Алая шпилька

Запах тления в нашем доме начинался не в подвале. Он начинался в гостиной, в той самой китайской вазе с павлиньими перьями, что стояла на инкрустированном ломберном столике. Мама говорила, что это запах старины, запах денег. Но я знала. Это был запах отца Люсинды, медленно и верно пропитывающий собой всё: тяжелые бархатные портьеры, пыль на позолоченных канделябрах, даже слабый аромат лаванды от платья самой Люсинды. Он висел в воздухе, этот сладковато-горький шлейф, как призрак, который мы все обязаны были игнорировать. Я сидела у камина, пытаясь читать. Огонь потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени, похожие на кривляющихся чертей. Мои глаза, знаменитые теперь глаза с густейшими, шелковистыми ресницами, не в силах были сконцентрироваться на буквах. Они следили за Люсиндой. Она сидела на подоконнике, штопая какую-то ерунду – простой чепчик, кажется. Солнечный луч, пробившийся сквозь свинцовое стекло, играл в ее белокурых волосах, превращая их в ореол. Она напевала под нос. Как она смела? Она была уродлива. По моим меркам. Ее нос был слишком прямым, без изящной горбинки, как у меня – горбинки, которую я три года подряд выправляла специальной машиной во сне. Ее губы были полными, чувственными, а не тем изящным бантиком, который мне создали нити из шелка-сырца, вплетенные под кожу. Ее фигура… О, ее фигура была кошмаром любой портнихи и мечтой любого конюха. Пышная, живая, дышащая. Моя же, благодаря годам голода, яйцам ленточного червя и корсету, затянутому до обморока, напоминала тонкий, хрупкий стебель. Стебель, который мог сломаться от дуновения. Или проткнуть глаз. «Кассандра, перестань пялиться, у тебя лицо кривится,» — раздался холодный, отточенный голос матери. Она вошла в гостиную без звука, как всегда. Ее черное платье шуршало, словно крылья большой птицы. «Красота – это покой. Это уверенность. Твое вечное напряжение выдаёт в тебе плебейку, которая борется за место под солнцем. Настоящая леди рождена на этом месте». «Простите, матушка,» — автоматически ответила я, опуская взгляд на книгу. Страницы расплывались. Я видела там не слова, а отражение своего лица – белое, как фарфоровая маска, с двумя огромными, слишком яркими глазами. Глазами куклы, в которую вселился злой дух. «А где Алиса?» — спросила мать, садясь в кресло и принимая от служанки чашку чая. «Спит,» — коротко бросила я. Голос не дрогнул. Дрожать было нельзя. Дрожь вызывала морщины. «Утром ей было хуже. Горничная сказала, была… кровь на платке». Мать сделала медленный глоток. Ее лицо, все еще красивое, но окаменевшее, как мраморная плита, не дрогнуло. «Слабый организм. Ничего не поделаешь. Доктор Брандт берет за визит столько, сколько стоит новая коляска. Бессмысленная трата». Во мне что-то кольнуло, остро и горячо. Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Боль была знакомой, ясной. Она привязывала меня к реальности. Люсинда подняла голову. На ее лице было то самое выражение – глупая, щенячья жалость. «Бедная Алиса. Может, я посижу с ней? Почитаю?» «Твое чтение ей не поможет,» — отрезала мать. «Забудь. Ты должна думать о других вещах. Близится сезон. Принц Леонард будет искать невесту. Весь город говорит об этом бале». Сердце у меня забилось чаще, но не от волнения, а от знакомой, гложущей тоски. Бал. Испытание. Парад товара. Я была готова. Я была готова годами. Каждый сантиметр моего тела был отполирован, выправлен, исправлен. Я проглотила червя, чтобы оставаться стройной, но не хилой. Я терпела мучительные процедуры «омоложения» с помощью ванн из козьего молока и свинцых белил. Моя кожа была безупречна, потому что любое пятнышко прижигали уксусной эссенцией. Я была произведением искусства. Шедевром боли. «Кассандра уже выбрала ткань для платья,» — сказала мать, и в ее голосе прозвучала редкая нота почти-одобрения. «Серебряный