Вороний пир

      Снег хрустел под ботинками и тут же проваливался в выемки следов в порыве стереть варварское вмешательство людей в картину идеально ровного зимнего пейзажа. Еще бы. Огромное полотно сияло белизной, в обрамлении густых пушистых елей, безмолвное и внушительное, нетерпимое к чужакам.       Леви же на эстетические изыски природы было глубоко плевать. Он проклинал про себя и Эрвина, которому приспичило устроить масштабные учения зимой в горах, и холодный ветер, хлеставший по лицу, и все три слоя одежды, сковывающие конечности, делая его непривычно медлительным и неповоротливым.       Дыхание вырывалось изо рта, тут же оседая на меховом вороте и ресницах влажным инеем, который то и дело приходилось сбивать, когда он застывал коркой. С походами, особенно зимними и особенно в горах, у Леви были натянутые отношения. Его вотчиной было небо, там, в вышине, где конкуренцию капитану могли составить разве что птицы, а не сугробы по бедро.       — Хренов снег, — выругался Леви вслух, и слова повисли в морозном воздухе куцым облачком пара. Сверху, словно эхо, раздался надрывный крик вороны, затем громкое хлопанье мощных крыльев, и пригоршня снега осыпалась ему на голову с ветки разлапистой ели.       — Что вы сказали, капитан? Не слышно! — крикнул Эрд, шедший позади, но Леви лишь досадливо махнул рукой, отряхивая шапку. Ничего. Ничего он не сказал. Сейчас давать волю эмоциям Леви не собирался. Все свои претензии он выскажет Эрвину позже.       Они шли уже пару часов, и Леви слабо представлял, сколько оставалось до оговоренной точки. Ветер шумел среди деревьев, усиливаясь с каждой минутой, а небо стремительно затягивало тяжелыми тучами. Нехорошо. Попасть в снежную бурю в горах было бы не менее опасно, чем оказаться за Стенами без лошади. Природа порой бывала к человеку столь же беспощадна, как и орда титанов. А то и похлеще.       Ветер завыл сильнее, треск стволов стал напоминать хруст громадных ломающихся костей, и Леви решил, что жизни его людей дороже. Он и за Стенами ненавидел терять солдат, а уж внутри них тем более не собирался. Эрвин редко просчитывался, но раз в сто лет и палка стреляет. Этот поход пора было заканчивать, и оставалось надеяться, что командирам других отрядов пришла в голову та же мысль.       Он достал ракетницу, чтобы подать сигнал, обернулся к остальным, шедшим за ним гуськом, и, набрав морозного воздуха в легкие, крикнул:       — Разворачиваемся! Идем на базу!       Ответа он не услышал. В ту же секунду метель взметнула вверх снежную пыль, занавесив все вокруг белым маревом, скрыв отряд из вида и превратив приказ капитана в немой крик, а ракетница при нажатии на курок вместо выстрела издала жалобный треск.       Не успел — буря оказалась быстрее. Леви мгновенно угодил в самый центр коварного вихря: его било со всех сторон резкими порывами ветра, обжигавшими кожу ледяными песчинками. Натянув шарф как можно выше, он попытался вспомнить, где неподалёку был самый крупный камень, и, выбрав направление, побрел туда, с трудом одолевая по паре метров в минуту. Сугробы наметало с неимоверной скоростью, и вскоре Леви пришлось буквально прорывать себе путь, неустанно отбрасывая по сторонам целые груды снега, которые в ту же секунду налетали снова.       Не видно было ни зги. Воздух уже стал казаться роскошью, а ноги и руки ныли так, будто он неделю без перерыва впахивал на усиленных тренировках. И свист, непрекращающийся свист в ушах, который сводил с ума. Иначе как объяснить, что среди этого безумия он продолжал слышать карканье вороны? Откуда ей вообще взяться в этом аду? Почему он вообще ее слышит?       Леви не останавливался, но никакой спасительной преграды от ветра все не попадалось. К смерти, как любой разведчик, он, конечно, был готов. Но помирать настолько бездарно не хотелось совершенно. Поэтому раз уж какая-то птица сумела найти себе укрытие, значит, найдет и он. Теперь ориентиром для Леви стал вороний крик, который с каждым шагом звучал все ближе.       А вопросы вроде того, как вообще такое возможно, где его отряд и когда все это кончится, Леви решил отложить на потом: сейчас сил едва хватало, чтобы удерживать в голове одно-единственное «идти».       Буря и не думала стихать: она бесновалась на склоне, тряся гору, как пустую болванку. Леви пробивал себе дорогу уже не просто с трудом, голой силой воли, едва не захлебываясь снегом, который все норовил похоронить его под своей огромной тушей, раздавить и оставить навечно скитаться по лесу бесплотным духом. Он почти ничего не видел и не слышал, только бесконечное «кааар-кааар», которое звенело в промерзших мозгах как «Иди сюда. Иди. Я жду.»       И Леви шел. Шаг. Выдох. Шаг. Вдох. Шаг. Порыв кашля с привкусом крови. Шаг. Кааар-кааар.       