перед ним открывается так быстро, будто Тэхён его только и ждал. По крайней мере Чонгук не против сейчас так обмануться. Выученный взгляд меняется с каждой потерянной линией чернил. Тэхён рассматривает пустоту на теле так, словно Чонгук приполз к нему в крови. Своей. Не узнаёт его, с примесью неверия обводит чёрную одежду, открывает дверь шире. Хотелось бы для того, чтобы схватить за воротник пальто и потянуть внутрь. Забрать себе, закрыть дверь, никого не впускать. Но на деле не происходит ничего. — Я должен уехать на двое суток, — Чонгук вырывает из глотки объяснения и с такими же приложенными усилиями возвращает ключ от квартиры пацана. — Псов забрали, в квартире никого не будет. Он хочет спросить, когда собирается приехать сопляк, чтобы удостовериться, что Тэхён этой ночью будет не один. Объяснить своё отсутствие и вынос вещей – тоже хочет. Но всё, что Чонгук делает, это протягивает пакет с дурацкой биркой поздравления с днём рождения и говорит: — Не болей, пацан. Чонгук передаёт самое сокровенное, что смог придумать, и убирает руки в карманы, чтобы случайно не подарить ещё и сердце. Пачка сигарет, упаковка таблеток, ключи, телефон, банковская карта. Набор для самоубийства. Чонгук разворачивается и уходит, пока менеджер не вернулся его искать. Спускается на две ступени, останавливается, и ноги сами как-то качаются обратно в безнадёжной попытке вернуться. Только Чонгук всего лишь оборачивается, чтобы посмотреть на Тэхёна, усмехнуться и подмигнуть, предупреждая: — Не открывай дверь ёкай. И уходит, запечатлев момент, как Тэхён держит в руке подаренный красный шарф. Хорошо, что он ничего не ответил, иначе уйти было бы невозможно. Чонгук верной псиной на голос повёлся бы и остался, а так он выходит на улицу и берётся за никотин, чтобы вытравить из лёгких запах хвои. Ублюдское сердце, не ной – голова заболит. Когда Чонгук садится на станции в поезд до Сеула, Хосок пишет, что его лучший друг всё преодолеет, потому что он терпила и до сих пор не признался в своих чувствах студенту. И шлёт десятки рыдающих смайликов, ни разу не выражающих сочувствие. И это… успокаивает. Чонгуку не хочется демонстративно кидать Хосока в чёрный список и доставать спустя пять минут, нет никакого желания послать любимый красноречивый «фак», и отрицать тоже нет сил. Он, блять, влюблён. Не в персонажа. Ёбанной чистой любовью, без примесей пошлости и помешанности, которой оправдывался. Во взгляд, падающий сверху вниз, в бесячую упёртость, в движение закатанных глаз, в заломанные брови от реакции на комплименты. В его просьбы к псам присмотреть за Чонгуком, в испачканные шорты, в пробежки по вечерам, в синий отлив чёрного цвета его волос. В хвойный запах, в отвратительный мятный чай, в него. В пац… нет. В Тэхёна влюблён. Как давно – Чонгук не знает и не хочет это выяснять. Ему лишь бы свои чувства удержать в рамках сюжета, потому что он Тэхёну ничего дать не сможет. Никакого будущего рядом с ним нет. Господиблять, он прямо сейчас едет к женщине, от которой зависит вся его жизнь, о чём вообще речь. Не говоря о том, нужны ли эти чувства самому Тэхёну, влюблённому в своего лучшего друга. Оповещение о прибытии на станцию Сеула придавливает нежелательно яркими воспоминаниями. Чонгук заметно отвык от большого скопления людей в столице, поэтому выходит последним, позволяя всем суетливо разбежаться, и достаёт сигареты. Пацан в это время или должен был уехать, или к нему приехал сопляк. Чонгук не будет удивлён, если с пиццей и предложением посмотреть очередное тупое кино. В кармане не находится зажигалки. Чонгук не удивлён, что прохерил её в курилке, поэтому уже тянется рукой, чтобы вытащить сигарету изо рта, как видит перед собой вспыхивающий огонь. Бледные струны сухожилий на тыльной стороне ладони, короткий французский маникюр и надетое на публику обручальное кольцо. Чонгук прикуривает и делает почти ровный выдох. — Госпожа Хан, — приветствует Чонгук, слегка склоняя голову в приветствии. Одна из древних фамилий правящих династий, чистая кровь. Женщина, за чьей спиной стоит охрана, не подпускающая к ним людей, и затонированный автомобиль. Чьё личное присутствие привлекает внимание, чью улыбку видишь с экранов, чья настоящая тьма куда чернее, чем окружающие могут себе представить. Чонгук на личную встречу не рассчитывал, поэтому ему предоставляют время выкурить сигарету. — Ну чего как не родной? — ласково улыбается госпожа Хан. — Даже не обнимешь? — Боюсь, это будет настолько неискренне, что увидевшие это люди решат, будто в нашей семье процветает домашнее насилие, — удивительно ровно проговаривает Чонгук. — А мне не доставляют удовольствие сочувствующие взгляды. Женщина смеётся. Её смех – это рокот