Порох и пыль

После той ночи всё изменилось и одновременно осталось прежним. Рендалл в школе по-прежнему был невидимкой, а Рен — угрюмым хулиганом у стены. Но теперь между ними тянулись невидимые нити понимания. Иногда Рен, проходя мимо, мог незаметно, под видом случайного толчка, подсунуть Рендаллу в руку смятый клочок бумаги. На них ничего не было написано — просто глупый набросок лисьей морды или кроличьего уха. Рендалл, прячась в туалетной кабинке, разглядывал их, и по его лицу расплывалась неуловимая улыбка, от которой щеки начинали гореть. Но с неловкостью было сложнее. Теперь, зная правду, Рен не мог просто злиться. Его защитная броня треснула, и сквозь щели пробивалось что-то новое, нежное и совершенно неуместное. Он ловил себя на том, что вместо привычного ледяного взгляда, которым он встречал Рендалла, его уши под капюшоном (которые он теперь скрывал с отчаянным упорством, но уже не из ненависти, а из страха быть раскрытым) навострялись, а хвост уныло дергал кончиком, когда Рендалл проходил мимо, не глядя на него. Он хотел… он не знал, чего хотел. Сказать что-то. Сделать что-то. Но любое действие казалось либо слишком агрессивным, либо слишком мягким, а он не умел быть в меру. Однажды после урока химии они случайно столкнулись в дверном проеме. Рендалл, как всегда, уткнувшись в учебник, шел, не глядя по сторонам, и врезался в Рена, который специально замедлил шаг. — Ой, извини, — пробормотал Рендалл, отскакивая как ошпаренный. — Ничего, — буркнул Рен. И вместо того чтобы грубо отпихнуть его плечом, как делал раньше, он… поправил очки на носу Рендалла. Легким, почти невесомым движением пальца. Они оба замерли, пораженные этим жестом. Рендалл покраснел до корней волос, а Рен почувствовал, как под толстовкой у него встает дыбом шерсть на хвосте от ужаса. «Что за идиотский, слащавый поступок?!» — пронеслось у него в голове. — У тебя… они сползли, — оправдался он хриплым шепотом и быстро прошел мимо, оставив Рендалла стоять с горящими щеками. Это было неловко до боли. Но это была уже другая неловкость. Не враждебная, а какая-то… трепетная. Рендалл заметил перемену. Он не был глуп. Ледяные взгляды сменились быстрыми, украдчивыми, в которых читалось что-то кроме злости. Грубые толчки стали осторожными прикосновениями, которые длились доли секунды, но от которых по спине бежали мурашки. И самое главное — Рен перестал провоцировать его, перестал обзывать «кроликом» с той жестокой интонацией. Теперь, если это слово и срывалось, оно звучало… по-другому. Мягче. Почти как ласковое прозвище. Однажды, прячась от дождя под навесом у заднего входа в школу, они оказались вдвоем. Дождь барабанил по крыше, создавая уединенный шумовой кокон. — Ты… ты стал другим, — рискнул сказать Рендалл, не глядя на Рена, а наблюдая за струями воды. Рен, который как раз собирался закурить, замер с сигаретой в зубах. — В каком смысле? — его голос прозвучал настороженно. — Не таким… злым. Ко мне. Рен не знал, что ответить. Он чиркнул зажигалкой, сделал глубокую затяжку, пытаясь купировать нарастающую панику от этой прямойness. Дым клубился в сыром воздухе. — Может, просто надоело, — пробормотал он, глядя в сторону. Но его хвост, прижатый к спине под мокрой толстовкой, предательски дрогнул. Рендалл ничего не сказал. Он просто стоял, и в тишине между раскатами грома Рен вдруг почувствовал нечто знакомое. Очень знакомое. Сквозь запах мокрой земли и своего собственного табака к нему пробился другой, чуть более едкий, горьковатый аромат. Сигаретный дым. Но не его сигарет. И он исходил… от Рендалла. Рен медленно повернул голову. Рендалл стоял, сжавшись, и его плечи были немного напряжены, будто он ждал удара. — Ты куришь? — спросил Рен, и в его голосе не было осуждения, только чистое изумление. — Что? Нет! — Рендалл испуганно взглянул на него и тут же отвел глаза. — Это… наверное, на меня надышали. В коридоре. — В коридоре пахнет хлоркой и тухлыми бутербродами, а не «Мальборо», — Рен прищурился, его лисьи уши под капюшоном, должно быть, повернулись в сторону Рендалла, пытаясь уловить больше деталей. — Рендалл. Говори. Рендалл обхватил себя за плечи, пряча руки в длинных рукавах. Его фиолетовые кроличьи уши, спрятанные под свитером и шапкой-невидимкой, которую он мысленно надевал, наверняка прижались к голове. — Однажды… попробовал. За гаражами. Просто… чтобы понять. Что ты там находишь. — И что нашел? — голос Рена стал тише. — Горечь. И головокружение. И больше ничего. — Рендалл поморщился. — Не понравилось. Но иногда… когда совсем невмоготу, от дяди и тети, от всего этого… прятаться, я выхожу на балкончик чердака и… одну. Только одну. Чтобы просто подышать чем-то другим. Чтобы было ощущение, что я делаю что-то… свое. Даже если это глупо. Рен слушал, и в его груди что-то сжималось. Этот тихий, осторожный бунт. Такой похожий и такой непохожий на его собственный. — Это идиотизм, — наконец сказал он, но без злобы. — Тебе не надо становиться таким, как я. — Я и не становлюсь, — возразил Рендалл. — Я просто… пробую. Как ты пробуешь быть… добрым. Их взгляды встретились. Дождь хлестал по лужам. Рен видел в этих карих глазах с золотыми кольцами не упрек, а понимание. Рендалл видел в его изменчивом взгляде не ярость, а борьбу. — Я не добрый, — хрипло сказал Рен, бросая окурок в лужу. — Я просто… устал быть другим. С тобой. Это было, наверное, самое честное, что он сказал за последнее время. Рендалл кивнул, как будто этого было достаточно. Потом он осторожно, как будто крадучись, подвинулся на полшага ближе, чтобы брызги с крыши не залетали ему за шиворот. Их плечи почти касались. Неловкость висела в воздухе, густая, как дождевые тучи. Но она была теплой. Она была общей. И Рен, к своему удивлению, понял, что ему не хочется, чтобы этот дождь заканчивался.