Сделав очередной рывок, он едва не свалился на колени: сугробы с него ростом исчезли, под ногами оказался слой утоптанного снега, а буря стихла так же внезапно, как началась. Все, что его теперь окружало, было обычным хвойным лесом, сквозь который петляла узкая тропинка.       «Кааар!» — загремело прямо над ухом. Леви обернулся и увидел громадную черную ворону, которая сидела на ветке, неуклюже поджав левую лапку. Птица не мигая смотрела на него круглыми темными глазами, которые сверкали тусклым красноватым отблеском. Она склонила голову набок, еще раз пронзительно каркнула, оттолкнулась от ветки и полетела вдоль тропинки, словно предлагая Леви следовать за ней.       Сам толком не понимая почему, Леви так и сделал. Беспокойство за товарищей клубилось где-то на дне сознания, но до странного вяло. Гораздо сильнее сейчас интересовало, куда выведет его эта дорожка, возникшая после бури будто из ниоткуда. Чертовщина какая-то, не иначе. Он нащупал рукоятку ножа, с которым не расставался. В этой куче из одежды драться было не так сподручно, но его умений хватит, если в конце тропинки его будет ждать что-то опасное.       Отогнув еловые ветки, снова обсыпавшие его опостылевшим снегом, Леви вышел на небольшую поляну, на которой стоял добротно сколоченный бревенчатый домик, обнесенный забором из сухостоя. Леви повертел головой: ни вороны, ни вообще какой-либо живности вокруг не было. Лишь сгорбленная старуха, в черной шали, старательно подметала крыльцо излохматившейся метлой. Крики тоже окончательно стихли, перестав звать его за собой.       — Эй, там! Замерз поди, солдатик? — окликнула старуха скрипучим голосом, оторвавшись от своего занятия и внимательно разглядывая покрытую инеем форменную шинель, набрякшую от заледеневшей влаги. — Заходи, тут твои уже греются сидят!       — Мои? Кто мои? — недоверчиво спросил Леви, но все же направился к дому. Отказываться сейчас даже от толики тепла, которое сулил дымок из трубы, означало как минимум попрощаться с парой пальцев.       — Командир ваш, как его… Эрван Смит. И еще парочка, — ответила она, не сводя со своего лесного гостя пристального взгляда темных, почти черных глаз, поблескивающих на фоне мучнистой морщинистой кожи.       — Эрвин, — буркнул Леви, подходя ближе и сжимая рукоять ножа, на всякий случай. Старуха ему не понравилась, точнее, ее взгляд: несмотря на довольно безобидную внешность, от него веяло холодом, а холодом Леви был сыт по горло. А еще опасностью. Но вряд ли развалина, лет которой далеко за восемьдесят, могла представлять для него реальную угрозу. — Спасибо за гостеприимство.       — Эрвин, Эрвин, — согласилась она, снова берясь за метлу. И только сейчас Леви понял, что старуха держала ее голыми руками. На таком-то морозе. Он склонил голову, рассматривая сухие узловатые пальцы — слишком длинные, цепкие, с отросшими ногтями, больше похожими на когти. Но стоило ему приглядеться внимательнее, как она повернулась к нему спиной и проворчала:       — Да ты проходи. Мне закоченевшие трупы на пороге ни к чему.       Леви нахмурился, где-то под сводом черепа, как сквозь вату, словно зазвенел тревожный колокольчик, но как-то слабо. Неубедительно. Особенно на фоне уже онемевших от холода ступней.       И он все-таки зашел в дом, будто и не имел другого выбора. Жар от печи окутал его удушливыми объятиями, а в ноздри заполз густой запах трав, смешанный с нотками смолы и чем-то приторно сладким — еще чуть-чуть, и было бы невыносимо. Но нет: запахи сливались в одну чудную, но гармоничную смесь, заставляя вдыхать еще и еще, в попытке разобрать ее на составляющие.       Все лишние волнения остались за дощатой дверью, на колючем морозе, и Леви по ним не скучал. Хозяйка не обманула: в просторной комнате, где, кроме пары лавок, стола и печи, ничего не было, привалившись к стене, сидели Эрвин, Моблит, Мик, Джин и Карл. У всех были одинаково разморенные лица и дымящиеся кружки в руках, а вместо формы лишь полотенца, повязанные на бедрах. Никто не обернулся на звук шагов: все как один смотрели на огонь в печи, изредка отпивая горячее варево, даже не морщась от крутого кипятка.       Леви с минуту таращился на это странное зрелище, пытаясь выудить из помутневшей головы вопрос. Но вот какой, вспомнить не мог. Что-то про… про товарищей, верно?       — Не стой столбом, а то лужа натечет, — послышался еще один хриплый голос. Из соседней комнаты вышла старуха, очень похожая на ту, что подметала крыльцо: не такая горбатая, но такая же древняя на вид, с копной жидких спутанных рыжеватых волос, безжизненно свисающих с костлявых плеч. Она ткнула в него крючковатым пальцем и приказала: — Снимай давай, тебе греться надо.       