Алая шпилька

Я не спала. Ночь после того, как я видела их, была долгой и прозрачной, как тонкий лед на луже. Я лежала, уставившись в балдахин кровати, и каждый звук – скрип дома, вой ветра в трубе – казался мне либо шагами Мартена, либо сдавленным смехом Люсинды. Воздух в моей комнате все еще хранил запах ночной сырости от распахнутого окна, и он смешивался со сладковатым ароматом моего ночного эликсира, создавая тошнотворный коктейль. Утро началось с визита к Алисе. Это был мой ежедневный ритуал, моя единственная причастия. Горничная, бледная и испуганная, шепотом сообщила мне на пороге, что ночь прошла плохо. Было много крови. Алиса лежала, превратившись в призрак самой себя. Ее кожа почти сливалась с белизной простыней, только синева прожилок и темные, ввалившиеся глаза выдавали в ней еще живое существо. Когда она увидела меня, ее губы дрогнули в попытке улыбнуться. Это было ужасное, жуткое движение. «Кас…» — ее голос был шелестом сухих листьев. «Ты… сердита?» Я застыла у кровати. «Почему я должна сердиться?» «Твои глаза…» — она слабо отвела взгляд. «Они всегда такие, когда ты думаешь о ней. О Люсинде». Я села на край кровати, осторожно беря ее руку. Кость, обтянутая пергаментом. «Я не сержусь. Я… устала». Это была правда. Устала от вечной борьбы. От вечного ожидания. От этого дома, который был гробницей, притворяющейся жилищем. «Она… не злая,» — прошептала Алиса, и в ее глазах вспыхнула странная, болезненная искра понимания. «Она просто другая. Она не знает, как быть иной». «Она знает, как причинять боль, даже не осознавая этого,» — вырвалось у меня, и я тут же пожалела. Алисе не нужны были мои яды. Ей нужен был покой. Но она покачала головой, и это далось ей с огромным трудом. «Нет… Она просто… живет. Мы все забыли, как это. Ты, мама, я… Мы все умерли здесь давно. Только она… еще дышит». Эти слова, произнесенные тихим, умирающим голосом, ударили меня сильнее любого обвинения. Они проникли сквозь броню гнева и зависти и достигли чего-то сырого, незащищенного. Мне вдруг стало стыдно. Стыдно за свою злобу перед этим угасающим светом. «Не говори так,» — сказала я, и мой голос неожиданно сорвался. «Ты не умерла. Ты живешь. И будешь жить. Я обещаю». Она закрыла глаза, и по ее вискам скатились две прозрачные слезинки. «Мне снился сон… Ты была на балу. И ты улыбалась. По-настоящему. Я так хочу это увидеть…» Я не смогла ответить. Комок в горле мешал дышать. Я просто сидела, держа ее руку, пока ее дыхание не стало ровным и поверхностным – она снова провалилась в забытье. Я вышла из комнаты, чувствуя, как что-то во мне треснуло. Треснуло, но не разбилось. Просто появилась еще одна тонкая линия, по которой в любой момент могло пойти разрушение. Мать ждала меня в столовой. Завтрак, как всегда, был театральным представлением: минимальное количество еды, разложенное с безупречной точностью на огромном столе. Люсиндa уже сидела на своем месте, бледная, с темными кругами под глазами. Сломанное ребро давало о себе знать. При каждом движении ее лицо искажала гримаса боли. Это зрелище доставило мне мимолетное, грязное удовольствие. «Сегодня твой последний визит к Ренарду,» — объявила мать, не глядя на меня, размазывая каплю меда на краешке тарелки. «Он обещал завершить корректировку линии подбородка. И убрать ту… припухлость на шее». Я кивнула. Доктор Ренард был тем еще чародеем. Его кабинет в городе пах хлороформом, ржавчиной и страхом. Он не был хирургом в полном смысле. Он был инженером человеческой плоти, и его инструменты больше напоминали слесарные. Но он умел то, что не умел никто: вправлять, подпиливать, вшивать. Я была его любимым холстом, его самой амбициозной работой. «Мне нужно сопровождение?» — спросила я, хотя знала ответ. «Я поеду с тобой,» — сказала мать. «Люсинда останется. Ее вид сейчас… непрезентабелен». Люсинда опустила глаза в тарелку. Ее пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. Но она промолчала. Она училась молчать. Возможно, впервые в жизни. Дорога в город была мучительной. Каждая кочка отзывалась болью во всем моем теле. Мать молчала, погруженная в свои расчеты. Она смотрела в окно, но я знала, что она не видела пейзажей. Она видела счета, договоры, брачный контракт. Доктор Ренард принял нас в своем кабинете на задворках хирургической клиники. Воздух был густ от антисептиков и чего-то сладковато-гнилостного. Сам он был маленьким, юрким человеком с невероятно чистыми, бледными руками и глазами-буравчиками. «А, моя шедевральная работа!» — воскликнул он, заставляя меня сесть в ужасное кожаное кресло, похожее на инструмент пытки. «Давайте посмотрим, как прижились наши последние… дополнения». Его пальцы, холодные и цепкие, обшарили мое лицо, шею, ключицы. Он щипал, надавливал. «Ткань приживается хорошо. Но вот эта линия… да, требуется финальный штрих. И подбородок… еще миллиметрик. Для идеальной симметрии». Он повернулся к столу с инструментами. Металл блестел в тусклом свете газовых рожков. Я видела тонкие долота, пилки, иглы с толстой нитью. Сердце заколотилось где-то в горле. «Вы уверены, что это необходимо?» — спросила мать, но в ее голосе не было беспокойства. Был только холодный интерес. «Абсолютно, мадам. Совершенство не терпит компромиссов. Без этого последнего штриха все предыдущие работы будут… неполными. Как статуя без полировки». Мать кивнула. Для нее это был понятный язык. Инвестиция. Доведение товара до кондиции. «Девочка моя, ты готова?» — спросил Ренард, поднося к моему носу пропитанную эфиром тряпку. Я сделала глубокий вдох, глядя в его бездушные глаза. Я была готова. Я всегда была готова. Эфирная пелена накрыла меня, горькая и удушающая. Последнее, что я увидела, прежде чем провалиться в черную пустоту, – это отражение в стеклянном шкафу: бледное, искаженное лицо, окруженное ореолом хирургических инструментов. Чужое лицо. _____ Боль вернула меня. Не постепенно, а одним яростным, огненным ударом. Я открыла глаза. Я лежала на узкой койке в соседней комнате. Голова гудела, лицо пылало, будто его проволокой по живому протерли. Я попыталась пошевелиться – и застонала. Вся верхняя часть тела была одной сплошной раной. Ренард стоял рядом, вытирая руки. «Великолепно,» — сказал он, глядя на меня с профессиональной гордостью. «Абсолютно великолепно. Кость подпилена идеально. Нить введена точно по контуру. Через неделю отек спадет, и вы увидите… совершенство». Мать подошла и, не выражая ни малейшей жалости, наклонилась надо мной. Ее критический взгляд скользнул по моему опухшему, забинтованному лицу. «Сколько до полного восстановления?» «Десять дней. Как раз к балу. Швы сниму за день до. Они рассосутся сами, следов не останется. Только… диета. Только жидкая пища. И абсолютный покой». Меня повезли домой, завернутую, как мумию, в платки и покрывала. Каждая кочка на дороге отзывалась в моем лице адской болью. Я сжимала зубы, чтобы не кричать. Мать сидела напротив, холодная и невозмутимая, будто везла не искалеченную дочь, а хрупкую фарфоровую вазу, купленную за большие деньги. Дома меня уложили в постель. Горничная принесла бульон, но я не могла есть. Даже глотать слюну было пыткой. Я лежала в полубреду, в котором образы доктора Ренарда смешивались с образом Люсинды и Мартена, а боль от свежих швов пульсировала в унисон с болью от старой, привычной ненависти. На второй день ко мне пришла Люсинда. Я услышала осторожные шаги, почувствовала ее присутствие у кровати, прежде чем открыла глаза. Она стояла, держа в руках маленькую чашку с паром. «Я… принесла тебе отвар,» — тихо сказала она. «Из ромашки и ивы. Он обезболивает. И снимает воспаление. Я сама делала для… для себя, когда болело». Она имела в виду свое ребро. Она, с ее сломанным ребром, пришла ко мне с