грозы, не предвещающий ничего хорошего, но сейчас Чонгук слышит в нём удовольствие. Делает затяжку и видит неизменно направленный взгляд в душу, которой ей так и не удалось Чонгука лишить. — Ты совсем не меняешься, — замечает госпожа Хан. — Ошейник напоминает держать себя в форме, — соглашается Чонгук. — Это ошейник сдавливает тебе горло так, что дрожит голос? — Это бронхит. Повторный смех звучит хорошим расположением духа. Чонгуку никогда не требовалось прилагать усилий, чтобы рассмешить эту женщину. Может быть, по этой причине она и забрала молодого прокурора под своё имя и не может отпустить по сей день. Любимый забавный пёс. Чонгук открывает дверь автомобиля и ждёт, когда госпожа Хан сядет. Окидывает местность взглядом, отворачиваясь от камер, садится с противоположной стороны и забирает у личного помощника госпожи планшет со списком людей. Какие-то из лиц – давние знакомые. Неприятно. — График будет плотным, — обрисовывает планы женщина, проверяя свой макияж. — Встречи одна за другой, сам понимаешь – всё, чтобы вытаскивать тебя из твоего воображаемого мира не чаще раза в год. Как поживают ньюфаундленды? — Не жалуются. — А вот твой менеджер жаловался на тебя. Сказал, ты какому-то мальчишке позволил себя ударить и чуть снова не оказался на операционном столе, — женщина переводит многозначительный взгляд на Чонгука. — В мои планы не входит твоя скоропостижная смерть. Надеюсь, ты понимаешь это. Чонгук незаинтересованно пролистывает список чиновников и делает вид, будто сказанное не выворачивает ему внутренности яростью от мысли, что ещё мог сказать менеджер. Наивно было считать, что пацан не попадёт в отчёт: сейчас вся жизнь Чонгука тесно оплелась вокруг студента за стеной. — Расскажи мне о нём, — просит госпожа Хан, наклоняя голову к Чонгуку, — о мальчишке в соседней квартире. Менеджер ничего толком сказать не смог: ты же так скрываешь его от меня. — Он не имеет ко мне никакого отношения, — отрезает Чонгук. — Тогда почему мне кажется, что за него ты хочешь перегрызть мне глотку? — Потому что я мечтаю об этом одиннадцать лет? Личный водитель крепче сжимает руль, пока помощник, в лице девушки, сидящей впереди, напряженно сводит колени. Чонгук подобной реакции не удивляется: когда-то и его рвало от приступов паники. — Чёрт, как же мне не хватает таких людей рядом, — искренне скорбит о бывшем прокуроре госпожа Хан. — Все только лебезят перед мной и слова лишнего бояться сказать. Как же я скучаю по вызову в твоём взгляде, по гордости, непокорности и рычании в голосе. Чонгук слышит «ты единственный, кого мне так и не удалось сломать» и не отвечает, потому что сломать – не удалось. Удалось заставить собирать ошмётки собственной воли, вырвать с корнем желание жить и не иметь возможности умереть. Чонгук хотел, но не мог, потому что у него всё ещё остались родители. Он отчётливо помнит тот страх, когда открыл дверь дома и увидел на пороге знакомые женские туфли. Увидел её, сидящую за одним столом с его родителями, с улыбкой, с которой госпожа Хан перерезает глотки. Всё это в далёком прошлом. Чонгук понимает это, когда заходит в ресторан и видит лица чиновников, пресмыкающихся перед ним, как перед божеством. Когда наблюдает, как некогда непоколебимые прокуроры, падают в ноги перед госпожой и стараются не смотреть её личному церберу в глаза. Чонгука боятся, как он боялся в прошлом её. От этого страха не осталось ни следа – Чонгук её больше не боится. Дрожь в его голосе – вшитые отголоски воспоминаний, когда ему было, что терять. Сейчас те же угрозы не сработают. И в этот момент, выпуская дым сигареты перед последней на сегодня встречей, Чонгук осознаёт, что он стал тем, кого боится потерять госпожа. Ничего личного – всё завязано вокруг её карьеры. Чонгук – её сильная карта, которую она держала последнее время в рукаве ради этого года. Сейчас вся её жизнь зависит от Чонгука. От того, как он отыграет данную ему роль и будет ли молчать, похоронив с собой все её грязные секреты. Какой соблазн отправить знакомому прокурору, с которым после окончания университета они вместе копали под госпожу Хан, все собранные за эти годы файлы с подноготной главы политической партии Хан Мугён. Политическая партия ничем не отличается от криминальной семьи. Те же тесные связи, тот же криминал, та же иерархия. Те же продажные прокуроры, ослабляющие влияние конкурентов и выгораживающие главу своей семьи. Чонгук показал себя умным псом, сумевшим найти нужные доказательства для оснований получения ордера на обыск, поэтому госпожа завербовала его, чтобы он копал под других. И Чонгук в этой грязи увяз. Выбраться из этого дерьма он уже не может, исправить прошлые ошибки – тоже. Но в его силах