Леви поднял руки, чтобы расстегнуть шинель, но тут же опустил. Мимолетное наваждение от тепла и назойливого аромата ослабло, и он ужаснулся. С какого перепуга он так послушно выполняет все, что ему говорят? Почему Эрвин и остальные в таком состоянии? Что вообще происходит? Мысли кружились в голове каруселью, но Леви никак не мог ее остановить и ухватиться хоть за одну.       Из угла показалась еще одна старуха — пониже остальных и на вид чуть моложе, несмотря на белоснежную седину. В руках она несла кружку, до краев заполненную вязким, как клейковина, отваром. Не говоря ни слова, она сунула ему прямо в руки нагретое железо, которое, похоже, совсем ее не обжигало, хотя Леви тут же запекло ладони даже через плотные перчатки.       Он не хотел пить. Не хотел. Но запах был настолько головокружительно сладким, так тянул попробовать на вкус, ощутить на языке что-то получше привычного вечно черствого печенья, что Леви сам не заметил, как сделал первый глоток.       И карусель остановилась. Но выбирать ни одну из мыслей он не стал. Зачем? Зачем думать, задавать никому не нужные вопросы, если можно было сидеть в тепле, пить сладкий густой кисель и наконец-то отдохнуть? Когда он вообще последний раз отдыхал? Сколько лет слово «выходной» было для него чем-то оскорбительным?       Он отпил еще. И уже собирался проглотить остатки залпом, но старуха забрала кружку, всё так же, молча, кивая на его одежду, с которой уже начали стекать тонкие ручейки талой воды прямо на пол.       В этот раз Леви сопротивляться не стал, и шинель без промедлений отправилась туда, где виднелась куча из одежды, принадлежавшей его товарищам. Затем так же лихо он расстался с ботинками, свитером, штанами и сам не заметил, как остался совершенно нагим. Обычно Леви был равнодушен к тому, увидят его без одежды или нет: в Разведке этим мало кого удивишь. Но щеголять голой задницей нарочно, да еще и в комнате, полной людей, даже для него было довольно эксцентрично. Тем не менее, стыда как не бывало.       Обе старухи подошли к нему ближе, и Леви понял, что все они похожи, словно сёстры. Родство читалось в смазанных возрастом чертах: острых, резких, почти хищных. Старухи же, не теряя времени, разглядывали его в ответ, касались острыми ногтями кубиков пресса, деловито щупали тренированные бедра, одна даже наклонилась пониже, оценить размер его члена. Судя по довольной ухмылке, результат ее более чем устроил.       — Брысь! Не ваше, вот и не трогайте, — раздалось у Леви за спиной недовольное ворчание, и старухи, зашипев, как рассерженные кошки, послушно отпрянули подальше.       Леви уже было открыл рот, чтобы возмутиться, с чего это он вдруг стал чьей-то собственностью, но холодная, жёсткая ладонь с длинными пальцами легла ему на плечо, и у самого уха прошелестело:       — Не думай, солдатик. Это не твое. Просто иди за мной.       Она обошла его с неожиданной для почти ровесницы Стен грацией, сместив руку ему на предплечье, и с той же неожиданной силой потянула за собой, ведя капитана Разведки в соседнюю комнату, как осла на веревке. Шаль она успела снять: под ней оказались такие же черные волосы, длинные, ниже поясницы, убранные в тонкую косу. Леви глянул на свою руку, зажатую в цепкой хватке, и наконец понял, что смущало его с самого начала: на левой кисти старухи безымянный и средний пальцы были срощены, как уродливые близнецы. Это было не самое неприятное, что Леви доводилось видеть, но почему-то от вида этой руки ему стало дурно.       Напоследок Леви обернулся к своим в смутной надежде, что сейчас они дружно вскочат, объявят все это дурацким розыгрышем, а его внезапное послушание развеется, как ночной кошмар под утро. Но этого не произошло. Все, даже Эрвин, оставались безучастны, провалившись в пустоту, зиявшую в широко раскрытых глазах. В них не было даже отголоска воли — лишь отражение пламени в печи.       Старуха снова дернула его за собой, и Леви оказался в комнате поменьше, где стояла большая деревянная купель, от которой к потолку поднимался густой пар.       — Давай, — старуха подтолкнула его к краю, — залезай.       И Леви подчинился. Все остатки сознания и воли будто сжались в комок и заползли в угол затылка, как загнанный зверь в нору. Горячая вода, зеленоватая и пахнущая травами, обволокла уставшее замерзшее тело, мышцы заныли, жалуясь на хозяина, который совсем их не бережет, но пахучая вода мигом их утихомирила.       Старуха одобрительно хмыкнула, увидев, что Леви бросил последние попытки сопротивляться, и, подойдя ближе, погрузила руку в воду, закручивая ее в причудливую спираль. Леви как завороженный смотрел на водоворот, что образовался вокруг тонких пальцев, на пар, что стелился гибкой лентой, следуя за водой, и все сильнее отрывался от реальности, которая уже не могла до него достучаться. И тут старуха заговорила, но слов разобрать Леви не смог — это был не тот язык, на котором говорили жители Стен.       