обезболивающим. Эта мысль была настолько чудовищной в своей нелепости, что я не нашла слов. Я просто смотрела на нее сквозь узкие щелочки опухших век. Она была бледна, под глазами синели тени. Ее собственная боль была написана на лице, в осторожных движениях. Но в ее глазах не было ни злорадства, ни даже простого любопытства. Была… забота. Та самая, подлинная, дурацкая забота, которую я видела только у Алисы. «Зачем?» — хрипло выдохнула я. Звук вышел уродливым, искаженным опухолью. Она смутилась, опустила глаза. «Потому что тебе больно». «И тебе больно,» — прошипела я. Она пожала плечами, и это движение вызвало у нее гримасу. «Это… другое. Моя боль… она честная. Я ее заслужила. А твоя…» Она запнулась, подбирая слова. «Твоя боль – это несправедливость. За красивое платье не должно быть так больно расплачиваться». Я смотрела на нее, и внутри что-то оборвалось. Какая-то последняя тонкая нить, которая еще связывала меня с понятием «нормальности». Она искренне считала, что моя боль – это цена за платье. Она не видела всей конструкции. Всего этого здания из амбиций, ненависти и страха, которое мы с матерью возводили годами. Для нее это было просто «несправедливо». Как если бы мне не дали кусок пирога. «Убирайся,» — сказала я тихо, но так, что она отшатнулась. «Убирайся и не приходи». Она замерла, чашка дрогнула в ее руке. Потом она медленно поставила ее на тумбочку и, не сказав больше ни слова, вышла. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как слезы, горячие и соленые, жгут опухшую кожу вокруг глаз. Я плакала не от боли. Я плакала от ясности. Она была идиоткой. Прекраснодушной, мягкотелой идиоткой. И мир, который выбирал таких идиотов, заслуживал только одного – чтобы его сожгли дотла. Неделя пролетела в тумане боли, жидкой овсянки и горьких отваров, которые я все же стала пить – не из чаши Люсинды, а приготовленные отдельно. Отек медленно спадал. Мать приходила каждый день, сдирала бинты и изучала мое лицо, как карту сокровищ. Ее пальцы, холодные и точные, ощупывали швы, контуры скул, линию подбородка. «Хорошо,» — говорила она на седьмой день. «Очень хорошо. Ренард – гений. Ты… безупречна». В этот день я впервые подошла к зеркалу. Я боялась. Боялась увидеть чудовище. Боялась увидеть другую женщину. Но я подошла. Лицо в зеркале было незнакомым. Оно было… идеальным. Симметричным до миллиметра. Скулы – высокие и резкие, как высеченные из мрамора. Линия подбородка – изящная, четкая. Швы уже почти рассосались, оставив лишь розоватые следы, которые, я знала, скоро исчезнут. Это было лицо статуи. Лицо богини. Холодной, далекой, прекрасной и абсолютно бесчувственной. Я дотронулась до своей кожи. Она была гладкой, натянутой. Почти искусственной. Я улыбнулась. Зеркало ответило мне идеальной, безупречной улыбкой. В ней не было ни капли тепла. Ни капли меня. И в этот момент я поняла, что Кассандра, та девушка с естественными, чуть неровными чертами, с живым огнем в глазах, умерла. Осталась только эта оболочка. Это произведение искусства. Это оружие. На следующий день пришло приглашение на бал. Оно было написано на плотной, кремовой бумаге с золотым тиснением. Внизу стояла личная подпись принца Леонарда – изящный, летящий росчерк. Мать взяла приглашение в руки, как святыню. Ее глаза горели холодным триумфом. «Это оно. Начало конца. Или начало настоящего начала». Люсинда тоже получила приглашение. Простое, без личной подписи. Она взяла его без особого интереса, положила на стол и вернулась к книге. Для нее это была не судьбоносная веха, а просто еще одно скучное светское мероприятие. Вечером я надела свое тренировочное платье – упрощенную копию бального, чтобы привыкнуть к весу и движению в нем. Я спустилась в бальный зал нашего дома – огромное, пустое помещение с паркетным полом и хрустальными люстрами, завернутыми в ткани. Мать ждала меня с учителем