Порох и пыль

Понимание, что они оба пойманы в одну и ту же ловушку желания, не упростило их жизнь. Наоборот. Теперь каждый взгляд, каждое случайное прикосновение в школьной толпе, каждый неловкий момент наливался новым смыслом. Неловкость не ушла, она стала глубже, острее, как будто они ходили по тонкому льду, который в любой момент мог треснуть и обнажить бурлящую под ним воду. Рен, всегда полагавшийся на грубую прямоту, теперь был в тупике. Как подойти к этому? Что сказать? «Эй, я тоже дрочу, думая о тебе, давай как-нибудь…»? Нет, это был полный провал. Поэтому он молчал, и от этого молчания внутри всё клокотало еще сильнее. Его способность концентрироваться, и без того невысокая, упала ниже плинтуса. Он ловил себя на том, что на уроке математики вместо уравнений рассматривает профиль Рендалла за три парты, как солнечный свет играет на его фиолетово-черных волосах и на оправе очков. А потом фантазия дорисовывала, как эти волосы на ощупь… Мягкие? Или жесткие? И он снова чувствовал знакомое, смущающее тепло внизу живота и яростно давил его локтем, сидя за партой. Он стал чаще исчезать в туалетах не покурить, а просто чтобы перевести дух, успокоить дикое биение сердца. Однажды он застал там Джейка, который, увидев его бледное, напряженное лицо, усмехнулся: — Что, Рен, опять по шарах? Или наконец подсел на что-то серьезное? Рен только мрачно посмотрел на него, и тот поспешно ретировался. Он не «подсел». Он просто медленно сходил с ума. И это было хуже любой химической зависимости, потому что от этого не было отрыва. Рендалл, со своей стороны, превратил свое смущение в своего рода науку. Он изучал Рена украдкой, как сложный, но увлекательный текст. Он заметил, как тот, нервничая, начинает теребить прокол в губе кончиком языка. Как его глаза сужаются, когда он о чем-то интенсивно думает. Как его плечи, обычно поднятые в защитной позе, опускаются и расслабляются, когда он думает, что на него никто не смотрит. Рендалл зарисовывал эти моменты в своем скетчбуке, но теперь это были не просто портреты. Это были исследования. Попытки понять эту сложную, противоречивую вселенную по имени Рен. И каждый такой набросок заканчивался тем, что карандаш начинал выводить линии не тела, а воображаемых прикосновений, и Рендаллу приходилось резко закрывать альбом, чувствуя, как по щекам разливается жар. Они продолжали встречаться у заброшенного цеха, но разговоры о социальных работниках и юридических тонкостях стали короче, прерываясь долгими, тягостными паузами. Они сидели рядом на холодной бетонной трубе, и пространство между ними в полметра ощущалось как пропасть, которую страшно, но невероятно хочется преодолеть. Как-то раз Рен, от отчаяния, решил действовать по-своему — через действие. Когда Рендалл, объясняя что-то про правовые нормы, жестикулировал, и его рука с длинным рукавом оказалась близко, Рен неожиданно накрыл ее своей. Нежно. Но крепко. Рендалл замер на полуслове. Его рука под тонкой тканью свитера была теплой и… дрожала. Он не отдернул ее. Он просто смотрел на крупную, шершавую руку Рена, лежащую поверх его собственной, на сбитые костяшки пальцев. — Твои руки… — пробормотал Рен, его голос звучал непривычно тихо. — Они всегда в свитере. Даже здесь. — Привычка, — выдохнул Рендалл. — Мне… интересно, — признался Рен, не поднимая глаз. Он осторожно, давая тому время убрать руку, начал закатывать рукав. Ткань поддавалась. Сначала показалось запястье, тонкое, с выступающими косточками. Потом предплечье. Россыпь веснушек, золотых на бледной коже, как и в прошлый раз. Никаких меток, никаких шрамов. Только эта бесконечная, прекрасная карта. Рен провел большим пальцем по внутренней стороне предплечья, по холмику крошечных точек. Рендалл вздрогнул, но не отстранился. Наоборот, его пальцы под рукой Рена расслабились. — Они… просто веснушки, — прошептал он. — Не «просто», — возразил Рен. Его палец медленно двигался вверх, к локтю, исследуя узоры. — Они… часть тебя. Самая красивая. Он поднял глаза и встретился взглядом с Рендаллом. Тот смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались страх, недоверие и какая-то жажда. Его губы были чуть приоткрыты, и Рен видел, как блестят брекеты. Рен не думал. Он действовал на чистом инстинкте. Он наклонился. Медленно, давая тому шанс отпрянуть. Рендалл не отпрянул. Он замер, и его дыхание стало частым, прерывистым. Расстояние между их лицами сокращалось. Рен чувствовал исходящее от Рендалла тепло, запах дешевого мыла и бумаги. Он уже почти ощущал его дыхание на своих губах… И в этот момент снаружи, со стороны дороги, раздался резкий звук — лай собаки и крик соседского ребенка. Звук был обычным, но в их напряженном пузыре он прозвучал как взрыв. Рендалл резко дернулся, как будто ошпаренный, и отпрянул. Его рука выскользнула из-под руки Рена, и он потянул рукав обратно, снова пряча кожу. — Извини, я… мне пора, — пробормотал он, вскакивая. — Тетя ждет. Он даже не взглянул на Рена, схватил рюкзак и почти побежал прочь, оставляя Рена сидеть на трубе с протянутой, пустой рукой и ледяным комом разочарования в груди. Рен сидел так долго, пока солнце не начало садиться, окрашивая кирпичи в кроваво-красный цвет. Он чувствовал себя идиотом. Опять напорол. Испугал. Разрушил хрупкое, что строилось неделями. Он с силой пнул ржавую банку, и та с грохотом улетела в реку. Он пришел домой, в свою комнату, и рухнул на кровать, уставившись в потолок. Его хвост, выпущенный на волю, лежал неподвижно, как плеть. Уши были прижаты. В голове крутилась одна мысль: «Все испортил». А Рендалл, добежав до дома и запершись в своей комнате, стоял, прислонившись к двери, и дрожал. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь от чего-то иного. От почти случившегося. От прикосновения, которое обожгло его кожу даже через одежду. От взгляда Рена, полного такого незнакомого, такого жгучего желания. Он медленно поднял руку, ту, которую касался Рен, и прижал ее к своему лицу, к горящей щеке. Он чувствовал, как по его спине, под футболкой, его маленький кроличий хвостик-помпон судорожно подрагивает. Он не испугался Рена. Он испугался себя. Испугался силы собственной ответной реакции. Испугался того, как сильно ему хотелось, чтобы тот поцелуй состоялся. Они оба лежали в своих комнатах, разделенные километрами городских улиц, но связанные одним и тем же чувством — мучительным, сладким, пугающим влечением, которое уже невозможно было отрицать или прятать. Лед тронулся. И теперь они оба боялись, что следующее движение может привести либо к долгожданному теплу, либо к полному, окончательному провалу. На следующий день в школе они избегали друг друга с новой, почти болезненной интенсивностью. Но когда их взгляды все-таки встречались — а они встречались, вопреки всему, — в них уже не было неловкости незнания. Было понимание. И вопрос. Немой, висящий в воздухе вопрос: «Что теперь?» Пока ответа не было.