Алая шпилька

За неделю до бала в поместье прибыла мадемуазель Элоиза. Она была не просто портнихой. Она была хирургом от моды, волшебницей, чьими иглами и ножницами выкраивались судьбы. Мать выписала ее из столицы за безумные деньги. Весь ее вид – заостренные черты лица, черное как смоль платье, вечно испачканные мелом пальцы – дышал холодной компетентностью. Первой на примерку позвали меня. Мой будуар превратился в операционную. Горничные понесли внутрь рулоны серебряного муара. Ткань переливалась холодным, лунным сиянием, стоило лишь шевельнуть ее. Она была прекрасна и безжалостна, как лезвие. «Разденьтесь, мадемуазель,» — скомандовала Элоиза, не глядя на меня, размечая что-то острым кусочком угля на огромном листе бумаги. Я стояла посреди комнаты, позволяя горничным снять с меня утреннее платье, а затем и нижние слои, пока не осталась лишь в тонкой сорочке. Воздух комнаты, теплый от камина, коснулся кожи, и я почувствовала мурашки. Не от холода. От ощущения обнаженности перед этим оценивающим, бездушным взглядом. Элоиза обошла меня кругом. Ее пальцы, твердые и точные, щипали, оттягивали, измеряли. Она прикладывала холодную ладонь к моим бедрам, к талии, к лопаткам. «Корсет нужно стянуть еще на полдюйма,» — констатировала она, и ее голос звучал как приговор. «Талия должна быть абсолютно нереальной. Чтобы, когда принц обнимет вас в вальсе, он почувствовал, что держит не женщину, а драгоценность. Хрупкую и бесценную». Я кивнула, стиснув зубы. Еще полдюйма. Это означало еще неделю на крохах хлеба и воде с лимоном. Еще ночи, проведенные сидя, потому что лежать будет невозможно от боли. Еще головокружения. Но также и восхищенные вздохи. И зависть. И победа. «Грудь нужно приподнять,» — продолжала она, тыкая пальцем. «Идеальная линия. Платье будет с глубоким декольте, но не вульгарным. Аристократичным. Как надрез на спелом плоде, который сам просится, чтобы его вкусили». Ее метафоры были отвратительны и точны. Я была плодом. Выращенным в теплице страданий. Началась примерка. Муар был тяжелым, холодным. Он обвивал мое тело, как вторую кожу, подчеркивая каждую косточку, каждый изгиб, созданный искусственно. Элоиза и ее помощницы колдовали вокруг, закалывая складки, вкалывая булавки, которые иногда впивались в мою плоть. Я не вздрагивала. Каждая булавка была лишь маленьким предвестником будущего триумфа. Внезапно дверь приоткрылась. На пороге стояла Люсинда. Она заглядывала с любопытством ребенка, ее глаза округлились при виде сверкающей ткани. «О, Кассандра… Ты выглядишь как королева льдов!» — вырвалось у нее. Мадемуазель Элоиза обернулась и, бросив на Люсинду один беглый взгляд, фыркнула. Этот звук, полный профессионального презрения, был красноречивее любых слов. Люсинда, в своем простом платье из кремового муслина, с естественным румянцем на щеках, была здесь чужеродным телом. Символом всего нетронутого, необработанного, а значит – уродливого. «Мадемуазель, вам не следует отвлекать меня,» — холодно сказала портниха. «Идите, ждите своей очереди». Люсинда покраснела, но не от злости, а от смущения. «Простите, я просто…» «Уходи, Люсинда,» — мягко, но твердо сказала я, глядя на ее отражение в огромном зеркале рядом со своим. Два образа. Лед и пламя. Искусство и природа. Они стояли рядом, и я видела, как даже в своем простом виде, в своем смущении, она излучала тепло. Жизнь. Ту самую жизнь, которой так не хватало мне, вымороженной изнутри голодом и амбициями. Она кивнула и исчезла, тихо прикрыв дверь. «Глупая девчонка,» — проворчала Элоиза, вкалывая очередную булавку мне под мышку. Я почувствовала острую боль и крошечную каплю теплой крови, выступившую на сорочке. «У нее нет ни осанки, ни стати. Грудь слишком полная, бедра слишком широкие для нынешней моды. Ей нужно сбросить минимум десять фунтов, чтобы хоть как-то напоминать леди». «Она будет в голубом,» — сказала я, и в моем голосе прозвучало странное удовлетворение. Голубой – цвет неопытности, детства. Почти служанки. Рядом с моим серебряным сиянием она должна была померкнуть, стать фоном. «Голубой ее спасет,» — согласилась портниха, словно читая мои мысли. «Но только если она будет держаться в тени. В