танцев, месье Фуке, тщедушным старичком с невероятно живыми ногами. «Начнем с вальса,» — сказала мать. «Принц откроет бал. Он должен выбрать тебя для первого танца. Ты должна быть безупречна». Месье Фуке взял меня в правильную позицию. Его рука на моей талии была легкой, почти невесомой. Музыки не было. Он отбивал ритм каблуком: раз-два-три, раз-два-три… Мы начали двигаться. Платье шипело по паркету. Каждый поворот, каждое скольжение должны были быть плавными, как течение воды. Но мое тело, измученное голодом, болью и скованное корсетом, сопротивлялось. Я была деревянной. Я спотыкалась. «Не так!» — резко сказала мать, наблюдая с края зала. «Ты не мешок с костями, который тащат по полу! Ты – облако! Ты – дуновение! Еще раз!» Мы начали снова. И снова. Час за часом. Ноги горели, спина кричала от напряжения, свежие швы на лице пылали. Но я не останавливалась. Я падала в ритм, как падала в голод, в боль, в ненависть. Это было еще одно испытание. Еще один барьер, который нужно преодолеть. Месье Фуке, весь в поту, наконец, остановился. «Достаточно, мадемуазель. Вы… упорны. Завтра будет лучше». Когда он ушел, мать подошла ко мне. «Ты видела ее?» Я обернулась. В дверях стояла Люсинда. Она наблюдала за нами, прислонившись к косяку. На ее лице было странное выражение – не насмешка, не зависть. Сожаление. «Что ты хочешь?» — холодно спросила мать. «Ничего,» — мягко ответила Люсинда. «Я просто… смотрю. Ты заставляешь ее страдать». «Я делаю ее королевой!» — голос матери прогремел под сводами пустого зала. «А ты? Что ты делаешь? Готова ли ты к балу? Ты вообще репетировала?» Люсинда пожала плечами. «Я умею танцевать. Я танцую с Мартеном в конюшне под его дудочку». Это было сказано так просто, так естественно, что у матери даже не нашлось слов. Она только побледнела от ярости. «Ты… ты…» — она задыхалась. «Убирайся! Чтобы я не видела тебя до самого бала!» Люсинда ушла, не сказав больше ни слова. Ее спина была прямой, даже несмотря на сломанное ребро. Я стояла посреди зала, чувствуя, как пот стекает по спине под тяжелым платьем. Я смотрела на пустой паркет, на который падали сумерки. «Она не выдержит,» — тихо сказала мать, подходя ко мне вплотную. Ее шепот был похож на шипение змеи. «Она распадется на этом балу, как перезрелый плод. А ты… ты будешь сиять. Ты будешь ледяной, совершенной, недостижимой. И он выберет тебя. Потому что выбор будет очевиден. Рядом с твоим выстраданным совершенством ее простая миловидность покажется… крестьянской». Она положила руку мне на плечо. Ее пальцы впились в мою кожу. «Помни, Кассандра. Это не просто бал. Это поле боя. И у тебя есть только один шанс. Либо ты победишь. Либо ты умрешь. Как твоя сестра. Как все слабые. Ты не слабая. Не так ли?» Я подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. В ее взгляде не было материнской любви. Была только та же ледяная решимость, что и во мне. Мы были похожи. Две статуи из одного холодного мрамора. «Нет, матушка,» — сказала я, и мой голос прозвучал чистым, как звон хрусталя. «Я не слабая». Она улыбнулась. Это была редкая, страшная улыбка. «Хорошо. Тогда иди отдохни. Завтра – последние приготовления». Я пошла к себе, но не в спальню. Я спустилась в подвал. Мне нужно было напомнить себе, ради чего все это. Ради какой цели. Я откинула крышку бочки. Запах ударил в нос, но я не отпрянула. Я смотрела на белесую, полуразложившуюся массу. На отца Люсинды. «Скоро,» — прошептала я в зловонную тьму. «Скоро все встанет на свои места. Слабые сгниют. Сильные получат то, что заслуживают». Я стояла там долго, вдыхая запах тления, пока он не стал казаться мне почти родным. Пока я не почувствовала, что я и есть часть этого разложения. Часть этой большой, гниющей лжи под названием «наша семья». И из этого разложения должно было родиться что-то новое. Что-то ужасное и прекрасное. Как почка на гнилом дереве.