Порох и пыль

Теперь напряжение между ними приобрело новое качество. Оно было густым, почти осязаемым, как летний воздух перед грозой. Рен больше не видел в Рендалле просто хрупкого ботаника, которого нужно защищать. Он видел его. С его неуклюжестью, которая теперь казалась не раздражающей, а какой-то трогательной. С его веснушками, которые он теперь рассматривал как карту созвездий, по которой хотел пройти пальцами. С его тихим голосом и внезапными вспышками упрямства, от которых у Рена сводило живот. Это осознание било по нему, как физический удар, в самые неподходящие моменты. На уроке английского он смотрел, как Рендалл, увлекшись, жевал кончик ручки, и его взгляд застрял на движениях его губ, на блеске брекетов. Рендалл заметил этот взгляд, смутился и выронил ручку. Рен тут же отвернулся, чувствуя, как по его шее разливается жар, а под толстовкой хвост судорожно дернулся, ударив по спинке стула. Он сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки. Бесполезно. Ночью контроль окончательно отказывал. Рен лежал в темноте, и его мысли, которые раньше были хаотичным водоворотом злости и скуки, теперь имели один, четкий фокус. Он вспоминал дрожащие пальцы, теребящие манжету. Глубокий взгляд карих глаз с золотыми кольцами, когда тот был серьезен. А потом воображение, это предательское, неуправляемое воображение, рисовало картины, от которых у него перехватывало дыхание. Оно подставляло образ Рендалла — его бледную кожу с россыпью веснушек, его неуклюжие движения — в те сценарии, о которых Рен никогда ни с кем не говорил, но которые очень хорошо знал сам. Он закусил губу, чтобы не застонать, когда рука скользнула вниз, под одеяло. В темноте всё было проще, острее. Он представлял, как эти длинные, скрытые под свитером пальцы, которые так ловко держали карандаш, касались бы его. Как эти губы, которые он так часто видел сжатыми от страха, расслаблялись бы в поцелуе. Фантазии были яркими, настойчивыми, почти реальными. Когда волна удовольствия наконец накрыла его, он уткнулся лицом в подушку, заглушая хриплый выдох. Всё его тело дрожало, а в голове, вместо пустоты, которая обычно приходила после, оставался только один образ — застенчивая, смущенная улыбка за очками. Наутро он чувствовал себя опустошенным и виноватым. Это казалось вторжением. Но остановиться не мог. Эта потребность стала такой же сильной, как потребность дышать. А потом случилась физра. Проклятая, ненавистная физра. Они играли в бадминтон. Рендалл, конечно, был на этом предмете живым воплощением страдания. Он неуклюже бегал за воланом, его длинные ноги путались, а на лице была написана сосредоточенная решимость, смешанная с полной беспомощностью. Рен, стоя у сетки, просто наблюдал, стараясь сохранять каменное выражение лица. И вот Рендалл, пытаясь отбить сложный подач, не рассчитал движение. Он резко потянулся, его тело вытянулось в дугу, серая футболка (он теперь редко надевал свитер на физре) задралась, обнажив узкую полоску бледной кожи на животе и бедра. Всего на секунду. Но этой секунды хватило. Рен увидел плавный изгиб его талии, тень под ребрами, то, как тонкая ткань спортивных штанов обтянула его бедра. Это было не специально, даже не осознанно. Это была чистая, неловкая физиология. И для Рена это стало спусковым крючком. В его голове что-то щелкнуло. Кровь ударила в лицо, потом резко утекла куда-то вниз, оставив в ушах оглушительный звон. Он почувствовал, как его собственное тело отреагировало мгновенно и безошибочно — резким, неудобным, предательским возбуждением. Оно было таким сильным, что у него потемнело в глазах. — Рен, ты в порядке? — донесся до него голос учителя. Он не ответил. Он развернулся и, не глядя по сторонам, почти бегом направился к выходу из зала, в сторону раздевалок. Его движения были скованными, неловкими — он пытался прикрыть очевидную проблему согнутой рукой и мешковатыми шортами. Он слышал за спиной недоумевающие голоса, но его мозг отказывался их обрабатывать. Он влетел в пустую раздевалку, в дальний, самый темный угол, где были душевые. Откинул занавеску одной из кабинок и ввалился внутрю, прислонившись спиной к холодной кафельной плитке. Дыхание срывалось, сердце колотилось как бешеное. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать навязчивый образ, но он только ярче вспыхивал перед внутренним взором: выгнутая спина, задраная футболка, контур тела под тонкой тканью… «Черт, черт, черт», — мысленно выругался он, чувствуя, как стыд и дикое возбуждение борются внутри него. Это было невыносимо. Не здесь. Не сейчас. Но тело его не слушалось. Оно требовало разрядки с животной настойчивостью, подогретое неделями напряжения и ночными фантазиями. Он закусил губу до боли, пытаясь взять себя в руки. Потом сдался. Быстро, почти грубо, он расстегнул шорты. Его рука дрожала. Он сделал это стоя, в полутьме душевой, прислушиваясь к отдаленным звукам из спортзала, боясь, что кто-то войдет. Это было быстро, неистово, почти болезненно. Он думал о гибкости его тела, о том, как бы эти веснушки на животе могли чувствоваться под его пальцами, о том, каким бы был звук его голоса, не сдавленного страхом… Когда всё кончилось, он прислонился лбом к холодной стене, тяжело дыша. Отвращение к себе накатило тут же, волной. Но оно было слабее, чем раньше. Потому что теперь он знал — он не один в этом безумии. Рендалл тоже это чувствовал. Они оба были в одной ловушке. Он убрался, смыл следы, стараясь делать всё быстро и тихо. Когда он вышел из душевой, бледный, с мокрыми от воды волосами, он увидел в раздевалке Рендалла. Тот только что зашел, весь раскрасневшийся от игры, с мокрым от пота лбом. Он увидел Рена и замер. — Ты… куда пропал? — спросил Рендалл, запыхавшись. — Учительница спрашивала. — Заболело, — хрипло солгал Рен, не глядя на него. — Голова. — А… — Рендалл кивнул, но его взгляд был слишком внимательным. Он видел мокрые волосы, странную бледность, напряжение в плечах. И, возможно, что-то ещё понял. Его собственные щеки залились легким румянцем. Он опустил глаза. — Понял. Они стояли в пустой раздевалке, и воздух между ними снова загустел. Но на этот раз в нём не было неловкости от незнания. Было понимание. Тяжёлое, смущающее, но понимание. Они оба знали, что может происходить в тишине и одиночестве. И, возможно, догадывались, что стало спусковым крючком сегодня. — Ладно, — буркнул Рен, пробираясь к своему шкафчику. — Иди переодевайся. Он одевался, чувствуя на себе взгляд Рендалла, который делал то же самое на другом конце комнаты, стараясь быть как можно тише и незаметнее. Когда они вышли из школы вместе, но не рядом, а на расстоянии нескольких шагов, Рен наконец рискнул заговорить. — Насчёт вчерашнего… о книге. — Да? — голос Рендалла был тихим. — Я… я понял, — выдохнул Рен. — Что ты имел в виду. Понял по-настоящему. Он посмотрел на Рендалла. Тот шёл, уставившись в землю, но уши его под шапкой, как показалось Рену, чуть-чуть шевельнулись. — И? — прошептал Рендалл. — И ничего. Просто… понял. Они дошли до развилки. Перед тем как разойтись, Рендалл неожиданно обернулся. — Мне… тоже иногда сложно сосредоточиться на уроках, — сказал он быстро, и снова покраснел. — Особенно когда кто-то… слишком отвлекающе выглядит. И он убежал, оставив Рена стоять с открытым ртом, чувствуя, как по его собственному лицу разливается огонь, а в груди что-то дико и радостно трепещет. Они не касались друг друга. Они едва разговаривали. Но они вели самую откровенную беседу в своей жизни — без слов, одними взглядами, случайными жестами и этим новым, обжигающим пониманием. И это было страшнее и волнующее любой драки.