Cortis истории +18

Задний двор бара «Гнилой аккорд» пах мокрым картоном и дешевым табаком. Мартин стоял у кирпичной стены, перебирая пальцами невидимые струны на своем колене. Его школьный рюкзак валялся рядом, забытый еще с утра — сегодня он снова «заболел» для учителей, но был чертовски здоров для репетиции. — Опять прогулял физику? — низкий, бархатистый голос раздался сверху. Мартин поднял голову. Эрика стояла на ступеньках черного входа, возвышаясь над ним. Благодаря высокому росту и платформе ботинок, она казалась какой-то неземной статуей. Она только что закончила смену в кофейне на другом конце города и выглядела уставшей, но её глаза смягчились, когда она увидела его. — Физика не научит меня играть соло на расстроенной гитаре, Эри, — ухмыльнулся Мартин, тряхнув головой так, что неопрятные волосы закрыли ему глаза. — А вот этот подвал — научит. Эрика спустилась к нему. Они стояли рядом — два «гиганта» в тесном переулке. Прохожие всегда оборачивались на них: такая пара подростков выглядела внушительно и даже немного пугающе. — Мать снова не заходила? — тихо спросил Мартин, перестав кривляться. Он знал, что в её маленькой съемной студии на окраине часто бывает слишком тихо... или слишком шумно от соседских разборок. Эрика достала из кармана помятую пачку сигарет, но не зажгла. — Две недели. Соседи говорят, видели её с каким-то парнем у вокзала. Мне плевать, Мартин. У меня есть смена в субботу и оплаченная аренда. Это всё, что имеет значение. Она посмотрела на его потрепанные кроссовки и выдохнула. Несмотря на то, что она была всего на год старше, она чувствовала себя его опекуном. Её собственный отец, гниющий сейчас в тюрьме за то, что когда-то поднял руку на неё и мать, научил её одному: верить можно только себе. И, возможно, этому долговязому парню с гитарой. — Твои выступят в девять? — спросила она, поправляя ему воротник куртки. — Я останусь. Не хочу, чтобы ты возвращался по темноте один. Мартин посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде на мгновение исчезла вся дерзость. — Эри, ты старше меня на год, а не на целую жизнь. Перестань быть моей нянькой. — Когда ты вырастешь еще на десять сантиметров, тогда и поговорим, — парировала она с редкой улыбкой. — А пока — иди настраивайся. Ты обещал, что следующая песня будет про что-то хорошее. Мартин подошел к ней почти вплотную, так что их плечи соприкоснулись. — Она про тебя, — бросил он, уже открывая тяжелую дверь в подвал. — А ты — самое хорошее, что я знаю. Эрика глубоко затянулась, выпустив густое облако дыма, которое тут же растаяло в сыром воздухе подворотни. Она усмехнулась — Мартин всегда умел найти правильные слова, даже если в жизни вел себя как нескладный подросток. Накинув капюшон своей объемной куртки, она направилась к самодельной сцене, собранной из пивных ящиков и старых поддонов. Их связь была странной, колючей и непонятной для окружающих. Они никогда не вешали ярлыков. Слова «я люблю тебя» казались им чем-то из дешевых мелодрам, слишком хрупким для их сурового мира. Зачем сотрясать воздух, если действия кричали громче? Мартин был тем, кто мог в три часа ночи прийти к её дому с битой, если знал, что к её матери пришел сомнительный собутыльник. А Эрика была той, кто отдавала последние деньги, заработанные на износ в кофейне, чтобы он мог купить новые струны вместо порванных. Они были двумя вышками в тумане, подающими сигналы только друг другу. Стоя в тени у самой стены, Эрика наблюдала за ним. В свете тусклых прожекторов Мартин преображался. Взъерошенный, неопрятный, с гитарой наперевес, он выглядел как настоящий король этого бетонного гетто. Ему было всего семнадцать, но в его песнях была горечь и сила, которой не было у взрослых. Когда он ударил по струнам, шум толпы стих. Он подошел к микрофону, поймал взгляд Эрики в темноте и запел. Голос его, низкий и с хрипотцой, пробирал до костей: "Ты выше их стен, ты прочнее их льда, В твоих окнах погасла чужая звезда. Ты пахнешь дождем и крепким табаком, И в мире теней ты — мой единственный дом." Эрика прислонилась к кирпичной кладке, чувствуя, как внутри разливается редкое тепло. Она медленно кивнула ему, не вынимая сигареты изо рта, словно говоря: «Да, мелкий, я слышу. Я здесь». В этот момент для них не существовало ни пьющих матерей, ни арестованных отцов, ни пустых кошельков. Были только этот грязный подвал, скрежет гитары и их общая тишина, которая была громче любой музыки. Толпа ревела, заряженная драйвом Мартина. Подростки толкались в такт рваному ритму, и на мгновение показалось, что этот грязный закуток — самое безопасное место на земле. Мартин поймал кураж, он скалился, ударяя по струнам, и всё его внимание было приковано к Эрике. Но идиллию вдребезги разбил резкий, режущий уши звук сирены. Сине-красные вспышки заплясали по кирпичным стенам, отражаясь в лужах. — Шухер! Легавые! — выкрикнул кто-то из толпы, и началась давка. Эрика мгновенно выпрямилась, её лицо снова превратилось в непроницаемую маску. Она рванула к сцене. Мартин застыл на секунду, его глаза расширились от ярости. — Бля, какого хуя?! — выплюнул он, мечась по подмосткам. Он схватился за усилитель, пытаясь одной рукой отсоединить кабели. — Эри, комбик! Помоги с комбиком, я не оставлю его здесь! Оборудование было старым, тяжелым и собиралось вечность. Полицейские машины уже перекрывали выезд из переулка, хлопали двери, слышались тяжелые шаги берцев по асфальту. — Бросай всё, Мартин! Живо! — крикнула Эрика, перекрывая шум. — Нет! Это всё, что у нас есть! — он упрямо дернул шнур, но тот запутался в пазах поддона. — Сука, давай же! Полиция уже врывалась в подворотню, выхватывая фонариками лица убегающих. Мартин метался, понимая, что они не успеют. Его охватила паника — потерять гитару и усилок для него означало потерять голос. В тот момент, когда свет фонаря мазнул по его взлохмаченным волосам, Эрика железной хваткой вцепилась в его запястье. Её ладонь была холодной и твердой. — Мартин, на нас посмотри! Ты хочешь в участок?! — она дернула его на себя с такой силой, что он едва не слетел со сцены. — Бежим! Я знаю ход! Она не дала ему опомниться. Эрика потащила его за собой в узкую щель между мусорными баками и стеной склада, о которой знала только она, потому что часто срезала здесь путь после работы. Мартин, спотыкаясь и матерясь под нос, бежал за ней, чувствуя, как его сердце колотится о ребра. Они неслись по темным лабиринтам промзоны, два огромных силуэта, сливающихся с ночными тенями, пока звук сирен не стал едва слышным стоном где-то вдалеке. Несмотря на весь ужас ситуации, их накрыл безумный прилив адреналина. Они неслись по темным улицам, перепрыгивая через лужи, и смеялись как ненормальные. Это был смех отчаяния и абсолютной свободы — двое «великанов», бросивших вызов всему городу. Пока они держались за руки, казалось, что никакие проблемы их не догонят. Но звонкий смех Мартина оборвался, когда из-за поворота снова взвыла сирена, и яркий свет фар разрезал темноту прямо перед ними. Копы не просто патрулировали — они взяли след. — Ну бля-а-а-а! — взревел Мартин, резко затормозив так, что подошвы кроссовок проскрипели по мокрому асфальту. Эрика почувствовала, как внутри всё заледенело. Она уже была на учете в полиции из-за старых разборок с отцом и тех случаев, когда пыталась защитить мать. Если её поймают сейчас, «условкой» она не отделается. А Мартин? Ему еще нет восемнадцати, он в подпольном баре, прогулял школу, и его единственная ценность — гитара — осталась там, под ногами у легавых. — В тупик... мы в тупике, — прошипела Эрика, оглядываясь. Сзади — забор с колючей проволокой, впереди — мигалки. — Нам нельзя попадаться, Мартин. Слышишь? Если нас загребут, меня закроют, а тебя попечительство загрызет. Мартин сжал её руку так сильно, что костяшки побелели. Его неопрятные волосы прилипли ко лбу от пота и дождя, а в глазах метался затравленный огонек. — Не сегодня, Эри. Только не сегодня, — выдохнул он, озираясь в поисках хоть какой-то лазейки. Мартин среагировал мгновенно. Он заметил ржавую пожарную лестницу, обрывающуюся в паре метров от земли, и подсадил Эрику. Благодаря своему росту и силе, он буквально подбросил её вверх, помогая ухватиться за перекладину. В тот момент, когда свет полицейского прожектора уже коснулся его спины, Мартин подтянулся на одних руках и исчез в темноте крыши. Снова этот безумный бег, прыжки с крыши на крышу, свист ветра