Ничья

Время сжалось, превратившись в бешеный, однообразный марафон, где каждый день был похож на предыдущий. Апрель сменился маем, а тот — уже почти заканчивался. Воздух стал тяжёлым от предэкзаменационного напряжения и сладковатого запаха цветущих деревьев, который в Хоукинсе всегда казался насмешкой над общей унылостью. Стив превратился в машину по зарабатыванию денег. Его комната, некогда образец подросткового беспорядка с намёком на стиль, теперь напоминала склад для распродажи. Он методично, без сантиментов, разбирал своё прошлое, упаковывая его в картонные коробки. Дорогие безделушки, подаренные равнодушными родителями на забытые дни рождения: электронные игры, которые он почти не открывал, новый проигрыватель, коллекция виниловых пластинок (он оставил лишь пару любимых), дизайнерские часы, которые жали. Всё это было отсортировано: что пойдёт на продажу через знакомых, что — в комиссионный магазин в соседнем городе, что можно просто выбросить. Он действовал с холодной, почти хирургической точностью. Это были не вещи, а балласт. Балласт, который нужно было сбросить, чтобы взлететь. Машина — его вишневый BMW — была самым крупным активом. Он выставил её на продажу, и покупатель нашёлся быстро: какой-то адвокат из Индианаполиса, искавший подержанную, но статусную машину для сына. Стив торговался жёстко, как его учил отец, и выжал из сделки почти максимально возможную сумму. Когда «Биммер» уехал с их подъездной дорожки в чужие руки, Стив почувствовал не грусть, а облегчение. Ещё один якорь отрезан. Работа в «Scoops Ahoy» из подработки превратилась в каторгу. Теперь он не только субботы-воскресенья, но и каждый день после школы, а в выходные — смена от открытия до закрытия. Его руки вечно пахли ванилью и моющим средством, под глазами залегли тёмные круги, но в его взгляде горел странный, неистовый огонь. Каждая заработанная и отложенная в конверт купюра была не просто деньгами. Это был километр дороги в Калифорнию. Это был день аренды квартиры у океана. Это была глоток свободы. Билли наблюдал за этой трансформацией молча, с чувством, в котором смешивались благоговение и вина. Он тоже взял подработку — грузчиком на складе, — но его заработки были мизерными по сравнению с тем, что выжимал из себя Стив. Он чувствовал себя обузой, паразитом, который съехал на чужую территорию и теперь высасывает из хозяина все соки. Он пытался помочь — готовил еду, убирался в доме, мыл «Камаро» до блеска, но это было каплей в море. Его ярость, всегда направленная вовне, теперь обратилась внутрь, разъедая его изнутри тихой, постоянной ненавистью к самому себе. И вот они сидели в школьной столовой в последний день перед началом финальных экзаменов. До выпускного оставалось полторы недели. Пузырь их реальности был вот-вот готов лопнуть. За их столиком было только двое. Остальная «банда» была занята своими последними зубрёжками. Стив, отодвинув нетронутую тарелку с едой, уставился куда-то в пространство, его пальцы бессознательно теребили край стола. — Интересно, — начал он задумчиво, — как бы красиво, с шиком, всем поднасрать на прощание. Билли, ковырявший вилкой в запеканке, поднял глаза. — Например? — Ну, — Стив усмехнулся, и в его улыбке появился тот самый, старый, дерзкий огонёк «короля Стива», но теперь он был отточен и направлен. — Взять, например, выхватить микрофон на выпускном, когда будут говорить всякие пафосные речи про будущее и дружбу. И сказать что-нибудь вроде: «Вы все — лицемерные идиоты. И только один Крисс, тот самый, которого вы все травили из-за нас, оказался прав. Мы — пидоры. И мы уезжаем. И да, мы трахаемся. Вот так». — Он