Порох и пыль

Дождь закончился, оставив после себя мир, вымытый до скрипа, и неловкость, которая теперь была их постоянным спутником. Она витала в воздухе, когда они случайно встречались взглядами в столовой. Она шелестела страницами учебников в библиотеке, где Рен теперь частенько зависал под предлогом «нужно тихое место, чтобы не бить людей», а на самом деле украдкой наблюдал, как Рендалл что-то выводит в своем скетчбуке. Рен пытался быть «добрым». Это получалось у него примерно так же, как у медведя вышивать крестиком — неловко, с обилием спутанных ниток и риском сломать пяльцы. Однажды он увидел, как у Рендалла развязался шнурок на ботинке, и тот, нагруженный книгами, этого не замечал. Вместо того чтобы просто указать на это, Рен, стиснув зубы от внутренней борьбы, опустился на корточки прямо посреди коридора и быстрыми, резкими движениями завязал его. Поднявшись, он увидел не только алое лицо Рендалла, но и округлившиеся глаза пары одноклассниц. Он прошипел что-то неразборчивое и зашагал прочь, чувствуя, как уши под капюшоном горят огнем, а хвост яростно бьет по внутренней стороне бедра, словно пытаясь вырваться и спрятаться. — Ты совсем офигел? — спросил его позже Джейк в их курилке-туалете. — Ты ему шнурки завязываешь? Да тебя за дежурного ботана примут скоро. — Отъебись, — буркнул Рен, но без привычной злости. Он и сам не понимал, что на него нашло. Это было сильнее его. Инстинкт, глупый и неудержимый, как желание вилять хвостом. Заботиться. Защищать. Причем не кулаками, а… чем-то другим. Рендалл, со своей стороны, реагировал на эту новую мягкость с осторожным изумлением олененка, вышедшего на поляну. Он все еще вздрагивал от резких движений Рена, но в его глазах уже не было чистого страха. Было недоумение, любопытство и та самая неловкость, которая заставляла его теребить манжеты свитера, когда Рен был рядом. Именно Рендалл сделал следующий шаг. Вернее, он его «нарисовал». Через неделю после «инцидента со шнурком» он, проходя мимо Рена у стены, сунул ему в руку не смятую бумажку, а аккуратно сложенный квадратик. Рен, оставшись один, развернул его. Это был не набросок. Это был полноценный, детальный портрет. Он сам. Но не тот угрюмый хулиган с сигаретой. Он был изображен спящим, его голова лежала на скрещенных руках на парте. Рыжие пряди падали на лоб, проколотая губа была расслаблена. И что самое поразительное — художник дорисовал то, что скрывалось. Из-под волос выглядывали острые лисьи уши, а сбоку от стула, почти невидимо, вился пушистый хвост. Но главным был не этот «звериный» аспект. Главным было выражение лица — незнакомое, мирное, почти беззащитное. Таким Рен себя никогда не видел. Таким, он думал, его никто не видел. На обороте было написано аккуратным почерком: «Спасибо за шнурки. И за всё. Ты красивее, когда не злишься. Р.» Рен долго смотрел на рисунок. Его пальцы дрожали. Он почувствовал, как по его щекам, к вечному его ужасу и изумлению, покатились две горячие, предательские слезы. Он резко скомкал бумагу… но не выбросил. Спрятал глубоко в самый потайной карман рюкзака, туда, где раньше хранил запасную пачку сигарет. После этого что-то сдвинулось. Их тайное общение стало чуть смелее. Они начали оставлять друг для друга «клады» в щели старого кирпичного забора у заброшенного цеха. Рен клал туда украденную из школьной столовой шоколадку (он заметил, как Рендалл на нее поглядывал) или новую ручку, когда видел, что у того кончилась паста. Рендалл оставлял распечатанные листы с интересными фактами о космосе или архитектуре (он запомнил, что Рен как-то проронил, что ночное небо вдали от города «нормальное») или новые маленькие зарисовки — не портреты, а просто забавные комиксы про лиса и кролика, попадающих в нелепые ситуации. Однажды Рен положил в щель не шоколадку, а маленькую, грубо вырезанную из дерева фигурку. Это был кролик. Кривоватый, с одним ухом больше другого, но узнаваемый. Рендалл нашел ее, и в тот вечер Рен получил смс с неизвестного номера (видимо, тайный, дешевый телефон): «Это твоя работа?» Рен, сердце ёкнув, ответил: «Да. Руки из жопы, знаю.» Через минуту пришел ответ: «Он идеальный. Спасибо.» И потом: «У тебя руки не из жопы. Они… сильные. И умелые.» Рен уронил телефон, будто тот укусил его. Он поднял его, уставился