прямом и переносном смысле». Наконец, основная работа была закончена. Меня освободили из плена булавок и тяжелой ткани. Я снова оказалась в сорочке, чувствуя на коже следы от уколов и сдавливания, как карту будущих страданий. «Теперь ваша сестра,» — объявила Элоиза, собирая свои инструменты. «Хотя это будет скорее акт милосердия, чем творчества». Я не стала уходить. Я осталась в кресле у камина, завернувшись в шелковый пеньюар, наблюдая. Мне нужно было видеть это. Люсинду ввели в комнату. Она нервничала под оценивающими взглядами. Когда она осталась в одной сорочке, я увидела, как мадемуазель Элоиза едва заметно поморщилась. Тело Люсинды было таким… настоящим. Оно дышало здоровьем, силой. На бедрах, на животе, на груди были мягкие, соблазнительные изгипы. Ни одной выступающей кости. Ни одного намека на искусственную хрупкость. «Корсет,» — коротко сказала Элоиза. Горничные начали затягивать шнуровку на корсете, который должен был втиснуть это жизнелюбивое тело в рамки моды. Я видела, как лицо Люсинды сначала покраснело от усилия, а затем побелело. Она хватала ртом воздух. «Туже,» — командовала портниха, равнодушно наблюдая. Раздался странный, хрустящий звук. Люсинда вскрикнула – коротко, болезненно. Одна из горничных ахнула. «Ребро,» — безразлично констатировала Элоиза. «Не беда. Иногда нужно пожертвовать одним, чтобы выиграть войну. Продолжайте». Меня вдруг охватило странное чувство. Не жалость. Нет. Скорее… злорадное удовлетворение. Вот и она. Вот и ее боль. Пусть почувствует, каково это. Пусть поймет, что красота – это не дар, а наказание. Наказание, которое я несу уже много лет. Но Люсинда не плакала. Она стиснула зубы, и в ее глазах, полных слез от боли, вспыхнул неожиданный огонек. Не смирения, а вызова. Она выдержала. Она позволила надеть на себя голубой тюль, легкий и воздушный, который, даже будучи натянутым на исковерканное корсетом тело, все равно делал ее похожей на весеннее небо. На надежду. И этот вид, эта стойкость внезапно наполнили меня такой яростью, что я вцепилась пальцами в подлокотники кресла. Почему? Почему даже в страдании она умудрялась выглядеть… чистой? Несломленной? Мадемуазель Элоиза закончила, отпустила Люсинду и, собирая вещи, бросила на прощанье: «С серебром проблем не будет. Вы – идеальный холст, мадемуазель Кассандра. С голубым… будем надеяться, что принц оценит простоту». Когда все ушли, а Люсинда, согнувшись и прижимая руку к боку, ушла к себе, я осталась одна. Я подошла к зеркалу, еще раз глядя на свое лицо. На идеальные брови, выщипанные в ниточку. На губы, подкрашенные легкой карминовой помадой. На кожу, покрытую тончайшей пудрой из жемчуга. Идеальный холст. Пустой. Белый. Бесчувственный. А в ушах еще стоял тот хруст. Хруст ее ребра. Он звучал как обещание. Как первая нота будущей симфонии разрушения. ________ На следующий день мне пришлось уехать в город – последние покупки, визит к парфюмеру для создания уникального аромата для бала («Ноты льда, металла и… что-то горькое. Полынь, может быть», — распорядилась мать). Карета тряслась на ухабах, и с каждым толчком боль от затянутого корсета отзывалась во всем теле, как колокольный звон. Когда я вернулась, было уже темно. Поместье тонуло в тишине, нарушаемой лишь скрипом деревьев за окном. Я прошла в свой будуар, собираясь позвать горничную, чтобы снять это дневное орудие пытки, и услышала звуки. Приглушенные. Из комнаты Люсинды. Она была в конце коридора. Ее дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы пропустить узкую полоску света и… стоны. Не стоны боли. Другие. Низкие, мужские стоны, прерываемые ее сдавленным смешком. Я застыла, как каменная. Потом, движимая чем-то темным и неотвратимым, подкралась и заглянула в щель. Она сидела на краю кровати, ее голубое платье было расстегнуто, корсет висел на спинке стула. Перед ней на коленях стоял Мартен, конюх. Его грубые, грязные руки скользили по ее обнаженным икрам, задирали подол сорочки. Его лицо было запрокинуто, рот открыт в немом стоне. Она смотрела на него сверху вниз, и на ее лице была та же улыбка, что я видела в конюшне. Невинная и развратная одновременно. Ее пальцы вплелись в его темные, спутанные