показать место с закопанными трупами прошлого другому псу и уйти с дороги. Чонгук стоит под душем во втором часу ночи и смотрит, как смывается вторая кожа, обнажая татуировки. Вспоминает взгляд Тэхёна, потерявшего их, и в нём было… разочарование? Боль? Словно он понял, что Чонгук выстраивает себе совершенно другой образ не просто так, что скрывает под молитвами и языками татуировок нечто темнее этих чернил. Это ещё раз напоминает, почему пацан должен оставаться в стороне. Не стоит его втягивать во всё это. Чонгук выходит в номер отеля и смотрит на ночной Сеул. Уже суббота. Ночь проходит без намёка на сон, и единственное, что дарит Чонгуку бодрость утром, это не залитое перед очередной встречей кофе, а сообщение от Хосока. «Смотри, чем я занят» – подписано фото, где Хосок держит купленный торт, а на фоне идут Хонаки и Бони с набитыми пакетами. Видимо, совет, который Чонгук дал пацану, что Хосок – надёжный человек и всегда поможет, пригодился. На втором фото, которое Чонгуку удаётся открыть лишь к полудню, он узнаёт квартиру пацана. Хосок любезно подвёз студентов, попал к Тэхёну и нашёл следы пребывания Чонгука: банку его любимого кофе, потерянную пачку сигарет, которую пацан нашёл и положил рядом, и… Чонгук не верит своим глазам. Его книга. Та самая, которую Чонгук пихнул в руки позёра при знакомстве, проспойлерив концовку. Она случайно оставлена на подоконнике, где этим утром её читал Тэхён, потому что Чонгук видит между страниц торчащий карандаш. Он где-то на середине сюжета. Тэхён читает книгу, написанную Чонгуком. — Хорошие новости? — интересуется госпожа Хан, заметив слишком долгое внимание Чонгука к фотографии. Пальцы покраснели от длительного держания телефона на улице. Чонгук давно закончил курить и пропал в моменте, где пацан-то пытается его узнать через книги. Возможно, изначально это был обыденный интерес или намерение высмеять умение писать соседа-придурка, только вот сюжет зацепил. Или не сюжет. — Неплохие, — отвечает Чонгук, блокируя экран. — Станут ли они лучше, если я скажу, что завтрашние встречи отменены? Чонгук ведёт себя слишком очевидно, погружённый в свои мысли, присутствуя где-то, но не здесь. Он сам это понимает и вряд ли что-то может с этим сделать: его тянет назад. Неистово и не за поводок. — Жалко тебя отпускать, — признаётся госпожа Хан, — особенно, когда наш договор подходит к концу. Останься у тебя прежние амбиции, я бы нашла тебе место рядом. — Амбиции остались, — уверяет Чонгук, — изменились приоритеты. — Этим приоритетам, случайно, сегодня не исполняется двадцать два года? Чонгук позволяет себе усмехнуться: столько лет прошло, а тактика запугивания не меняется. Единственное упущение в том, что изменился Чонгук. — Знаете, чем страшны чужие псы, госпожа Хан? — Чонгук убирает руки в карманы и поворачивается к женщине, смотря в её глаза. — Им плевать на себя. Они о себе даже не думают, когда кидаются на нож человека, покушающегося на их хозяина. Их приоритет – вцепиться в горло любой ценой. — Доходчиво, метафорично и… сентиментально, — кивает женщина, услышав намёк. — Из тебя получился хороший писатель. Надеюсь, в будущем ты им и останешься. — У меня нет причин возвращаться в прокуратуру. — У меня тоже нет причин угрожать твоим приоритетам, и меня это устраивает. Прозвучавшая договорённость остаётся в шумном полудне Сеула, недолгой паузе между встречами и мысли, греющей руки: Чонгук успеет вернуться к пацану сегодня. Хосок ничего не присылает после того, как заканчивает помогать студентам и уходит, обозначив, что тусить молодёжь собирается в квартире Тэхёна. Из приглашённых будут только однокурсники и лучшие друзья – та же компания, что и на новоселье. Чонгук старается не нервничать, когда ожидаемый на последнюю встречу гость опаздывает и его приходится ждать. Он слушает о нынешнем состоянии дел госпожи Хан, не слишком вникает в её предстоящую политическую гонку перед выборами и непрерывно смотрит на темнеющее небо. Увидеть бы Тэхёна зимой, укутанного в красный шарф. Чонгук плохо помнит, как проходит встреча, насколько фальшиво улыбался и какие дела обсуждались за ужином. Он помнит прощание, обещание госпожи Хан завершить их договор в ближайшие полгода и скинутый ему электронный билет на поезд. Одиннадцатый час уже придавливает усталостью от прошлой бессонной ночи. Псов придётся забрать завтра; Чонгук убедится, что пацан хорошо провёл время, и ляжет спать. Полюбившийся город встречает привычными улицами, на одной из которых Чонгук скуривает сигарету и пишет Хосоку о возвращении. С ним надо будет сходить в бар. Подходя к дому, Чонгук бросает взгляд на балкон пацана, видит горящий свет и отсутствие хоть какого-то движения. Опускает взгляд