Трескучие, как мороз за окном, резкие, почти без пауз, фразы будто сплетали узорчатую паутину, что липла к коже — не отскребёшь. Невесомые, неосязаемые, они словно путы сковывали тело, заползали в уши и оседали в голове вязким илом.       Рука не переставала двигаться, но это уже была не рука старухи. Дряблая, морщинистая кожа на глазах стала белой и гладкой, исчезли узлы на костяшках, только два сросшихся пальца так и остались увечными. Леви поднял взгляд и, если бы мог, отшатнулся: с лицом произошли еще более чудные метаморфозы. На него смотрела высокая девушка с черными волосами — густыми и гладкими, так и норовящими выползти из косы. Круглое лицо, раскосые глаза, прямой росчерк бровей, высокие выдающиеся скулы — все это Леви не узнавал, но вот глаза, еще черней, чем волосы, с красноватыми отблесками он уже видел.       Она продолжала что-то вещать на неизвестном ему языке уже не надломленным старческим голосом, а звенящим и чистым, как утренний лед от первых морозов. Вода в купели стала еще горячее, но Леви не обжигало. Даже будь тут крутой кипяток, он бы не заметил: все его внимание было захвачено этой нечистью, что ломала его рассудок, как сухие ветки.       Но вот поток слов оборвался, и девушка достала руку из купели, оставляя воду в покое.       Приказ прозвенел в голове, как удар по стеклу:       — Выходи.       И подчиниться было так же невозможно, как перестать дышать.       Прикрыться ему не дали, и Леви снова оказался перед всеми абсолютно нагим. Никто, впрочем, на него внимания не обратил. Разведчики уже не сидели по лавкам: бросив полотенца, они устроились прямо на полу, образовав посреди комнаты круг, в котором осталось только одно свободное место, и все как один смотрели в центр.       А смотреть было на что. Там в немом ожидании застыли две девушки в длинных рубахах до пят, которые, правда, мало что скрывали: сквозь тонкую ткань проступали упругие налитые груди с набухшими сосками, изгибы узких талий, треугольники волос на лобках. Они распустили длинные волосы, одна — каштановые с рыжиной, другая — кипенно-белые, и обе протянули руки к своей напарнице, что вела за собой недостающего члена живого круга.       Краешком сознания Леви понял: главная здесь именно она, и все будут исполнять ее волю. Даже эти двое. В подтверждение его мыслей девушка плавно скользнула внутрь круга, указав ему на пустующее место, и Леви послушно сел между Эрвином и Моблитом, сложив руки на коленях и приклеившись взглядом к своей новой хозяйке.       Красивая. Даже странно, что он поначалу испугался, увидев ее помолодевшее лицо. Воспоминания о старухах потускнели и размылись, теперь Леви уже казалось, что все трое изначально выглядели так: молодо и прекрасно, со стройными телами, так и манящими прикоснуться. Девушки окружили свою предводительницу: беловолосая начала расплетать тугую косу, высвобождая шелковые пряди, а рыжая развязывала тесемки на рубахе, стягивая ее с плеч.       Леви жадно впивался взглядом в белизну кожи, в обрамлении черных волос, во рту пересохло, губы так и просили влаги, и он то и дело проводил по ним языком. Кончики пальцев покалывало, а член наливался тяжестью, откликаясь на голое тело перед глазами, дразня и распаляя воображение.       Девушка растянула тонкие губы в улыбке, сверкнув острыми зубами: видимо, именно этого она и добивалась. За её спиной Леви успел заметить, что и две остальные уже сбросили рубахи, и все трое одновременно двинулись в разные стороны, каждая к своей жертве.       Леви не ошибся: эта чертовка не собиралась делить его с кем-то еще. А вот ему такой привилегии не полагалось. Подойдя ближе, она положила левую ладонь ему на голову, а правую запустила в пшеничные пряди Эрвина, который смотрел на нее с почти собачьей покорностью. Острые зубы сверкнули еще раз в довольном оскале, и, грубо схватив обоих за волосы, девушка опустилась пред ними на колени.       — Расслабьтесь и получайте удовольствие, — прошептала она и, заломив назад голову Эрвина, впилась ему в шею, грубо целуя покрасневшую кожу, облизывая кадык и затем прихватывая зубами угол челюсти.       Эрвин тихо утробно застонал, прикрыв глаза, а Леви, чьи волосы все еще оставались в крепкой хватке, с нетерпением следил, как девица трется о его командира, ожидая своей очереди. Не заставит же она его просто смотреть? Эрвин попытался поднять руки в попытке обнять, но девушка тут же отпрянула:       — Трогать будешь, когда прикажут, — зашипела она, и на его щеку опустилась звонкая пощечина, от чего его голова мотнулась вбок, как тряпочная. — Понял? Отвечай.       — Да, госпожа, — тут же отозвался Эрвин с такой горячностью, с какой он и честь не отдавал.       — Хороший мальчик, — смягчилась «госпожа», но, тем не менее, решила помучить провинившегося бедолагу ожиданием.       Леви урок усвоил и не пытался самовольничать, когда горячие губы обрушились на его рот, а язык ворвался внутрь, даже не лаская, подчиняя, давя инициативу в зародыше. Но и продолжать сидеть истуканом не мог: на свой страх и риск он ответил, не претендуя на главенство, и тут же его язык оказался в тисках зубов. Боли почти не было, но Леви ясно понимал, что она запросто его перекусит, если захочет. Он закрыл глаза и расслабился, руки безвольно сползли с колен, а из уголка рта потянулась нитка слюны. Раз ей так охота — пускай.       Видимо, он все сделал правильно. Зубы выпустили его из плена, и Леви вовлекся в новый поцелуй, не такой жесткий, в котором ему будто давали волю немного проявить себя. Кровь рванула к паху, и, следуя за ней, туда же опустилась ее ладонь, без промедления с силой стиснув вставшую плоть.       Леви не сдержался: стон слетел с губ, а голова откинулась назад, подставляя девице шею, но той наскучило играть только с одной игрушкой за раз, и влажные звуки поцелуев сместились левее. На этот раз Эрвин одеяло на себя не тянул, как и Леви, он покорно делал то, что от него требовали.       Девичья рука так и осталась на его члене, сжимая ствол тугим кольцом и скользя вверх-вниз, оттягивая крайнюю плоть. То же самое девица начала проворачивать и с Эрвином, заставляя того скрести ногтями по доскам, не в силах сделать хоть какое-то движение по собственной воле.       Откуда-то справа уже доносились звонкие шлепки, смешанные с короткими стонами и шумным дыханием. Леви обернулся и увидел Моблита, который стоял на коленях и усердно вбивался в рыжую девицу сзади, крепко сжав ту за ягодицы и насаживая ее рот на член Карла, обосновавшегося спереди.       С другой стороны друг напротив друга, почти вплотную, стояли Эрд и Мик, у ног которых сидела еще одна, беря в рот обе головки за раз, прижимая стволы друг к другу, пока мужские руки зарывались в ее белые волосы.       И вдруг ласкающая его рука замерла, обрубив нарастающее удовольствие так резко, что Леви судорожно вздохнул, словно из жара его швырнули обратно в мороз. Девица схватила его за подбородок, и багровый отблеск в раскосых глазах вспыхнул ярче прежнего.       — Заскучал? — спросила она, сжимая ему челюсть. — Хватит прохлаждаться. Займись делом.       Не выпуская его из захвата, она потянула Леви за собой, улеглась на бедро Эрвина и ткнула его лицом себе между ног.       — Надеюсь, знаешь, что нужно делать?       Насмешливый тон, которым был задан этот вопрос, язвительным жалом впился в самолюбие. Она его что, за сопливого юнца держит? Леви поднял тяжелый взгляд на эту глумливую девицу, которая уже вовсю слизывала капли смазки, стекающие с внушительного члена Эрвина, и решил, что сейчас ему выдали карт-бланш.       Он рывком раздвинул ее ноги, впиваясь пальцами в белую кожу, и без промедления размашисто провел языком по половым губам до самой кромки жестких — разумеется, черных — волос. Бедра в его руках дрогнули и раскрылись шире, а в волосы снова впились цепкие пальцы, прижимая его лицо ближе. Леви довольно ухмыльнулся, не отвлекаясь от своего занятия. «Не знаю, говоришь?» — промелькнуло в голове, и язык вычертил заковыристый треугольник, вершиной которого стал набухший комок нервов, от чего девица выгнулась в спине и подалась к Леви тазом, буквально впечатывая его в себя.       Он давно уже не осознавал ход времени и сейчас окончательно потерялся в во влажном жаре, куда погружал язык, в стонах и других порочных звуках, что доносились со всех сторон и смешивались вакханальной какофонией в голове. Леви без устали, почти одержимо, лизал складки губ, проникал глубоко, как мог, в тугое влагалище, сглатывая обильно текущую слюну, смешанную с солоноватой смазкой. Время от времени он вскидывал взгляд, чтобы увидеть, как ладони Эрвина мнут объемную грудь, трут соски, слегка оттягивая их вверх, пока девица, давясь стонами, жадно облизывает его яйца, то и дело полностью вбирая их в рот. Чертов везунчик: его собственный член уже начал болеть от мучительного напряжения.       Волосы на затылке натянулись так, словно их собирались вырвать с корнем, в уголках глаз выступили слезы, но Леви было плевать. Он уже был на грани того, чтобы начать вгрызаться в пышущую жаром плоть: тело требовало большего.       И не только он, похоже, изнывал от нетерпения. Девица резво поднялась с бедер Эрвина и, опрокинув Леви на спину, села верхом, скользя промежностью по пульсирующему стволу. Он не удержался: руки взметнулись вверх, оглаживая тонкую талию, сжали грудь, покрасневшую от грубоватых ласк Эрвина, а глаза провалились в бездонную черноту, что разверзлась в широких зрачках.       