Порох и пыль

Утро было адом. Рендалл просыпался от каждого шороха, его тело помнило вчерашний позор с унизительной четкостью. Он принял ледяной душ, надеясь смыть с себя и остатки липкого ощущения, и жгучий стыд. Одеваясь, он с отчаянием подумал, что теперь у него есть еще один секрет, который нужно скрывать от Рена. А это казалось невозможным. В школе он старался быть невидимкой, но его предательски навостренные чувства тут же выдали Рена. Тот стоял у своего поста у стены, но не курил, а смотрел прямо на вход, будто ждал кого-то. Их взгляды встретились. Рендалл тут же опустил глаза, чувствуя, как по его шее разливается краска. Он прошел мимо, ускорив шаг, и услышал за спиной негромкое: «Эй». Не оборачиваясь, он рванул в сторону библиотеки, сердце колотясь где-то в горле. Весь день прошёл в мучительном ожидании и избегании. Он прятался в самых дальних уголках, пропустил обед, только чтобы не столкнуться с ним в коридоре. И всё равно чувствовал на себе его взгляд — не агрессивный, а тяжёлый, изучающий. После последнего урока Рендалл попытался улизнуть через черный ход, но Рен уже ждал его там, прислонившись к стене. Он перегородил узкий проход. — Нам нужно поговорить, — сказал Рен тихо, но так, что спорить было бесполезно. — Я… я занят, — пробормотал Рендалл, пытаясь протиснуться мимо. — Вижу, что занят. С самого утра от меня бегаешь как от чумы. — Рен не двигался. — Вчера что-то случилось. Не с дядей-тетей. С тобой. Рендалл почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сжал ремень рюкзака так, что костяшки побелели. — Ничего не случилось. Просто… плохо себя чувствовал. — Врешь, — отрезал Рен. Его голос не был злым. Он был… усталым. — Ты когда врешь, левое ухо у тегда чуть-чуть дергается. Даже под шапкой видно. Рендалл инстинктивно потянулся к голове, потом, осознав, что выдал себя, опустил руку. Он стоял, опустив голову, чувствуя себя загнанным в угол. — Отстань, Рен, пожалуйста. Это… это не твое дело. — С прошлой недели всё, что с тобой происходит — мое дело, — упрямо сказал Рен. Он шагнул ближе, и Рендалл отпрянул к стене. — Я не буду давить. Но не заставляй меня гадать. Гадать я не умею. У меня получается только ломать. Они стояли так, в узком проходе, в полумраке. Рендалл видел только грубые швы на черной толстовке Рена и его сжатые кулаки. И вдруг всё накопившееся — страх, стыд, злость, невыносимое напряжение — вырвалось наружу. — Я читал книгу! — выпалил он, сам испугавшись своей резкости. — Взрослую книгу. И… и я… — голос его сорвался, но он заставил себя договорить, глядя куда-то в сторону от Рена. — Я представлял нас. На их месте. А ты пришел. И все испортил. И теперь мне стыдно. Доволен? Он выдохнул, и мир не рухнул. Но стало тихо. Ужасно тихо. Он боялся поднять глаза. Рен не двигался. Потом он тихо, очень тихо выдохнул: «Ох… чёрт». — Да, — прошептал Рендалл, чувствуя, как слезы снова подступают. — Вот именно. Чёрт. Так что теперь ты знаешь. Я… я извращенец. Или что-то в этом роде. Раздался короткий, сдавленный звук. Рендалл поднял глаза и увидел, что Рен… улыбается. Не насмешливо. А так, будто только что понял что-то огромное и непреложное. — Идиот, — сказал Рен, и в его голосе прозвучало облегчение. — Я… я тоже. Думаю. О тебе. Часто. Особенно последнее время. Теперь они оба смотрели друг на друга, и неловкость достигла таких космических масштабов, что стала почти комичной. Рендалл чувствовал, как его лицо горит, а где-то глубоко внутри, под слоем стыда, пробивается крошечный, теплый росток чего-то другого. Не стыда. А… разделенности. — О, — был всё, что он смог выдавить из себя. Рен почесал затылок, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Так что… «непредвиденные обстоятельства»… это… — он сделал неопределенный жест рукой. — Да, — кивнул Рендалл, снова глядя в пол. — Помешал, значит. Рендалл молча кивнул. Рен вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, смешанное с тем же самым пониманием. — Извини. Не знал. Эти два слова, сказанные так просто, растворили последние остатки ярости в Рендалле. Он чувствовал себя глупо, уязвимо, но уже не одиноко. — Ничего, — пробормотал он. — Я… я, наверное, сам виноват. Надо было… не в такое время. Они снова замолчали. Тишина была уже не гнетущей, а какой-то новой, наэлектризованной. — Значит… — начал Рен, осторожно, как будто нащупывая почву. — Значит, тебе… нравится? То, как ты это… представлял? Рендалл готов был провалиться сквозь землю. Но он снова кивнул. Еле заметно. — А тебе? — выдохнул он, тут же пожалев об этом. Рен покраснел. По-настоящему. Рендалл никогда не видел, чтобы он краснел. Это было сюрреалистично. — Да, — хрипло сказал Рен. — Нравится. Очень. Они стояли, и между ними висела эта новая, оголенная правда. Она была страшной. И невероятно волнующей. — Ладно, — наконец сказал Рен, откашлявшись. — Это… это мы тоже как-нибудь обсудим. Позже. Когда… когда разберемся с более важными делами. — Согласен, — быстро сказал Рендалл, чувствуя, как на него накатывает смех — нервный, истерический, но все же смех. Рен потянулся к нему, как будто хотел прикоснуться, но остановился, сжал руку в кулак и опустил. — Сегодня вечером? У цеха? — спросил он деловым тоном, но голос все еще был с хрипотцой. — Нужно обсудить про социального работника. Я кое-что нашел. — Хорошо, — кивнул Рендалл. Рен шагнул в сторону, давая ему пройти. Рендалл прошел мимо, их плечи почти коснулись. И в этот раз он не вздрогнул. Он почувствовал исходящее от Рена тепло и тот странный, знакомый теперь запах — табака, пота и чего-то еще, сугубо его. Он шел домой, и его мысли были хаотичным вихрем. Стыд отступал, уступая место чему-то новому — смущению, да, но и облегчению. И дикому, пугающему любопытству. Они сказали это вслух. Признались в самом постыдном. И мир не кончился. Рен не отвернулся. Он… понял. Дома, в своей комнате, Рендалл снова взял в руки деревянного кролика. Но на этот раз его мысли были не о страхе или борьбе. Они были о грубых пальцах, которые вырезали эту фигурку. О том, как эти пальцы могли бы чувствовать… Он отложил кролика и снова взялся за книгу. Но теперь, открывая её, он уже не чувствовал того острого стыда. Было волнение. И странное предвкушение. Потому что теперь его фантазии были не одиноким побегом от реальности. Они были тайным мостиком к кому-то, кто, возможно, фантазировал о том же. А в это время Рен, идя к своему дому, снова позволил хвосту вырваться на свободу. Тот вилял за его спиной не просто так, а с каким-то торжествующим, почти наглым видом. Рен даже не пытался его остановить. Он просто шёл, и на его обычно хмуром лице играла невольная, глупая улыбка. Они продвинулись дальше, чем планировали. Гораздо дальше. И обратной дороги не было. Только вперёд — через неловкость, через страх, через все «непредвиденные обстоятельства», которые могла преподнести жизнь. И, возможно, сами они — друг другу.