на экран телефона – полночь. Быстро все разбежались, судя по тому, что Чонгук не слышит ни музыки, ни шума. Он открывает дверь подъезда, случайно хлопая ей, не успевает подняться и на первые ступени, как видит открывающуюся дверь квартиры и свою соседку. Та выглядит измотанной и чем-то раздражённой, однако её взгляд обретает искреннее удивление, когда она видит перед собой Чонгука. — Опять собак одних в квартире оставил? — спрашивает женщина, укрываясь в мягкий халат от прохлады лестничной площадки. — Полчаса какой-то грохот стоит, я уж хотела подниматься. — У пацана день рождения, — объясняет Чонгук, звеня связкой ключей. — Я сейчас попрошу их быть потише… — Студенты-то? Так разошлись уже как час тому назад. Да, Чонгук заметил, что в квартире спокойно ещё с улицы, и сейчас не особо что-то слышит. Может, пацан с сопляком остался, и они убираются; зная Тэхёна, он бы предпочёл навести порядок сразу. Но полчаса? Ключи болезненно впиваются в ладонь, когда Чонгук молча разворачивается и срывается на бег, переступая через ступени, чтобы быстрее добраться до второго этажа. Он чувствует, как сердце быстрее толкает накаляющую вены кровь, сбивает дыхание, почти врезается в знакомую дверь и тянет её на себя. Заперта. Чонгук делает два громких удара, шумно втягивая воздух, заставляет себя успокоиться, потому что у пацана всё под контролем. У него всё в порядке, он справится, обещал. Он, блять, улыбался в последние дни. То поведение, какое Чонгук видел вначале, когда Тэхён только заселился в эту квартиру, и каким он был ещё вчера, слишком разное. Это вынудило думать, будто у него всё налаживается, а тот мрак, который накрутил Чонгук, всего лишь его разыгравшееся воображение. Или Чонгук заставлял себя так думать, игнорируя продолжающиеся малозаметные моменты и факты. Звуки по ту сторону становятся отчётливее, когда замок двери поворачивается, и Чонгук видит перед собой не пацана. Знакомое, сука, лицо. — Чем могу помочь? — вежливо интересуется парень, одной рукой продолжая держать дверь, другой – опирается на стену. Позади него в квартире полная тишина. Никаких однокурсников, никакого Хонаки, никого блять. Только этот блондин, на котором явно в спешке наброшена куртка. Чонгук его помнит. И он же совершенно забыл о нём. Прошла ли тогда хотя бы неделя с переезда пацана? Этот блондин прошёл в дом вместе с соседкой, прошёл мимо него на третий этаж, а потом вернулся и спросил, где живёт Ким Тэхён. Он назвал Чонгуку имя пацана. И его не было в день пьянки, и почему-то он здесь сейчас. Тогда этот парень сказал, что уточнит номер квартиры у Тэхёна в универе, вот только после этого Чонгук его больше не видел. Ни с Тэхёном, ни без него. Он сразу показался мутными типом, потому что пришёл раньше пацана, когда тот ещё был на учёбе. Это выглядело довольно странно, но Чонгук не решился сказать об этом Тэхёну. Почему… почему он всё это упустил? — Пацана позови, — натянуто рычит Чонгук, заглядывая ему за плечо. Тэхён уже должен был выйти, но его нигде не видно. — Хорошо, — успокаивающе произносит парень, делая неровный вдох, будто ему не хватило на одно слово воздуха, — только мы договорим сначала. И после я попрошу, чтобы он к тебе зашёл. Десять минут, окей? Почему это, блять, звучит настолько спокойно? Почему Чонгук колеблется, не ощущая никакой опасности? Хотя он, блять, слышит, что голос пытаются удержать и не сбить, потому что до этого парень спешил. Пульс учащённый – выступившая вена на виске от напряжения слишком заметная, но при этом парень профессионально, почти как Тэхён, держит себя в руках. Чонгук же чувствовал ёбанную тревогу, когда уезжал, и думал, что это из-за встречи с госпожой, но нет. Вот она – катастрофа. Потому что этот парень слегка переступает, собираясь закрыть дверь, и случайно, раньше времени опускает руку, показывая разбитые костяшки. Свежая кровь. Полчаса, как стоит какой-то грохот. Час, как все разъехались. Этот ублюдок замечает мазнувший по руке взгляд Чонгука и на мгновение замирает. Понимает, блядь, что проебался. И захлопывает дверь быстрее, чем Чонгук успевает её поймать. Удар кулаком в ебучую стену ослепляет вспышкой необходимой сейчас боли и вырывает из груди смешок – Чонгук тоже проебался. Он делает пару шагов до своей двери и выворачивает ключ, вкладывая столько чрезмерной силы, что царапает себе внутреннюю часть ладони. Заходит в квартиру, сбрасывает по пути пальто, пиджак летит на кухонный пол, и открывает балконную дверь, выходя на улицу. У него будет лишь одна попытка. Чонгук забирается на перила, скрипнувшие под его весом от ветхости, и рывком прыгает на соседний балкон, врезаясь в такие же колышущиеся решётки и хватаясь за ледяное железо. Холод не