сделал паузу, его глаза сверкнули. — И поцеловаться у всех на глазах. Прямо на сцене. А потом бросить микрофон и уйти. Идея была настолько вызывающей, настолько безумной и в то же время поэтичной в своей разрушительности, что Билли фыркнул, и тень улыбки тронула его губы. — Драматично, — пробормотал он. — Но слишком громко. Нас тут же скрутят. Или побьют. Или и то, и другое. — Ну да, — вздохнул Стив, но его глаза всё ещё горели. — Жаль. Было бы эпично. А у тебя есть идеи? Билли задумался. Его взгляд скользнул по столовой, по этим знакомым, ненавистным стенам. — Можно просто… не прийти, — сказал он. — В день выпускного. Просто исчезнуть. И пусть они гадают. Лучше, чем любое шоу. Тишина — она громче крика. — Тоже вариант, — согласился Стив. — Но как-то… не завершённо. Как будто мы сбежали, испугавшись. А мы не сбегаем. Мы уезжаем. По своей воле. Хочется как-то… поставить точку. Не восклицательный знак, не многоточие. А жирную, чёрную точку. Именно в этот момент к их столу подошла Макс. Она не садилась сразу, а стояла, переминаясь с ноги на ногу, её лицо было озабоченным. Она чувствовала неладное уже несколько недель. Видела, как Стив продаёт свои вещи. Видела его измождённое лицо после двойных смен. Чувствовала ту странную, сосредоточенную тишину, в которую они всё больше погружались вдвоём. Это было не просто подготовкой к экзаменам. Это было что-то большее. — Эй, — сказала она, наконец опускаясь на свободный стул. — Вы чего такие мрачные? Экзамены завтра, всё нормально будет. Стив и Билли переглянулись. Молчаливый разговор прошёл между ними за долю секунды. Сказать? Сейчас? Они так и не сказали никому о своих планах. Ни Робин, ни «малявкам», ни даже Нэнси и Джонатану. Это была их тайна. Их ковчег, который они строили в тишине, пока вокруг бушевали школьные шторма. Но Макс… Макс была особым случаем. Она была сестрой. И она была той, кто оставалась в эпицентре того ада, от которого они сбегали. Язык у Билли не поворачивался. Слова застревали в горле, как комки ваты. Как сказать ей, что он сбегает? Оставляет её одну в этом городе, с их отцом, с этими воспоминаниями? Это чувствовалось как предательство. Даже несмотря на то, что он оставил ей номера, даже несмотря на её храбрость. Он был её старшим братом. Пусть плохим, пусть ужасным, но братом. И он уезжал. Стив видел эту борьбу на его лице. Он уважал её. Он не вмешивался, не пытался говорить за Билли. Это должен был быть его выбор. Его слова. Это было важно для них обоих — чтобы Билли сам принял это решение и сам озвучил его. Макс смотрела на них, и её беспокойство росло. — Ребята, серьёзно, что происходит? Вы… вы как будто прощаетесь уже. Не со мной, а… со всем. Билли опустил взгляд в свою тарелку. Его челюсть напряглась. Он открыл рот, попытался что-то сказать, но снова лишь хриплый выдох вырвался наружу. Он не смог. Его молчание было красноречивее любых слов. Макс посмотрела на него, потом на Стива, который сидел, стиснув зубы, явно переживая за него, но не помогая. Она всё поняла. Не детали, но суть. Её лицо побледнело, губы сжались. — Ладно, — сказала она тихо, вставая. Её голос дрогнул. — Видимо, я тут лишняя. — Макс… — начал Билли, но было уже поздно. Она резко развернулась и почти побежала прочь, её рыжие волосы мелькнули в толпе. Тяжёлое молчание опустилось на стол. Билли сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Чёрт, — выдохнул он с ненавистью к себе. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Ничего, — тихо сказал Стив. — У тебя ещё будет шанс. Надо выбрать правильный момент. Он замолчал, обдумывая что-то. Потом его лицо осветилось новой идеей. — Слушай, а как насчёт этого? — Он придвинулся ближе, понизив голос. — Мы складываем все наши вещи в твою «Камаро» с утра. Всё, что нам нужно. Прямо багажник и заднее сиденье забиваем. Идём на выпускной. Проходим всю эту церемонию, получаем свои бумажки, улыбаемся, как идиоты. А потом… мы просим всех наших — Робин, Нэнси, Джонатана, малявок, Макс — подойти с нами на парковку. Под каким-нибудь предлогом. Мол, хотим сфотографироваться на память у машины. Или просто поговорить. Он сделал паузу, его глаза горели. — И там, на парковке, мы им всё и скажем. Не на сцене, не при всех. Только своим. Сорвём этот чёртов лейкопластырь разом. Скажем, что уезжаем. В Калифорнию. Сразу после выпускного. Попрощаемся. И… уедем. Прямо с парковки. Не будем возвращаться домой. Не будем давать им времени на уговоры, на слёзы, на вопросы. Просто… разворот, и в путь. Чистый, резкий разрыв. Как по живому, но быстро. Чтобы не мучиться. Билли слушал, и постепенно его собственное внутреннее смятение начало укладываться в этот чёткий, почти кинематографичный план. Это было не трусливое бегство в ночи. Это было осознанное, подготовленное прощание. Без пафоса, но с достоинством. Они дадут шанс тем, кто им действительно дорог, попрощаться. Но не дадут этому прощанию затянуться, превратиться в тяжёлую, болезненную процедуру. — Сорвём лейкопластырь, — повторил Билли, пробуя фразу на вкус. Ему нравилось. Это было про них. Они не были нежными. Они были резкими, болезненными, но эффективными. — Разом. Чтобы не мучиться. — Именно, — кивнул Стив. — И Макс… у неё будет шанс. Ты сможешь сказать ей всё. Не в столовой, не на бегу. А там, глядя ей в глаза. Сказать, что не бросаешь её. Что это — бегство не от неё, а для них. Для нас. И что ты будешь звонить. Что дверь всегда открыта для неё, если она захочет… когда-нибудь. Билли закрыл глаза. Он представил эту сцену: тёмная парковка, свет фонарей, их лица — шокированные, грустные, возможно, злые. И он, наконец-то находящий слова. Не извинения, а объяснения. И потом — поворот ключа, рёв двигателя «Камаро», и они исчезают в ночи, оставляя за собой только следы шин и пустоту, которую каждый должен будет заполнить сам. Это было правильно. Это было по-ихнему. — Ладно, — сказал Билли, открывая глаза. В них появилась твёрдая решимость. — Делаем так. Говорим только своим. На парковке. И уезжаем. Стив протянул ему руку под стол. Не для рукопожатия. Чтобы их пальцы сплелись. — Последняя неделя, — сказал он. — Последний рывок. Потом… Калифорния. Их пальцы сжались. Это было не просто соглашение. Это была клятва. Клятва двух людей, которые прошли через ад ненависти, страсти, боли и страха, и теперь вместе прокладывали себе дорогу к свободе. Дорогу, которая начиналась здесь, в этой унылой школьной столовой, и вела прямиком к солёному ветру Тихого океана. И ничто — ни экзамены, ни сплетни, ни даже собственный страх — не могло их остановить. Выпускной был сном наяву. Нет, скорее, плохо сыгранным спектаклем, где они оба были актёрами, забывшими текст и ждущими не дождущимися финального занавеса. Яркий, но безжизненный свет прожекторов на школьном поле резал глаза. На трибунах сидели разряженные родители, их лица расплывались в единое море ожидаемых улыбок и слёз умиления. На сцене кто-то говорил. Может, директор, может, староста. Слова о «будущем», «дружбе на всю жизнь», «ярких перспективах» и «двери, которая всегда открыта» стекали с них, как вода со стекла, не оставляя ни следа. Гул голосов, запах травы и дешёвых духов, скрипящие складные стулья — всё это сливалось в один фоновый шум. Стив сидел в ряду со своими одноклассниками в