Порох и пыль

Недели, последовавшие за их молчаливым сговором, были наполнены напряженным, скрытным движением. Рен превратился в тень, которая не дралась, а наблюдала. Он запоминал, кто из учителей слышал разговоры дяди или тети Рендалла по телефону, кто из администрации вздыхал, увидев их фамилию в расписании встреч. Он собирал информацию, как улики, и передавал её Рендаллу короткими, зашифрованными записками: «Миссис Гарсия, каб. 214, слышала как они говорили про «патологию» 12 окт.» Рендалл, в свою очередь, сидел ночами за своим старым ноутбуком, изучая сайты социальных служб, форумы, читая сухие истории других подростков. Это знание было его броней. Страшной, но необходимой. Всё это требовало титанического самоконтроля от обоих. Их редкие встречи у забора были краткими и деловыми, но даже в них проскальзывало что-то новое. Как-то раз Рен, передавая очередную записку, их пальцы соприкоснулись на долю секунды дольше, чем нужно. Рендалл вздрогнул и отдернул руку, как от огня, но не со страхом, а с чем-то другим. Его уши под шапкой, которую он теперь носил почти постоянно (так легче было скрыть непослушные кроличьи уши), наверняка дернулись. Рен же просто сжал кулак, почувствовав, как по его спине пробежал разряд, и его собственный хвост под толстовкой натянулся, как струна. Эта натянутость, это подавленное напряжение стали их новой реальностью. Оно копилось — от украденных взглядов, от случайных прикосновений, от этого странного, всепоглощающего чувства солидарности и чего-то гораздо более глубокого, о чем пока боялись думать. Для Рендалла напряжение становилось невыносимым. Его мир, и без того тесный, сжался до размеров его комнаты и мыслей, в которых постоянно крутился рыжий лис с колючим взглядом и неожиданно мягкими руками. Справиться с этим помогала только одна, старая отдушина — книги. Но теперь и они его предавали. В глубине его шкафа, за стопками учебников по физике и альбомами с чертежами, лежала книга. Не его обычная литература. Это был потрепанный роман в мягкой обложке, купленный много лет назад на распродаже по ошибке (он думал, что это фэнтези). Книга для взрослых. Со сложными отношениями, драмами и… откровенными сценами. Раньше он читал их с любопытством антрополога, изучающего чуждую культуру. Теперь же эти страницы оживали в его воображении с пугающей, обжигающей конкретностью. Особенно одна сцена. Описание было не грубым, а скорее чувственным, полным деталей — прикосновений, вздохов, шепота. И пока он читал, буквы расплывались, и на месте героев вставали… они. Он и Рен. Его собственные руки (те самые, что он всегда прятал) вдруг ощущали не бумагу, а грубоватую кожу, шрамы на костяшках. Он чувствовал, как его воображаемые висячие уши касаются чьих-то рыжих, острых, как он представлял Рену где-то в глубине души, еще до того, как узнал правду. Это было одновременно стыдно, страшно и невероятно возбуждающе. В одну из таких ночей, когда в доме воцарилась гнетущая тишина, а напряжение внутри достигло пика, он не выдержал. Он достал книгу. Его сердце колотилось, будто хотело выпрыгнуть из груди. Он нашел закладку. И начал читать. Сначала просто глазами. Потом — всем телом. Рука, будто сама по себе, потянулась вниз, под одеяло, к тесным от волнения штанам. Он закусил губу, чтобы не издать звук, и закрыл глаза, позволив воображению взять верх. Это было не просто чтение. Это было проживание. Каждое описание касания, каждое слово шепота он примерял на себя и на того, чей образ теперь жил в нем постоянно — угловатого, колючего, с проколотой губой и взглядом, который мог быть ледяным, а мог... таким, каким он иногда бывал в последнее время. Он был близок. Очень близок. Волны нарастающего удовольствия сжимали низ живота, дыхание стало прерывистым, а всё тело напряглось, как лук. Еще секунда, еще мгновение... Тык. Звук был тихим, но в ночной тишине прозвучал как выстрел. Камешек ударился в стекло. Рендалл замер. Его сознание, унесенное в параллельную вселенную, с треском вернулось в тело. В жаркое, возбужденное, предательски дрожащее тело. Он лежал с открытыми глазами, не в силах пошевелиться, пока волна отчаяния и дикого разочарования не накрыла его с