отрезвляет. И не надо. Потому что он не просто так просил Тэхёна не закрывать балконную дверь и сам первые дни поворачивал замок на ночь прежде, чем уходил. И это дало свои плоды, потому что Чонгук перекидывает ногу, приземляясь в крошку на полу балкона, толкает дверь, и та поддаётся. Впускает его в квартиру, где на столе оставлены упаковки от закусок, а на полу стоят несобранные опустошённые бутылки. И пиздецки тихо. Чонгук идёт к спальне, находя по пути сброшенные на пол вещи и перевёрнутую мебель, за секунду улавливает движение и реагирует почти на рефлексах. Замахивается и бьёт так, как должен был научить бить Тэхёна, разбивая выходящему из комнаты парню нос и отправляя того на пол. У него из рук вылетают ключ и сигнализация от автомобиля, он падает так, словно успевает сгруппироваться, но внимание Чонгука забирает не он. Тэхён. Он там, в темноте спальни, сидит на полу, опираясь спиной на матрас. Лицо в крови. Чонгук не видит, в сознании ли он, потому что глаза застилает пелена безрассудства со смесью желания эту руку, со стёртыми в кровь костяшками, зубами отгрызть. Чонгук переводит этот животный заплывший адской чернотой взгляд на парня под своими ногами и чувствует, как собственные татуировки заползают ему в горло и отравляют яростью сердце. Он перехватывает летящий в него кулак и пропускает тот, что попадает по рёбрам: хороший, профессиональный, явно, сука, натренированный. Только никакой боли Чонгук не чувствует, потому что понимание, что с самого начала силы между этой мразью и Тэхёном были не равны, срывает предохранители вместе с ударом по разбитому носу. Судя по знакомым ударам, перед ним не просто какой-то левый парень, потому что Чонгуку приходится вспомнить прошлое, приёмы из самообороны, которые в процессе подстраиваются под такие же. Их силы тоже не равны, потому что парень более вертлявый, хер в него так просто попадёшь, и опыта у него значительно больше. Только ему не достаёт залившего реальность желания чужую голову о стену раздробить. Чонгук знает, как это делается. Как никто другой о всех последствиях и рисках знает. Поэтому в какой-то момент опрокидывает парня на пол, почти садится на него, блокируя одну руку коленом, и бьёт так, что затылок сам впечатывается в пол. Жаль, не хрустит с первого раза. Ну ничего. Чтобы пробить череп, нужно всего четыре раза. — У Тэхёна сотрясение! — выкрикивает парень, чтобы остановить вцепившегося в своё горло пса, и у него это получается. — Он проблевался, ему надо в больницу! Чонгук крепче сжимает занесённый кулак, остановленный в каких-то незаслуженных сантиметрах, давит на шею другой рукой, чтобы не было возможности разговаривать, и слышит… Грёбанную правду. Тэхёну нужна помощь, но не такая. Не та, которую Чонгук размазывает кровью на полу. И он прекрасно понимает, что как только отпустит этого урода, он сразу же сбежит. У него под руками уже смесь из крови, слюней и хриплых стонов от удушья. Собственное дыхание – разорванное и неровное, пульс – далеко за пределами нормы, вкачивает в сердце боль, мешая её с жестокостью – коктейль для потери контроля. Только сознание удерживает озвученное имя, на которое преданная псина реагирует. Мыслительный процесс запускает приоритеты, напоминает: время ещё будет. Для расплаты – будет, для Тэхёна – может не быть. И Чонгук ослабляет хватку, слышит судорожный вдох под собой, прислушивается к тишине из спальни, и возвращает взгляд к ублюдку. — Я тебя, сука, запомнил, — неестественно медленно произносит Чонгук, словно заново вспоминая человеческую речь. — Мне похер, как сильно тебя будет защищать Тэхён, – я на тебе живого места не оставлю, когда найду. А я найду – это я тебе гарантирую, мразь. По запаху выследит, если придётся, потому что от этой твари пахнет тем же одеколоном, что и от жёлтой толстовки. Чонгук поднимается, позволяя парню под собой отползти и нащупать свои ключи от автомобиля, разворачивается – заставляет остатками от здравого смысла отвернуться – и заходит в спальню. Чувствует, как с каждым шагом по телу расцветают импульсы боли от принятых ударов, как растворяется захлестнувшая жестокость, уступая место страху. Тэхён на его присутствие не реагирует. Чонгук присаживается, наконец, рассматривая струю крови, стекающую по лицу на подбородок и окрашивающую белую футболку в любимый красный. На полу уже образовалась небольшая лужа из-за тающего льда, небрежно собранного в полотенце, тоже впитавшее кровь. Чонгук касается артерии на шее, находит пульс, видит телефон, лежащий на постели, и включает фонарик. Дрожащими пальцами оттягивает Тэхёну верхнее веко и наводит свет. Зрачки значительно расширены и почти не реагируют, очень медленно сужаются, подтверждая