Он качнул бедрами, прижимаясь сильнее, член пульсировал в жадном нетерпении, тянулся в желанную тесноту с такой силой, что хотелось выть. Леви уже решил, что его продолжат мучить и дальше, но ошибся: девица приподнялась и тут же опустилась на его член, вбирая его в себя до основания, от чего в глазах потемнело.       Одновременно с этим она схватила его за горло, перекрывая воздух ровно наполовину, и темные пятна в глазах заалели. Леви вцепился в мягкие бока, даже не пытаясь задавать темп, это ему вряд ли бы простили, и хватался за эту ведьму, как за спасительные рукояти УПМ: отпустишь — полетишь в пустоту.       В ней было слишком жарко, слишком тесно, настолько, что Леви всерьез пожалел, что член у него всего один. И стоило только мелькнуть этой мысли, как он ощутил, что к его бедрам прижались чьи-то еще, мощные, влажные от испарины, а член внутри зажало не только тугими стенками, но и скользящим вдоль него еще одним, больше и толще, упорно протискивающимся внутрь.       Сквозь сгущающуюся тьму Леви увидел, как за спиной распаленной девицы навис, словно громадная скала, Эрвин. Откинув с ее шеи мешающую копну волос и тут же переместив ладони на качающиеся в такт фрикциям груди, он приник губами к покатому плечу и шее.       Эрвин не переставал толкаться внутрь, растягивая влагалище с каждым движением сильнее и сильнее, вырывая из девичьего рта стоны, полные не боли, но нетерпения. Она еще сильнее сжимала горло Леви и двигалась быстрее, глубже, будто пыталась поглотить их обоих. А он сам вообще прекратил что-то соображать: мысли разбежались, как тараканы, и он, скорее ощущая себя зверем, вслепую тянулся к мучительному удовольствию.       Сейчас Леви было совершенно неважно, что его чертовски заводит ощущение другого члена внутри, такого же горячего, как лоно, пульсирующего, с набухшими, словно жгуты, венами. Фантастическая теснота и невыносимый жар били набатом в пустой голове, вторя грохочущему в ушах потоку крови.       Девица и не думала останавливаться, напротив, движения стали быстрее, хаотичнее, стоны превратились в хриплые гортанные крики, а волосы встали дыбом, разметавшись повсюду, то и дело хлестая то одного, то другого по лицу и груди. Устав от такой гонки, она упала на грудь Леви, выпуская из захвата его шею и вместо этого впиваясь ногтями в плечи, а следом за ней сверху навалился Эрвин, почуявший слабину дерзкой «госпожи» и мигом усиливший напор.       С толикой вернувшегося к мозгу кислорода Леви понял: сейчас, именно сейчас, им обоим позволено куда больше, чем в начале. Схватив девицу за волосы, вырвал у нее долгий, дикий поцелуй, уже не сдерживаясь, толкаясь языком в ее рот одновременно с движениями своего же члена. Второй рукой он скользнул к ее ягодицам, желая сжать в ладони, но его грубо оттолкнул Эрвин, схватив за запястье, и с силой прижал его к полу над головой Леви.       Он рассержено рыкнул, отрываясь от девицы, и тут же наткнулся взглядом на лицо Эрвина, нависшее прямо над ним. Голубые глаза потемнели, из глубины обманчивой в своем спокойствии синевы прорывалась плохо скрываемая злость и что-то еще, заставившее Леви подчиниться.       Эрвин ускорился еще больше, и Леви вместе с девицей, стонавшей ему в грудь, отдался этому ритму. Руки и ноги всех троих сплелись в единый клубок, смазанные поцелуи больше стали напоминать укусы, и Леви был уже не уверен, все ли из них он делил именно с девушкой. Эрвин был слишком близко, на лице слишком явно ощущалось его натужное дыхание, и когда капля пота с высокого лба упала на губы Леви, он без раздумий тщательно слизал соленую влагу. Эрвин уже не держал его запястье — пальцы сцепились в крепком замке, а дыхание обоих смешалось в одно.       Вокруг творилось не меньшее безумие: Мик и Эрд брали стоящую перед ними на коленях блондинку по-собачьи, оба сзади, пристроившись один над другим. Моблит и Карл, наоборот, поднялись на ноги, лицом к лицу, плотно зажав женское тело между собой, удерживая его на руках и двигаясь в унисон.       Все окна в комнате запотели. Въедливые травы с приторной сладостью вытеснил запах пота и мускуса, а стоны, вперемешку с криками и надрывными вздохами, слились в нестройный хор под аккомпанемент вновь разыгравшейся за окном снежной бури, которую никто не замечал.       Леви больше не мог терпеть. За это время он бы успел кончить раз пять, но тело, видимо, копило все силы для одного-единственного мощного оргазма, который выкрутил его, как судорожный приступ. Семя изливалось внутри мощными выбросами, смешиваясь со спермой Эрвина, не отстававшего от Леви ни на секунду. Судя по натужным возгласам, полных выстраданного облегчения, закончили не только они. Пик наслаждения оказался за гранью его восприятия, но, достигнув этой головокружительной вершины, Леви тут же рухнул вниз, и падение это никак не останавливалось.       