головой. Нет. Нет, нет, НЕТ. Не сейчас. Тык. Еще один камешек. Рен. Это мог быть только он. Страх — не перед Реном, а перед тем, что его застанут в таком состоянии, — заставил его двигаться. Он судорожно вытер руку об простыню, натянул пижамные штаны (они были влажными и липкими, о боже) и, едва переводя дыхание, подкатился к окну. Каждый мускул дрожал, включая те, что были глубоко внутри, все еще сведенные спазмом неслучившегося. Он чувствовал себя унизительно протекшим, растрепанным и до смерти злым. Злым на Рена, на себя, на весь мир. Он отдернул занавеску. Внизу, в лунном свете, стоял тот самый рыжий комочек. Рен, засунув руки в карманы, смотрел вверх. Рендалл распахнул окно, не до конца, и высунулся. Его лицо пылало жаром, волосы были всклокочены, а глаза за очками блестели от ярости и невысказанной фрустрации. — Уходи! — прошипел он, отчаянно махнув рукой. Его голос сорвался на хрип. — Не сегодня! Не могу! Непредвиденные... обстоятельства! Он был так зол, что даже не испугался, что его услышат. Он стоял, дрожа всем телом — ноги подкашивались, руки тряслись, — и смотрел на Рена сверху вниз, сердито, почти ненавидяще. Внутри всё клокотало: от прерванного наслаждения, от стыда, от невозможности объяснить. Рен внизу замер. Даже с такого расстояния Рендалл видел, как его поза изменилась — из ожидающей стала настороженной. Рен, должно быть, увидел его растрепанный вид, пылающие щеки, отчаянные движения. Он не видел главного, но, казалось, почувствовал накал этой тихой истерики. — Что случилось? — донесся снизу негромкий, но резкий вопрос. — Ничего! Просто уходи! Пожалуйста! — Рендалл снова махнул рукой и, не в силах больше это выдерживать, захлопнул окно. Он прислонился к холодному стеклу лбом, чувствуя, как по его щекам катятся слезы — от злости, от унижения, от всего. Его тело все еще било мелкой дрожью, низ живота ныл тупой, неудовлетворенной болью. Он ненавидел этот момент. Ненавидел свою слабость. Ненавидел то, как его тело предало его и выставило таким уязвимым. Внизу воцарилась тишина. Рен не кидал больше камней. Рендалл простоял так, может, минуту, пока дрожь не начала понемногу стихать, сменяясь ледяным стыдом. Он украдкой выглянул в окно. Двор был пуст. Рен ушел. Он медленно сполз по стене на пол, обхватив голову руками. Книга лежала рядом на кровати, раскрытая на роковой странице. Он с отвращением отшвырнул ее подальше. Теперь даже эта отдушина была отравлена. Он не знал, как смотреть Рену в глаза завтра. Как объяснить это безумное «непредвиденное обстоятельство». Но больше всего его пугало другое — та ясность, с которой его воображение подменило героев книги. Это было уже не просто любопытство или напряжение. Это было желание. Конкретное, физическое, пугающее своей силой. А внизу, в тени соседского гаража, Рен не ушел. Он прислонился к стене и, вытащив сигарету, так и не закурил её, а просто мусолил в пальцах. Его лисьи уши под капюшоном были напряжены, улавливая каждый шорох из окна на втором этаже. Он видел. Видел это странное, дикое отчаяние на лице Рендалла. Это был не просто испуг. Это было что-то... личное. Острое. И Рен, со своим обычно прямолинейным мышлением, вдруг с ужасающей ясностью понял, в чем могло быть дело. Он не был наивным. Он сам снимал напряжение в темноте своей комнаты, представляя... ну, в последнее время представляя довольно конкретные вещи. Мысль о том, что Рендалл мог заниматься тем же, и что его появление это прервало, вызвала в Рене вихрь противоречивых чувств: дикую ревность (к кому? к книге?), жгучее любопытство и... странное, глупое удовлетворение. Но больше всего — понимание. Понимание этой всепоглощающей, неловкой, физической стороны того, что между ними росло. Он бросил некуреную сигарету и растер её каблуком. Он не знал, что делать с этим знанием. Но он знал, что завтра ему придется быть особенно осторожным. И, возможно, впервые в жизни, ему придется иметь дело не с грубой силой или злостью, а с чем-то хрупким, стыдливым и невероятно сложным. Он посмотрел на темное окно еще раз, развернулся и тихо ушел, оставляя за собой ночь, полную невысказанных слов и прерванных желаний. Их путь становился все более запутанным. Но отступать было некуда.