наличие сотрясения. Чонгук касается щеки Тэхёна, замечая вялые, обессиленные, почти неосознанные попытки открыть глаза, и понимает, что нихрена он сам в сознание не придёт. Поэтому Чонгук обхватывает его за плечи, взваливая себе на грудь, другой рукой подхватывает под коленями и поднимает на руки. Совсем не проверил наличие переломов, но сейчас не до них. Двери квартир страшно хлопают, когда Чонгук заходит в свою, чтобы взять ключ от автомобиля, опуститься за сброшенным своим пальто и закутать в него Тэхёна. Он совершенно не двигается, утыкается виском в плечо Чонгуку и тяжело – просто блядски неестественно – дышит, так и не приходя в сознание. А эта сбежавшая мразь до конца жизни только через трубку дышать и будет. Чонгук через промежутки улавливает происходящее, кажется, действуя на чистых рефлексах, инстинктах или что-то там из бессознательного, когда нихера реальность не улавливаешь и только двигаешься. Спускаешься, открываешь дверь, сажаешь Тэхёна максимально аккуратно, пристёгиваешь его и только после делаешь вдох. Заставляешь дышать себя. Дорожные правила посланы к чёрту, сплошная мелькает прямо под колёсами, Чонгук разгоняется по почти пустым улицам ночного города и пытается набрать единственный номер. Напоминает себе держать ёбанную концентрацию, смотреть на дорогу, думать только о безопасном пути и оставить варианты расправы над ублюдком на другое время. Не сейчас, Чонгук. Не проебись снова… — Чонгук? Взгляд падает на светящийся экран телефона: уже идёт десятая секунда принятого вызова. Чонгук не заметил, как прекратились гудки, кидает в который раз взгляд на Тэхёна и возвращает к дороге. Соберись, блять, Чонгук. — Я везу его в центральную больницу, — коротко говорит Чонгук, не узнавая собственного разбитого до основания голоса. — У него сотрясение и… может быть, что-то ещё. Мы уже приехали. Объяснять нет времени, и Чонгук вообще-то не знает, зачем вообще позвонил Рэйну. Он тормозит прямо перед дверьми неотложки, неровно бросая автомобиль перед входом, и снова поднимает Тэхёна на руки, улавливая от него какой-то шёпот. Может, ненадолго пришёл в сознание, но Чонгук потом извинится за то, что не выслушал. Дежурные медсёстры тут же реагируют, когда видят их, администраторы за стойкой вызывают врачей, и Чонгук опускает Тэхёна на подвезённую каталку. Не успевает ничего объяснить, когда от медсестры, проверяющей жизненно важные реакции, уже звучит «сотрясение», а затем от другой – «в лёгких скопление жидкости». Чонгук делает шаг назад или его заставляют сделать это, когда Тэхёну футболку разрезают, проводит ладонью по лицу, размазывая чужую кровь по своей коже, и отворачивается, когда пацану что-то ставят и увозят его. Охрана наблюдает за ним с настороженностью, должно быть, уже вызвали полицию, потому что рубашка Чонгука вся пропитана кровью, на руках – застывшая, не только своя. Кажется, медбрат спрашивает, ранен ли он. Чонгук не помнит, что прорычал, но парня отпугнул – пусть занимается делами. На плече обнаруживается пальто, в которое был укутан Тэхён, и Чонгук находит в кармане пачку сигарет. Делает глубокий вдох, когда его о чём-то спрашивают, и называет для записи имя. — Ким Тэхён, двадцать два года. Исполнилось вчера. Первое имя пацана, произнесённое Чонгуком, звучит бесконечным страхом, раздирающей грудную клетку болью и сокрушающим сожалением. Надо было оставить Тэхёну псов. Надо было остаться самому. А он пацана бросил. Клялся защитить, помочь, сторожить верной псиной, а сам ушёл, когда знал, что проблема не решена. Чонгук осознаёт себя, когда подставляет ладони под поток холодной воды в уборной и видит, как на белом фарфоре расплывается красная краска. Свезённая кожа начинает покалывать, попытка ополоснуть лицо, чтобы хоть немного успокоиться, не приносит результатов. Чонгук поднимает взгляд к зеркалу и смотрит в отражение с ненавистью. Ничего. Возненавидеть себя не составит особого труда, и время для этого найдётся. А пока Чонгук всю эту ненависть соберёт по кусочкам на обратном пути, поднимет с пола в квартире Тэхёна, слепит в осколки стекла и затолкает в глотку тому блондину. Ублюдское сердце – разорвись. Ты проебалось. — … возможно, потребуется операция, — звучит чей-то голос через плотный давящий туман. Чонгук опять стоит в зале ожидания, хер знает сколько времени, раз в пачке осталось всего две сигареты, которые он периодически где-то выкуривает. — Зачем? Медсестра смотрит на Чонгука так, словно ему только что всё объяснили. Может быть, так и есть. Он всё просрал, пока вина сжирала его заживо. — Скопление крови в полости лёгкого из-за повреждения ткани обломком ребра, — повторяет медсестра, заглядывая Чонгуку за плечо. — Пара рёбер