В глазах стремительно темнело, ноги и руки онемели, а следом за ними Леви начал терять связь и с остальным телом, которое его почти не слушалось. Девица поднялась с его груди, отшвырнув вялого и дезориентированного Эрвина на пол, и уверенно встала на ноги, будто все, что только что произошло, не то что не отняло у нее сил, а прибавило их вдвойне.       С трудом повернув голову, Леви увидел, что то же самое произошло и с его товарищами: все они лежали ничком, как подкошенные, а девицы, как ни в чем не бывало, возвышались на горсткой обессилевших солдат, которые еще пару минут назад ощущали себя полными энергии и мнимой власти.       Один только Карл Фогель, здоровяк, ростом превосходивший даже Эрвина, пытался встать, едва удерживаясь на локтях. Леви хотелось крикнуть ему, чтобы тот не дергался: девицы, почуяв шевеление, все как одна устремили хищные взоры на нарушителя спокойствия, но с губ слетел лишь еле слышный шелест. С нарастающим беспокойством Леви смотрел, как Карл садится, потирая ладонями раскрасневшееся лицо, и ощущение опасности заползло под кожу.       Он не ошибся. Его черноволосая мучительница двинулась к Карлу, медленно и неотвратимо, наступая, как хищник, загнавший добычу в угол. Мгновение, и тонкие руки с силой, которой в них просто не могло быть, вцепились в мощные плечи, притащив беднягу в центр круга и опрокинув его на спину. Даже если у Фогеля было больше сил, чем у них всех, сопротивляться он уже не мог.       Девицы нависли над его распластанным телом, и в этот миг они мало походили на людей: лица вытянулись и заострились, а на руках вместо ногтей выросли острые изогнутые когти. Леви попытался двинуться, но смог лишь слегка пошевелить пальцами. Все, что ему оставалось, — безучастно смотреть, как эти демоницы разом кинулись вниз, пуская в ход когти, и в комнате снова раздался истошный крик, только уже полный не наслаждения, а боли и страха.       Они рвали плоть, погружая в нее когти, как в масло, кровь хлестала во все стороны, окрашивая их руки, лица и шелк волос алым. Карл не переставал кричать, а Леви не мог отвернуться — раз он был не в силах помочь, то и права на это у него не было.       Черноволосая погрузила руку глубже и, прежде чем Карл замолк навсегда, встретила взгляд Леви, полный ненависти, своим, налившимся кровью. Рот искривились в оскале, и одним молниеносным движением она вырвала из груди Карла сердце, с которого плетьми свисали порванные сосуды.       За ее спиной рыжая выковыривала из живота печень, а третья выудила из уже развороченной грудной клетки легкие с куском трахеи. Леви с ужасом смотрел, как они вгрызаются зубами во все еще кровоточащие органы, как остервенело работают челюсти, перемалывая их в месиво, в точности как титаны за Стенами. Только вот за Стенами Леви еще ни разу не был так позорно бессилен.       Он безотчетно шарил пальцами по остывшим доскам в безнадежной попытке наткнуться на клинки, но их, разумеется, тут не было. Не было и ножа, который он брал с собой. Да какой там нож, сил не хватало даже поднять голову. Его уже мутило от чавканья, что было громче любых криков. Звук, который ни с чем не спутать — тот, с которым чудовища сжирают твоего товарища.       Леви не закрывал глаз, нет. Он смотрел, запоминал каждое движение окровавленных пальцев, выжигая на коже, еще хранящей следы его собственных рук и губ, новые метки, полные ненависти. Если выживет, он ее найдет. Эту чертову ворону. И засунет ее же башку ей в глотку, раз уж ей так по нраву человечина. А она смотрела на него, не отрываясь, поглощая его ярость так же жадно, как силы и сердце, тающее в ее ладонях с каждым укусом. И когда от него остался последний жалкий кусочек, девица ухмыльнулась, положила его в рот и нарочито медленно начала жевать, не глотая.       Она поднялась с колен: высокая, нагая, облитая кровью, прекрасная и отвратительная одновременно, с глазами, щедро налитыми кровью, где уже черный примешивался к красному, а не наоборот. Плавно подойдя к Леви, она нависла над ним, как топор палача над шеей убийцы.       Ненависть и злобу, что клубились вокруг него, казалось, можно было есть ложкой. Леви не мог вымолвить ни слова, лишь загнанно дышал, раздувая ноздри и впиваясь взглядом в бесовские глаза, что становились к нему все ближе и ближе. Он не сразу понял, чего она хочет, а когда ее лицо вплотную приблизилось к его, было поздно. Он проиграл еще тогда, когда решил зайти в этот проклятый дом. Леви стиснул зубы, но девица двумя руками схватила его за челюсть и насильно раскрыла рот, прижавшись своим, но не для поцелуя.       Он протестующе замычал, пытался не сглатывать кровавую кашу, что вылилась ему в глотку, но без толку: вязкая и липкая, она прокатилась по пищеводу, который теперь хотелось вырвать вместе с куском сердца, что он вынужден был проглотить.       Сделав, что хотела, девица отстранилась и захохотала жутким, каркающим смехом, погружая Леви в бездну из ненависти и отчаяния. Он, не выдержав, отвернулся, туда, где лежал Эрвин, и крик едва не сорвался с губ: вместо правой руки у того на плече зияла рваная кровоточащая рана, а лицо было застывшим и серым, таким, какое бывает только у мертвецов.       В глазах все поплыло, и чернота окончательно заволокла сознание под истерический смех, слишком уж напоминающий мерзкое карканье вороны.