чёрной мантии и дурацкой квадратной шапочке, и его мысли были далеко-далеко. Он не слушал речи. Он считал секунды. Считал удары собственного сердца, которые отдавались в висках тяжёлым, болезненным гулом. Он смотрел через несколько рядов на затылок Билли. Тот сидел ссутулившись, его плечи были неестественно напряжёнными даже под мантией. Стив знал, что он чувствует то же самое: сжимающую грудь тиски, от которых не вздохнуть полной грудью. Время вело себя как предатель. Оно тянулось мучительно медленно, как густой, липкий мёд, когда на сцену выходил очередной говорящий. Каждое слово, каждое пафосное пожелание казалось вечностью. Но в то же время оно летело с головокружительной, пугающей скоростью, быстрее взмаха крыльев колибри. Каждая пройденная минута приближала их к моменту разрыва. К тому, что должно было случиться на парковке. И Стив ловил себя на мысли, что хочет и замедлить, и ускорить этот процесс одновременно. Остановить время здесь, в этой безопасной, пусть и лицемерной, церемонии. И в то же время — рвануть вперёд, пережить боль прощания одним рывком и оказаться в дороге, где будет только они, шум двигателя и открытая дорога. Наконец, последние слова были сказаны. Наступила кульминация, ради которой все терпели: директор объявил о вручении аттестатов. Их имена вызывали по алфавиту. «Харгроув Уильям». Билли поднялся, его движения были скованными, он прошёл через сцену, взял футляр, не глядя вручающему, кивнул и спустился вниз. «Харрингтон Стивен». Стив сделал то же самое. Кусок картона в его руках ничего не весил и ничего не значил. Это был билет в никуда. Их билет был в кармане его джинсов — связка ключей от «Камаро», нагруженной их скудным скарбом. Потом был кульминационный, идиотски-символичный момент — подбрасывание шапочек. Толпа взревела, чёрные квадраты взмыли в залитое прожекторами небо, как стая неуклюжих птиц. Стив машинально подбросил свою, поймал, смял в руке. Всё. Церемония окончена. Они сбросили мантии, скомкали их, оставив валяться на стульях, как шкуры сброшенной старой кожи. И пошли. Не к родителям, не к столам с пуншем. Они шли сквозь толпу ликующих, обнимающихся, плачущих от счастья выпускников. Их движение было целенаправленным, почти бегством. Школьная парковка была залита ярким светом уличных фонарей и фар машин, разъезжавших после церемонии. И в этом море света, у знакомого тёмно-синего «Камаро», уже ждала их. Вся их, такая странно сложившаяся, семья. Робин стояла, скрестив руки, её лицо было озабоченным. Нэнси и Джонатан — рядом, Джонатан что-то тихо говорил Нэнси. Майк, Лукас, Уилл и Дастин толпились чуть поодаль, их праздничные настроения явно были омрачены тревогой, которую они чувствовали, но не понимали. И Макс. Макс стояла впереди всех, её руки были засунуты в карманы пиджака, но её поза выдавала готовность к бою. Она знала. Чувствовала кошмар. Когда Стив и Билли подошли, наступила тяжёлая пауза. Шум с поля доносился сюда приглушённо, создавая жутковатый контраст с напряжённой тишиной вокруг машины. — Ребята, что случилось? — первой нарушила молчание Нэнси. Её голос был полон искреннего беспокойства. — Почему вы так… странно себя вели? И зачем просили всех здесь собраться? Стив посмотрел на Билли. Потом его взгляд перешёл на Макс. Он едва заметно кивнул. Твоя очередь. Скажи ей. Билли сглотнул. Его лицо было бледным в свете фонарей. — Макс, — его голос прозвучал хрипло, непривычно тихо. — Пошли. Отойдём на минутку. Макс вздрогнула, как от удара. Она посмотрела на Билли, потом на Стива, и её глаза наполнились паникой. Но она кивнула и пошла за ним, отходя к краю парковки, под сень дуба. Недалеко, но