сломана, возможно, понадобится его оперировать, чтобы изъять осколки. Девушка прерывается, снова бросив взгляд за Чонгука, явно теряя из-за кого-то всё внимание, но всё же продолжает: — Так же у пациента сотрясение мозга средней степени: сознание спутанное. Компьютерная томография не показала серьёзных повреждений мозга, из других переломов – трещина в лучевой кости правой руки. Сейчас накладывают швы на ранение в области правой нижней половины лица. Трещина в правой руке и пара сломанных рёбер с той же стороны? Чонгук не хочет представлять, что этот ублюдок делал, но защита головы рукой и удар по рёбрам уже рисуют целостную картину. Ёбанная левша, тебя же так легко будет найти. Чонгук отворачивается, чтобы вернуть себе ясность мыслей, и находит позади себя подошедшего Рэйна. Он тяжело дышит и явно всё слышал. С ужасом смотрит на Чонгука, его кровавую рубашку и жалко, не застал, когда его руки тоже были по локоть в крови. Медбрат учтиво намекнул, где находятся уборные, чтобы Чонгук смыл с себя это месиво. Тишина между ними скапливается напряжением. Чонгук не должен этого говорить, лучше бы он просто промолчал, потому что то, что он произносит, звучит неоправданно и по-ублюдски. — Просто. Продолжать. Присматривать за ним. Да? На лице Рэйна боль и отравляющая сердце вина. Он знает, что произошедшее – только его ошибка. Рэйн тот, кто должен был предотвратить всё это ещё в начале года, когда стали заметны очевидные попытки Тэхёна что-то скрыть. Через ссоры, через обиды и упрямство – он обязан был докопаться до правды и помочь. — И где ты был? Чонгук делает шаг ближе, опасно сокращая расстояние, и не может остановиться. — Какого хера он остался в квартире один? Где были его блядские друзья? Где, сука, был ты? И где был ты, Чонгук? Почему так вышло, что никого, мать вашу, совсем никого рядом не оказалось?! Чонгук с силой сжимает разбитый кулак, чтобы затянувшиеся плёнкой раны лопнули, заболели, напомнили не давить на чувство вины тому, кто это не заслуживает. Рэйн не виноват, Чонгук не виноват, Тэхён, блять, тоже. Жертвы виновными быть не должны, опомнись. Чонгук достаёт очередную сигарету, собираясь выйти на улицу и не возвращаться, пока эту мразь не найдёт. Нет необходимости дожидаться, когда Тэхён придёт в сознание, чтобы узнать, кто это был. Он сам найдёт. — Кто… — Я не знаю, — рычит Чонгук, не позволяя Рэйну произнести эти болезненные слова, — пока не знаю. Но лицо я ему так разбил, что мимо не пройдёшь. Двое полицейских, стоявших всё это время позади с медбратом, объясняющим ситуацию, теперь идут к ним. Славно. Чонгуку только этого дерьма ещё не хватало. Рэйн через усилие слушает, как Чонгук объясняет, кто он такой, каким образом обнаружил поступившего пациента, кто был нападавшим. Его голос – безэмоциональная пустошь, сотрясающаяся ложью, когда он говорит, что плохо рассмотрел нападавшего. В квартире было темно, а тот быстро вырвался и скрылся. Чонгук ничего не запомнил. И Рэйн, услышав безжалостное «мне жаль, что ничем не могу помочь», понимает: Чонгук закон презирает. Говорит всё, чтобы нападавшего не опознали. Своими руками намерен виновника покарать. Чонгука отпускают, спрашивают о нём Рэйна, и тот подтверждает и заверяет в доверии всему сказанному. Для подозрений соседа нет причин, они хорошо знакомы – врёт Рэйн. Когда пострадавший придёт в сознание, он всё подтвердит. Чонгук накидывает пальто и почти уходит, когда слышит голос медсестры: — Мы связались с официальными опекунами, и вся дальнейшая информация будет предоставляться только им. — С его родителями? — не верит в услышанное Рэйн. — Да они сюда даже не придут! — Извините, такие правила. Вы можете прийти в качестве гостя в часы посещения, когда пациента переведут в палату. Чонгук делает шаг и уходит на улицу, зная, что пара звонков нужным людям от Рэйна откроют ему двери в палату к Тэхёну. Задушенный виной, он не оставит его одного в больнице, и в этот раз пацан будет в безопасности. Пока Чонгук будет занят выполнением своего обещания. Он возвращается домой и поднимает взгляд к камере видеонаблюдения, которая оказывается отключённой от питания. Чонгук совсем не удивлён: записи не будет ни для поисков, ни для материалов дела. Должно быть, оно и к лучшему. Разобраться можно и без полиции. Чонгук заходит в квартиру Тэхёна, закрывает распахнутую дверь балкона и наводит порядок. Выбрасывает мусор, поправляет мебель, стирает с пола кровь. Вряд ли в ближайшее время пацан сделает это сам. Вряд ли он вообще здесь ещё раз появится. А потом Чонгук долго стоит перед входом в спальню и обращает внимание на детали: мокрое полотенце, где был завёрнут лёд, скорее всего, было попыткой остановить кровь от пореза. Чем можно