****

      Леви резко открыл глаза и протяжно выдохнул, утирая краем рубашки вспотевший лоб. Он привык к кошмарам, но такой чертовщины ему не снилось слишком давно. Будильник показывал без четверти девять, а через льняные занавески пробивались лучи солнца, что нечасто баловали жителей города по зиме. Он нехотя сел на кровати, к мягкости которой за четыре года гражданской жизни так и не привык, и потянулся к трости, верно ждущей его возле тумбочки.       Вот он — результат ночного бдения и чтения всякой сомнительной литературы, которую он откопал в книжной лавке на углу, в виде нового сорта кошмаров, чьи щупальца на этот раз дотянулись до давно забытого прошлого.       Леви уже много лет не вспоминал ту бурю, в которую Разведкорпус угодил на учениях. Да и что там было вспоминать: он слонялся в самом ее разгаре, пробиваясь сквозь снег, пока не набрел на заброшенный домик, где и свалился без сил вместе с другими, кто до него добрался. А когда буря кончилась, он, Эрвин, Мик, Эрд и Моблит, проторчавшие неизвестно сколько в дырявой старой развалюхе и чудом не замерзшие насмерть, выползли к тропе, которую почему-то не замело.       Странная была буря: остальные клялись, что длилась она всего пару минут, но они как-то умудрились потеряться, а Карл Фогель вообще пропал без вести. Они потом долго пытались найти хотя бы его тело, но тщетно. Горы его не пощадили.       Леви мотнул головой, отгоняя морок, почти растаявший при свете утреннего солнца, и, кряхтя, как старик, встал, опираясь на трость. С трудом разгибая больное колено, он побрел на кухню: кофе. Ему нужен кофе. Чай уже давно не бодрил его настолько, чтобы по утрам хотелось жить. А после таких снов это желание проваливалось куда-то в канализацию.       И правда. Стоило крепкой горячей жиже попасть в желудок, все уже не казалось таким уж скверным. Леви отогнул занавеску, выглядывая в окно, и тут же отпрянул — по уцелевшему глазу ударила ослепительная белизна выпавшего за ночь свежего снега. Надо же. Редкость для этого городка на материке. Здешние дети и легкой поземке были рады до безумия, а тут целые сугробы. Габи с Фалько будут в восторге, даром, что уже оба здоровые лбы. Да, чего гадать, несмотря на утро воскресенья, на улице уже мелькали редкие фигурки, укутанные с ног до головы, копошащиеся в снегу и гоняющие редких птиц, что не улетели в места потеплее.       Прямо под окнами Леви две девочки украшали неуклюже слепленного снеговика, приделав ему вместо глаз голубые крышки от молока и морковку вместо носа. Вот только для рук нашлась лишь одна ветка. Но им нравилось и так: обе заливались звонким смехом, бегая вокруг своего творения и кидаясь друг в друга снежками, пока идиллию не нарушила большая черная ворона, севшая аккурат на снежную голову и явно нацелившаяся на нос-морковку.       Мигом оценив опасность, девчушки с криками кинулись на несостоявшуюся воровку, махая руками, и ворона, недовольная таким шумом, нахохлилась и взлетела, примостившись на карниз, прямо перед Леви.       «Кааар» — крикнула она, скосив на него круглый глаз. Пальцы, держащие кружку за узорчатую кайму, дрогнули, и Леви поставил ее на стол от греха подальше. Ворон он и так терпеть не мог, и этой попрошайки ему здесь только не хватало. Он открыл окно и махнул на птицу рукой, прогоняя ту подальше. Обычно они пугались, но не эта. Она продолжала буравить Леви черными глазами, которые странно отливали багрянцем. В конце концов, ей надоела такая грубость, и она, словно делая Леви одолжение, взмахнула крыльями и взметнулась в небо.       Леви выдохнул. Он совсем раскис, если его пугает какая-то вшивая птица. Но перед тем, как закрыть окно, взгляд зацепился за след, что остался от вороньей лапы, и, присмотревшись, Леви понял: на левой у той вместо четырех положенных пальцев было пять, два из которых явно срослись между собой.       Он посмотрел вниз: девчушки уже не бегали вокруг однорукого снеговика. Румяные и довольные, с выбивающимися из-под шапочек одна с рыжими, другая со светлыми, почти как снег, кудрями, они не мигая смотрели прямо на него. А ветер все еще доносил до него звенящее в ушах громогласное «Кааар».