муар. Будет отливать, как лунный свет. Ты же, Люсинда…» Она обвела сводную дочь оценивающим взглядом, словно покупатель на рыночной площади. «Ты будешь в голубом. Цвет невинности. Просто и мило». «Да, матушка,» — безропотно ответила Люсинда, и снова опустилась к своему чепчику. Ей было все равно. Вот что сводило меня с ума. Ей было ВСЕ РАВНО. Ее не колотилось сердце при мысли о принце. Она не просыпалась в холодном поту от кошмаров, в которых появлялась на балу с прыщом на носу. Ей все давалось даром. И внимание мужчин – тоже. Вспомнился конюх, Мартен. Его грубые, загорелые руки на ее тонкой талии за две недели до того, как я их застала в пустом стойле. Он прижимал ее к стене, а она смеялась, запрокинув голову. Смеялась! Не сопротивлялась, не требовала обещаний, не торговалась за свое будущее. Она просто… отдавалась. Легко, как дышала. А потом, увидя меня, она не смутилась, не испугалась. Она улыбнулась этой своей солнечной, дурацкой улыбкой и поправила сбившийся чепчик. Как будто ничего особенного. Как будто ее честь, ее главный товар, не стоил и ломаного гроша. А для меня… для меня один неверный шаг, один слух могли разрушить все. Весь мой хрупкий, кровавый труд. Я встала, чувствуя, как муар юбки скользит по ногам. «Я пойду к Алисе,» — сказала я, и это прозвучало как приговор самой себе. Комната Алисы находилась в дальнем конце коридора, в тишине и полумраке. Воздух здесь пах лекарствами, сухими травами и тем особенным, сладковатым запахом угасания. Я вошла без стука. Она лежала, такая маленькая в огромной кровати, укутанная в одеяла. Ее лицо было восковым, прозрачным, с синеватыми тенями под глазами. Но когда она увидела меня, оно озарилось. «Кас,» — прошептала она, и ее губы растянулись в слабую улыбку. Это был единственный человек на земле, кто называл меня так. И от этого сжималось горло. «Не говори,» — приказала я, садясь на край кровати и беря ее горячую, иссохшую руку. «Просто лежи». «Ты сегодня… блестишь,» — сказала она, и ее пальцы слабо сжали мои. «Новые ресницы?» Я кивнула. Процедура была адской. Мне пришлось лежать, не двигаясь, четыре часа, пока старый, дрожащий хирург вшивал под веки каждый волосок, смоченный в специальной сыворотке. Глаза горели огнем неделю. Но результат… результат был того стоить. Они лежали на моих щеках темным, шелковистым веером. Они были идеальны. «Ты и так была красивой,» — пробормотала Алиса, закрывая глаза. «Самой красивой». Вот она – единственная правда в этом доме лжи. Алиса видела меня. Настоящую. И все равно находила красивой. Ее любовь была единственным чистым, неиспорченным местом во всей этой грязи. И оно угасало. Угасало, потому что наша мать считала это «бессмысленной тратой». «Я выйду за принца,» — тихо, но четко сказала я, глядя на ее спутанные светлые волосы. «Я стану принцессой. И тогда у тебя будут лучшие врачи в королевстве. Теплый климат. Все, что захочешь». Она открыла глаза, и в них был не детский восторг, а бесконечная, бездонная грусть. «Мне не нужно принца, Кас. Мне нужно, чтобы ты была счастлива. Настоящей». Я резко отвела взгляд. Настоящей. Что это вообще значит? Настоящая я – это голодный, злой зверек в роскошной клетке. Это боль в каждой кости, страх в каждой мысли. Настоящая я была уродлива. И я ее похоронила, слой за слоем, под косметикой, болью и железной волей. «Спи,» — повторила я, уже вставая. Мне нужно было уйти. Иначе я задохнусь здесь, в этой комнате, от любви, которая была слишком хрупкой, и от ненависти, которая была слишком сильной. Я вышла в коридор и почти столкнулась с матерью. Она стояла неподвижно, и в ее руках была связка ключей. Больших, старинных, от погребов и кладовых. «Пойдем,» — сказала она, и ее голос не допускал возражений. «Надо проверить запасы. И… навестить твоего отца». Мое сердце на мгновение остановилось. Это был наш ритуал. Наша