было так рассечь кожу, чтобы кровь невозможно было остановить вплоть до самой неотложки, Чонгук не находит. Просматривает все кухонные ножи, роется в учебных инструментах Тэхёна, осматривает стены. Приходит к выводу, что ублюдок забрал эту вещь с собой. Если это было случайностью, что говорит попытка кровь остановить, то сотрясение и перелом рёбер случайностью, сука, точно не были. Чонгук возвращается к себе только через час и проверяет диалог с позёром. Открывает контакт менеджера и пишет просьбу, которая обойдётся ему очевидными вопросами. Рассвет встречает Чонгука на кухне с открытым диалогом без единого сообщения. Удалось провалиться в сон на какие-то три часа. Душ и кофе не бодрят, сигареты из рук ёбаную дрожь не забирают. Псы, которых менеджер запускает в квартиру, тут же подбегают к Чонгуку и садятся смирно без единой команды, не виляют хвостами. Чувствуют ярость и боль. Ждут команды «взять». — Список пришлют до полудня, — оповещает менеджер о состоянии просьбы Чонгука. — Должен ли я напомнить, насколько важно тебе сейчас нигде не светиться? — Мне самому невыгодно привлекать лишнее внимание, — уверяет Чонгук. — Я сделаю всё тихо и, в зависимости от обстоятельств, своими руками. — Он того стоит? — спрашивает менеджер, напрямую говоря о Тэхёне. — Кажется, он был всего лишь персонажем. — Был. Чонгук делает затяжку, рассматривая освещённые крыши домов, и удостоверяется – был. Возможно, у этих чувств не будет логичного конца и не представится никакого развития. Скорее всего, Чонгук останется на том же месте, где находится сейчас, если не откатится в начало. Ближе ему не стать, не в этих условиях. Но даже если эта ночь – последняя, когда Чонгук видел Тэхёна, он от своих слов и от своих чувств не откажется. Поэтому Чонгук тушит сигарету и поднимает налитый кровью взгляд на менеджера, предупреждая лишь раз: — Теперь его лучше никому не трогать. Чонгук это доходчиво объяснит ещё одному лицу, но немного позже. Он терпеливо ждёт сообщение, которое приходит через час с прикреплённым файлом. Внутри – студенческие ID всех курсов, всех факультетов университета сценических искусств. Чонгук начинает с первых, хотя тот блондин или одногодка, или немного старше, но лучше не допускать упущений. Он сидит на полу, заваливается в постель, курит на кухне. Карта за картой, лицо за лицом. На каких-то останавливается подольше, примеряет вытравленный цвет волос. Чонгук видел его дважды, и если в первый раз немного издалека, совершенно не присматриваясь к чертам, то во второй – вблизи, на вытянутой руке, вколачивающей голову в пол. Не всё запомнил, конечно, но в целом узнать сможет. И никого не находит. Ещё раз просматривает курс Тэхёна, долго всматриваясь в того первокурсника, от которого сейчас ничего целого не осталось. Ни блеска в этих отчуждённых глазах, ни искренней улыбки, потому что фотографироваться он ходил явно с Рэйном, смешащим его для нормальной фотографии. Мир не сломается, Чонгук? Вселенная не погаснет, да? Что ж, сломался Тэхён, погасла надежда. Будь конкретнее со своими желаниями в следующий раз. Звонок от Рэйна вызывает забытое удивление, но предсказуемое содержание: если он звонит Чонгуку, значит, Тэхён ничего не сказал. Взгляд мажет по улице – уже смеркается. — А ты не спешил, — замечает Чонгук, пытаясь не звучать так, будто обвиняет за то, что заставил его ждать новостей о пацане. — Тэхён только час назад полноценно пришёл в себя, — напряжённым голосом объясняет Рэйн, по всей видимости, находящийся сейчас в курилке. — Его прооперировали, осколки рёбер убрали. Повреждения не обширные; обещали, что через неделю отпустят, через две – снимут швы. Переломы срастаться будут долго и мучительно. Чонгук понял. Цербер услышал команду. — Конечно, он ничего не сказал, — подтверждает догадки Рэйн, — только то, что сам виноват. И то он это не сказал, а написал. Выдох в динамике дрожит. Рэйн там явно на взводе из-за того, что даже после всего произошедшего Тэхён продолжает молчать. И это уже ненормально. — Если для тебя это важно, то ты для полиции не представляешь интереса, — продолжает Рэйн. — Тэхён подтвердил, что между вами нормальные отношения. Вообще он написал какую-то глупость. Врач сказал, что это может быть последствием шока и Тэхён просто ничего не помнит, но он помнит. Всё помнит. Я вижу. — И что он написал? — Что открыл дверь ёкай. Чонгук замирает. Кажется, он всё понял. И вспомнил, почему этот блондин показался ему знакомым. — Понятно, — говорит Чонгук, хлопая по бедру, чтобы позвать за собой псов. — Просто оставайся с ним. Я перезвоню. Чонгук сбрасывает вызов, забирает ключи и накидывает пальто, печатая Хосоку сообщение с короткой просьбой: «Скинь номер Хонаки».