достаточно, чтобы их не было слышно. Стив проследил за ними взглядом, убедившись, что они не уйдут слишком далеко, что Билли будет в поле его зрения. Потом он обернулся к остальным. Шесть пар глаз уставились на него. Робин, Нэнси, Джонатан, и четверо «малявок». Он смотрел на их лица, и ему казалось, что его собственное лицо — это открытая книга, в которой написана вся правда. Страх, решимость, безумная надежда и неподдельная, разрывающая грудь боль. — Эм… вообщем… — начал он, и его голос дрогнул. Он откашлялся, пытаясь взять себя в руки. — Мы… мы сейчас с Билли уезжаем. Прям сейчас. В Калифорнию. Навсегда. Тишина, которая последовала за этими словами, была оглушительной. Она вобрала в себя все звуки мира и раздавила их. Лица перед ним застыли в немом шоке. Дастин моргнул, как будто пытаясь переварить услышанное. Майк нахмурился. Лукас и Уилл переглянулись. Робин просто уставилась на него, её рот был приоткрыт. И этот шок был разорван отчаянным, пронзительным криком, донёсшимся из-под дуба. — НЕТ! Все, включая Стива, резко обернулись. Макс вцепилась в Билли, её руки обхватили его шею, а её тело повисло на нём, как на спасательном круге. Она рыдала, её слова были обрывистыми, полными ужаса. — Билли, нет! Пожалуйста, не уезжай! Не оставляй меня! Ты не можешь! Билли стоял, окаменевший, его руки висели по бокам, а потом медленно обняли её, но в этом жесте была не столько нежность, сколько попытка удержать её от падения. Его лицо было обращено к ним, и на нём читалась такая же агония. Стив обернулся обратно к группе. Шок сменился бурей. Все обернулись на него, и теперь их взгляды требовали объяснений, подтверждения, отмены этого безумного заявления. — Ты… ты не шутишь? — тихо спросила Робин, и в её голосе прозвучала мольба. «Скажи, что шутишь». — Нет, — выдохнул Стив. Его ноги вдруг стали ватными, они дрожали так, что он боялся упасть. — Я не шутил никогда так серьёзно. Посыпались вопросы, но они сливались в один гулкий гомон: — Почему?! — Калифорния? Это на другом конце света! — Когда вы решили?! — Вы с ума сошли?! Стив поднял руку, пытаясь успокоить этот шквал. — Мы просто не можем, — его голос сорвался, стал хриплым. — Жить в этом городе. В этом… аду. В этих стенах. Нас… наше место не здесь. Нам не дышать здесь. Не жить. Он смотрел на них — на Робин, свою лучшую подругу, с которой прошёл через русский бункер и наркотическое отравление. На Нэнси и Джонатана, которые стали чем-то вроде старших брата и сестры, хотя и были младше. На этих детей, которых он когда-то считал помехой, а теперь… теперь они были частью его мира. Самыми светлыми и честными его частями. — Мне очень, очень жаль, — его голос окончательно сломался, и по щекам сами собой, против его воли, потекли горячие, солёные слёзы. Он даже не почувствовал, как они начались. — Что я вынужден… оставить вас. В этом аду. Но я… я не справлюсь, если останусь здесь. Я сломаюсь. Мы сломаемся. Он плакал открыто, не пытаясь скрыть слёзы. Они катились по его лицу и падали на асфальт. Он видел, как их боль отражается на лицах других. Робин закрыла рот рукой, её глаза наполнились слезами. Нэнси смотрела на него с бесконечной печалью. Дастин стоял, поджав губы, но его подбородок дёргался, и слёзы уже текли по его щекам. Майк отвернулся, но его плечи были напряжены. Лукас и Уилл смотрели в пол. В это время, под дубом, разворачивалась своя драма. Макс, вцепившись в Билли, рыдала. — Билли, что случилось? Скажи, что это шутка! Скажи, что ты шутишь! — Мы уезжаем, Макс, — тихо сказал Билли, его голос был чужим. — Со Стивом. В Калифорнию. Навсегда. — Нет! — она закричала, ударяя его