волосы. «Тише, дурак,» — прошептала она, но в ее голосе не было страха, только азарт. «Кто-нибудь услышит». «Пусть слышат,» — прохрипел он, прижимаясь лицом к ее животу. «Я с ума схожу от тебя. Ты… ты как дикая кобылица. Такая сильная…» Она засмеялась, и этот смешок прозвучал для меня как пощечина. Сильная. Да. Ее сломанное ребро, казалось, ничего для нее не значило. Ее тело, которое должно было страдать, как мое, служило источником удовольствия. Для нее. Для этого вонючего грубияна. Я видела, как его большие, мозолистые руки обхватили ее бедра, как он грубо притянул ее к краю кровати. Видела, как она закинула голову, и на ее шее забился пульс. Это был танец. Примитивный, животный, полный жизни. Той самой жизни, которую из меня вытянули по капле. Я не могла смотреть. Но и оторваться не могла. Это было отвратительно. Унизительно. И… завораживающе. Потому что в этом не было расчета. Не было цели. Была только плоть. Только жадность. Только момент. И в этот момент я возненавидела ее еще больше, чем когда-либо прежде. За ее способность чувствовать. За ее способность отдаваться чему-то, кроме амбиций. За то, что даже в грехе она оставалась свободной, в то время как я была вечным заложником своих же стремлений. Я тихо отступила и прошла к себе. В будуаре было темно и холодно. Я подошла к зеркалу, но не зажгла свечу. Я стояла в темноте, видя лишь смутные очертания своего лица. Руки сами потянулись к шнуровке корсета. Я стала развязывать ее пальцами, дрожащими от непонятной дрожи. Не от холода. От чего-то другого. Узлы поддавались туго. Я рвала шнурки, чувствуя, как ткань ослабевает, как грудная клетка, наконец, может расшириться. Я сделала глубокий, настоящий вдох, первый за много часов. Воздух обжег легкие. Я сбросила корсет на пол. Потом платье. Осталась в тонкой сорочке, как та, что была на ней. Я подошла к зеркалу вплотную, почти уткнувшись в холодное стекло носом. Мои руки поднялись и легли на мои собственные бедра. Кости. Только кости, обтянутые кожей. Я провела ладонями вверх, к талии, к ребрам, которые можно было пересчитать. Я обхватила свою собственную грудь – маленькую, легкую, почти детскую. Никакой силы. Никакой дикой кобылицы. Хрупкая лань. Обреченная на забой. Пальцы сжались. Ногти впились в собственную плоть сквозь тонкую ткань. Боль была острой, реальной. Это была моя боль. Та, которую я контролировала. За дверью послышались крадущиеся шаги, потом скрип половицы – Мартен пробирался обратно, в свою конюшню. В свое место. А я стояла перед зеркалом, сжимая себя все сильнее, оставляя на коже багровые следы, пытаясь хоть что-то почувствовать. Что-то кроме голода. Кроме холода. Кроме ненависти. Но внутри была только пустота. Большое, белое, безмолвное пространство, похожее на бочку с известью. Готовое принять в себя все. Или уже заполненное чем-то невидимым и мертвым. Я опустила руки. На сорочке, в тех местах, где впивались ногти, проступили крошечные розовые точки. Как первый намек на румянец. На жизнь. Я отвернулась от зеркала, подошла к окну и распахнула его. Ночной воздух, пахнущий мокрой землей и прелыми листьями, ворвался в комнату. Где-то вдали, за темным лесом, лежал дворец принца. Место моей будущей победы. Или погибели. Я снова вздохнула полной грудью. Боль от холодного воздуха смешалась с болью от синяков на коже. Это было терпимо. Это было мое. Скоро, — подумала я, глядя в ночную тьму. — Скоро все изменится. Я возьму то, что принадлежит мне по праву. А все, что стоит на моем пути… Я не закончила мысль. Но пальцы снова сжались в кулаки, и впервые за много лет я почувствовала не просто холодную решимость, а нечто иное. Темное, клубящееся, живое. Гнев. Чистый, неразбавленный гнев. Он был похож на пламя. И в его свете я наконец-то увидела себя четко. Не как жертву. Не как инвестицию. А как что-то иное. Что-то, что только начинало просыпаться. Я захлопнула окно. Звук гулко прокатился по тихой комнате. На полу валялся корсет, похожий на сброшенную змеиную кожу. Путь назад был отрезан. Оставался только путь вперед. К балу. К принцу. К тому, что ждало меня впереди. И внутри, в той самой пустоте, что-то впервые по-настоящему пошевелилось.