на экран, и по его лицу, против его воли, расползлась глупая, широкая улыбка. Он повалился на кровать, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить непрошеный смех. Его хвост отчаянно молотил по матрасу, а уши так и норовили проткнуть капюшон. Но за стенами их хрупкого мира тлела угроза. Дядя и тетя Рендалла не успокоились. Они звонили в школу, «интересовались успеваемостью» и окружением племянника. Рендалл становился все более замкнутым и бледным. Иногда на его руках, когда рукав свитера сползал, Рен замечал свежие, тонкие царапины — как будто от нервного расчесывания. Это сводило Рена с ума. Он чувствовал свое бессилие острее, чем когда-либо. Конфликт назрел вечером у того самого забора. Рен ждал, чтобы отдать Рендаллу найденную в библиотеке редкую книгу по архитектуре (он провел за компьютером два часа, чтобы понять, какая может ему понравиться). Рендалл пришел, но был необычно взвинченным. — Они хотят перевести меня в другую школу, — выпалил он, не глядя на Рена. — В частную. Где форма и никаких «сомнительных связей». Они нашли… нашли мои рисунки. Те, где ты. — И что? — голос Рена стал опасным и тихим. — Они сказали, что это… ненормально. Что это болезнь. Что мне нужен психолог. — Рендалл сглотнул, и его голос дрогнул. — Они сказали, что ты меня используешь или… или развращаешь. Ярость, черная и всепоглощающая, захлестнула Рена. Он с силой швырнул книгу об землю. — Я пойду и объясню им! — вырвалось у него. — Нет! — Рендалл в ужасе схватил его за рукав. — Ты только все испортишь! Они вызовут полицию! Или твоих приемных! Они… они заберут все, что у меня есть! — А что у тебя есть, Рендалл?! — взорвался Рен, вырывая руку. Он больше не мог. — Комната, которую они могут отнять? Книги, которые они могут сжечь? Свобода, которой у тебя и так нет?! Они уже все забрали! Они забирают тебя самого по кусочкам! И ты просто позволяешь! Он увидел, как глаза Рендалла наполнились слезами, и тут же возненавидел себя. Но остановиться не мог. — Я так не могу! Видеть, как они ломают тебя! И видеть, как ты не сопротивляешься! Это хуже любой драки! — А что я могу сделать?! — крикнул Рендалл, и это был первый раз, когда Рен слышал его по-настоящему громкий голос, полный отчаяния и боли. — Я не такой, как ты! Я не могу просто всех побить! У меня нет такой силы! — Сила не в кулаках, придурок! — Рен схватил его за плечи, заставляя смотреть на себя. — Сила — в том, чтобы сказать «нет»! Хотя бы один раз! Сила — в этих твоих чертежах, которые они называют болезнью! Сила — в этих твоих ушах, которые ты прячешь! Ты сильнее, чем думаешь! Просто перестань бояться! Они стояли, тяжело дыша, нос к носу. Слезы текли по щекам Рендалла, оставляя блестящие дорожки на веснушках. Рен видел в его глазах не только страх, но и потрясение, и какую-то искру — ту самую, упрямую. — Я… я не знаю как, — прошептал Рендалл. — Я научу, — так же тихо, но уже без злости, сказал Рен. Он отпустил его плечи, но его руки остались висеть в воздухе, будто не зная, что делать дальше. — Мы придумаем. Вместе. Но ты должен хотеть бороться. Хоть немного. Рендалл медленно вытер глаза рукавом свитера. Он посмотрел на разбросанные страницы книги на земле, потом на Рена. И кивнул. Один раз. Твердо. — Хочу. В этот момент с дороги донесся звук приближающейся машины — старой, громкой, похожей на ту, что был у дяди Рендалла. Паника, мгновенная и слепая, мелькнула в глазах Рендалла. Он инстинктивно отпрянул от Рена. — Мне нужно идти. — Подожди, — Рен наклонился, быстро собрал страницы книги и сунул ему в руки. — Спрячь. И… позвони. Если что. Рендалл кивнул и, прижимая к груди бесформенную стопку бумаг, побежал прочь, растворившись в сумерках. Рен смотрел ему вслед, сжимая и разжимая кулаки. В его груди бушевала буря из ярости, страха и странной, новой надежды. Он повернулся и пошел в противоположную сторону. Идя по темной улице, он наконец сдался. Он стянул капюшон, позволив холодному ветерку поиграть его рыжими волосами и навострившимися ушами. Хвост вырвался на свободу и развевался за ним, как рыжее знамя. Они оба сделали шаг. Маленький, неуверенный. Но шаг. И теперь им предстояло идти дальше. Уже не порознь, а вместе, даже если между ними была целая вселенная неловкости, страха и невысказанных слов. Вместе.