кулачками в грудь. — Ты не можешь! Ты мой брат! Я не справлюсь одна! А если… если он переключится на меня? Если он… Билли крепко обнял её, прижал к себе, заглушая её рыдания своим телом. — С тобой всё будет хорошо, — шептал он, его губы касались её волос. — Шериф следит за ним. У тебя есть друзья. Хорошие друзья. У двоих из них, — он кивнул в сторону Нэнси и Джонатана, — есть стволы. И одна, — его взгляд скользнул в сторону, будто он видел кого-то незримого, — управляет телекинезом. Они тебя не дадут в обиду. Никто. Но его слова не могли утешить. Макс просто плакала, её тело сотрясалось от рыданий, её пальцы впивались в ткань его рубашки, как будто она могла физически удержать его здесь. На парковке тем временем Стиву подошла Робин. Она не сказала ни слова. Просто обняла его, крепко, по-дружески, зарываясь лицом в его плечо. Потом к ним присоединилась Нэнси, обняв его с другой стороны. Джонатан положил ему тяжёлую, тёплую руку на плечо, сжимая его в безмолвной поддержке. Стив вытер лицо рукавом и, отстранившись, подошёл к Дастину. Тот смотрел на него снизу вверх, его лицо было искажено от попытки сдержать рыдания. — Извини, что так, — прошептал Стив. — Ты стал… моим лучшим другом. Честно. Это было последней каплей. Дастин не выдержал. Он бросился на Стива, обхватив его за талию, и зарыдал, громко, по-детски. — Пиши мне! — всхлипывал он в его рубашку. — И звони! Каждый день! — Обязательно, — обещал Стив, гладя его по кудрявой голове, чувствуя, как его собственное горло снова перехватывает. — Обязательно. Билли тем временем, с трудом отлепив от себя Макс, подвёл её к группе. Макс шла, не отпуская его, обнимая за талию обеими руками, её лицо было заплаканным и потерянным. Билли подошёл к Нэнси и Джонатану. — Пожалуйста, — сказал он, и его голос был низким, серьёзным, почти умоляющим. — Следите за ней. Чтобы в беду не попала. Она любит приключения… на одну точку. Он протянул руку Джонатану. Тот, после секундного замешательства, пожал её. Крепко. Мужское рукопожатие, в котором было больше, чем слова: «Доверяю». Стив, тем временем, наклонился к Нэнси и Джонатану и прошептал так, чтобы не слышала Макс: — Держите её. Пожалуйста. Потом настал самый тяжёлый момент. Билли снова попытался отцепить от себя Макс. Она вцепилась в него с силой отчаяния. — Нет, Билли, нет! — Макс, отпусти, — сказал он тихо, но твёрдо. — НЕТ! Но Нэнси и Джонатан были уже рядом. Они мягко, но настойчиво взяли Макс за руки, оттягивая её от Билли. Она вырывалась, кричала, но они держали её. — Билли! Пожалуйста! Билли, не глядя на неё, потому что ещё один взгляд мог сломать его окончательно, развернулся и направился к «Камаро». Он открыл дверь пассажирской стороны и сел внутрь, захлопнув дверь. Он сидел, уставившись прямо перед собой, его лицо было каменной маской, но по его щекам, вопреки всем его усилиям, катились беззвучные, тяжёлые слёзы. Он не издавал ни звука, только его грудь судорожно вздымалась. Стив последний раз обвёл взглядом всех. Робин, плачущую в стороне. Нэнси и Джонатана, с трудом удерживающих рыдающую Макс. Дастина, который стоял, опустив голову, и всё ещё всхлипывал. Майка, Лукаса и Уилла, которые смотрели на него с немым укором и пониманием одновременно. Он поднял руку в слабом, прощальном жесте. Ничего не сказав, потому что слов больше не было, он открыл дверь водителя и сел за руль. Ключ повернулся, двигатель «Камаро» ожил с низким, мощным рычанием. Стив включил фары, и два ярких луча прорезали темноту парковки, осветив стоящих перед ними друзей. Он видел, как Макс снова рванулась вперёд, но Нэнси и Джонатан удержали её. Видел, как Дастин