скверна. Я кивнула и пошла за ней, мои туфли на низком каблуке беззвучно ступали по каменным плитам. Мы спустились по узкой винтовой лестнице в подвал. Воздух становился все холоднее и гуще. И запах… запах усиливался. Это уже был не намек, не шлейф. Это была плотная, удушающая пелена. Запах разложения, смешанный с едкой известью. Мать подошла к большой дубовой бочке в дальнем углу, за ящиками с яблоками и солониной. Она не дрогнула. Она откинула тяжелую крышку. Я заставила себя подойти и заглянуть внутрь. Там, в белой, комковатой массе, угадывались очертания. Кость руки. Клочья одежды. Кусок темных, слипшихся волос. Отец Люсинды. Богач, на которого мать вышла замуж, которого отравила медленным ядом, а потом, когда он наконец скончался в муках, спрятала здесь, чтобы не делиться наследством с опекунами и не тратиться на похороны. Тело должно было «исчезнуть». Но она не могла заставить себя избавиться от него окончательно. Она приходила сюда. Смотрела. Я думала, может, чтобы убедиться, что он мертв. А может, чтобы почувствовать свою власть. Власть над жизнью и смертью. «Он гниет быстрее, чем я думала,» — равнодушно заметила мать, тыча палкой в содержимое бочки. Раздался мягкий, чавкающий звук. Мой желудок сжался. «Придется добавить извести. Люсинда начала спрашивать о письмах. Говорит, должен был прийти ответ от его управляющего из столицы». «Она ничего не знает,» — выдохнула я, отворачиваясь. Мне хотелось вырвать. Но я давно научилась подавлять и этот рефлекс. Рвота портит зубы и разъедает кожу вокруг губ. «Она не должна узнать. Никогда,» — мать захлопнула крышку. Звук гулко отозвался в подвале. «Твое будущее, будущее нашей семьи зависит от этого. От тишины. И от успеха на балу. Ты понимаешь?» Я понимала. Я всегда понимала. Я была не дочерью. Я была инвестицией. Вложением боли, времени и денег, которое должно было наконец принести дивиденды. «Я понимаю,» — сказала я, и мой голос прозвучал звонко и холодно, как удар хрусталя о камень. «Он выберет меня». «Он должен,» — поправила меня мать, беря меня за подбородок и заставляя смотреть ей в глаза. Ее пальцы были ледяными. «Потому что второй шанса не будет. Если он выберет Люсинду…» Она не договорила. Но мы обе знали. Люсинда с ее мягким сердцем и глупой честностью рано или поздно начнет копать. Задавать вопросы. И тогда наша хрупкая конструкция из лжи и разложения рухнет, погребя нас всех. «Он не выберет ее,» — повторила я, и на этот раз в голосе зазвучала сталь. «Я не допущу». Мы поднялись наверх. Запах тления еще долго преследовал меня, въевшись в одежду, в волосы. Он был во мне. Часть меня. Как и боль от корсета, и жжение в веках, и пустота в желудке. Вечером, готовясь ко сну, я стояла перед зеркалом. Горничная уже сняла с меня дневное платье и корсет. Я была одна. Я смотрела на свое отражение при свете одной свечи. На тонкую, почти прозрачную кожу, на которой проступали синие прожилки. На ребра, очерченные под ней, как у голодной птицы. На бесцветные губы. Без слоев краски, без утяжек и поддержек, я была призраком. Бледной, хрупкой тенью. Но потом я взяла в руки флакон с драгоценным ночным эликсиром – смесью эфирных масел, свинцовых белил и капли опиума для спокойного сна. Я начала наносить его на кожу, медленно, ритуально. С каждым движением призрак в зеркале становился четче, живее, красивее. Это была алхимия. Превращение уродства в совершенство. Превращение боли в силу. Я дотронулась до своих ресниц. Они были невероятно густыми, тяжелыми. Идеальными. Он выберет меня, — подумала я, глядя в глаза своему отражению. — Потому что я создана для этого. Я выстрадала это право. Капля за каплей. Боль за болью. А где-то глубоко внизу, в темноте подвала, в бочке с известью, продолжал гнить отец Люсинды. Напоминая о цене, которую мы все уже заплатили. И о той, которую еще предстояло заплатить.