сделал шаг вперёд, как будто хотел побежать за машиной. Он медленно тронулся с места. Колени всё ещё дрожали. Слёзы снова застилали глаза, и он смахивал их тыльной стороной ладони, пытаясь разглядеть дорогу. В зеркало заднего вида он видел, как фигуры на парковке становятся всё меньше. Слышал, как крик Макс, тонкий и разбитый, ещё долго нёсся в ночи: «БИЛЛИ! СТИВ! ВЕРНИТЕСЬ!» Он выехал с парковки на пустынную вечернюю улицу. Тишина в салоне была оглушительной. Только рёв двигателя и прерывистое, тяжёлое дыхание Билли, который сидел, сжавшись в комок, уставившись в боковое окно. Его лицо в отражении стекла было искажено болью, и слёзы текли по нему безостановочно, тихо, но яростно. Стив ехал на автопилоте. Дорога плыла перед глазами, расплываясь в водяных разводах от слёз. Он проехал километр, потом ещё один. И тут он увидел знак заправочной станции, одиноко светящийся в темноте. Он свернул, заехал на пустынную заправку, поставил машину в самом дальнем углу, за тенью от здания, и выключил двигатель. Тишина обрушилась на них, настолько полная, что в ушах зазвенело. И тогда Стив сдался. Его голова упала на руль. Сначала это были просто судорожные вздохи, потом тихие рыдания, а потом его накрыло волной такого бессильного, животного горя, что всё его тело затряслось. Он плакал так, как не плакал даже когда думал, что умрёт в русском бункере. Это были слёзы потери. Потери друзей, потери места, которое, несмотря ни на что, было домом. Потери части себя, которую он оставлял там, на той парковке, с рыдающей Макс и смотрящим ему вслед Дастином. Он не слышал ничего, кроме собственного прерывистого дыхания и глухих стонов, вырывавшихся из его горла. Он не знал, плачет ли Билли. В тот момент мир для него сузился до темноты за закрытыми веками и невыносимой боли в груди. Билли плакал. Не так, как Стив. Он сидел неподвижно, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Слёзы текли по его лицу ручьями, но он не издавал ни звука. Его плач был внутренней бурей, сдавленной, удушающей. Он прилагал все усилия, все свои старые, выстраданные техники, чтобы не сломаться, чтобы не закричать, чтобы не вырвать дверь и не побежать обратно. Но это не работало. Слёзы были сильнее. Боль была сильнее. Боль от того, что он оставляет сестру. Что он снова, как и в детстве, бежит, спасая свою шкуру, пока другие остаются в аду. Они просидели так, может, полчаса, может, целую вечность. Время потеряло смысл. Пока не кончились слёзы. Вернее, не кончились, а просто иссякли, оставив после себя пустоту и опустошающую усталость. Стив медленно поднял голову с руля. Его лицо было опухшим, красным, мокрым. Он вытер его рукавом рубашки, сморкаясь. Он посмотрел на Билли. Тот тоже вытирал лицо, его движения были резкими, почти злыми. Никто не сказал ни слова. Слова были бесполезны. Стив завёл машину, выехал с заправки и снова выехал на шоссе, ведущее на запад. Впереди у них было долгое, долгое путешествие. Тысячи километров дорог, сменяющихся пейзажей, ночных мотелей, дешёвого кофе из автоматов и тишины в салоне, которая постепенно должна была наполниться не болью, а ожиданием. Ожиданием океана. Ожиданием новой жизни. Ожиданием того дня, когда эта рана затянется, оставив после себя шрам, но перестав кровоточить. Они ехали в Калифорнию. Уезжали из ада. Увозили с собой всю свою боль, всю свою любовь, всю свою непростую, жестокую, прекрасную историю. И хотя сзади, в темноте индийской ночи, оставались слёзы и крики, впереди, за горизонтом, ждало солнце. И это было всё, что им сейчас было нужно. Дорога и тихая надежда, что в конце этого пути они наконец-то смогут выдохнуть.