в ушах. Они верили, что спаслись. Спрыгнув в очередной темный двор, они собирались дать дёру, но внезапно со всех сторон вспыхнули ослепительные огни фар. — Стоять! Полиция! Руки за голову! Всё закончилось слишком быстро. Их окружили. Огромные фигуры двух подростков, которые еще минуту назад казались хозяевами города, теперь выглядели уязвимыми мишенями. Мартина грубо прижали лицом к капоту патрульной машины. Металл был холодным и мокрым. Его руки завели за спину, и холодное железо наручников с резким щелчком впилось в запястья. — Эй, полегче с ней! — выкрикнул Мартин, когда увидел, что Эрику так же жестко скручивают рядом. Её глаза, обычно такие стальные и непоколебимые, сейчас были полны не страха, а бесконечной, выжигающей усталости. Одна одинокая слеза скатилась по щеке, смешиваясь с каплями дождя. Она понимала: это конец её хрупкой независимости. Снова участки, снова допросы, снова призрак отца и пьющей матери. Мартин повернул голову, насколько позволяла тяжелая рука полицейского на его затылке. Он поймал её взгляд и, вопреки всему, широко и искренне улыбнулся. Это была та самая чистая, «мальчишеская» улыбка, которую он берег только для неё. — Эй, Эри... посмотри на меня, — прошептал он, игнорируя окрик офицера. — Всё нормально. Это просто еще одна паршивая песня. Мы ее дослушаем и уйдем. Слышишь? Не плачь. Их развели по разным машинам. Щелчок замка, холодное стекло и отдаляющийся силуэт Мартина — это всё, что она видела. Эрика не понимала, слышала ли она его слова или это был просто шум крови в ушах. Ей не хотелось бороться, не хотелось кричать. Ей просто... просто до боли хотелось тишины. Остаток ночи прошел как в тумане: едкий запах дешевого кофе в участке, скрип стульев и тяжелый взгляд «старого приятеля» её отца — офицера Пака. Он всегда был гондоном, и этот раз не стал исключением. Цена свободы оказалась высокой: он не просто потребовал взятку, он вытряс из Эрики всё, что она откладывала на аренду и еду на следующий месяц. Грязные купюры перекочевали из её дрожащих рук в его карман. Под утро, когда небо над городом стало цвета синяка, они наконец оказались у её двери. Грязные, промокшие до нитки, с разбитыми костяшками и тяжелыми головами, они ввалились в маленькую квартиру Эрики. Внутри было холодно, но это была их свобода. Мартин без сил сполз по стене прямо в прихожей, вытянув свои длинные ноги через весь коридор. Он выглядел жалко: порванное худи, лицо в разводах копоти и дождя. Эрика заперла замок на три оборота и прислонилась лбом к двери. Тишина, которой она так жаждала, наконец наступила, но она была тяжелой и голодной. — Эри... — тихо позвал Мартин. Его голос после ночи допросов сел. — Ты как? Она не ответила сразу. Медленно сползла рядом, садясь на пол и чувствуя, как дрожат колени. Она отдала всё. Буквально всё. У них не осталось денег даже на пачку лапши, не говоря уже о новой гитаре. — Мы на свободе, Мартин, — выдохнула она, закрывая глаза. — Это стоило каждого гребаного вона. Мартин потянулся к ней и накрыл её руку своей — огромной, теплой и надежной. Несмотря на усталость, он всё еще пытался быть её опорой. Эрика чувствовала себя выжатой досуха. Внутри было пусто, а пальцы мелко и противно дрожали — это не был холод от мокрой одежды, это была жажда. Её тело требовало Ксанакс или что-то потяжелее из того коктейля, который помогал ей не сойти с ума последние пару лет. Без этих таблеток реальность становилась слишком острой, слишком громкой и невыносимой. Начиналась тихая ломка: кости ломило, а мысли путались. Мартин ненавидел эту её привычку. Он считал, что музыка — единственный способ сбежать, а химия только убивает в ней ту сильную девушку, которую он знал. Поэтому сейчас, глядя в его измученное, но чистое лицо, она не решилась потянуться к заветному пузырьку, спрятанному за зеркалом. — Обними меня... пожалуйста, — едва слышно прошептала она, прижимаясь затылком к холодной двери. Мартин не колебался ни секунды. С его ростом ему пришлось буквально сложиться вдвое, чтобы притянуть её к себе. Он обхватил её своими длинными руками, укрывая, как щитом, от всего мира. Эрика уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах дождя, дешевого табака и пота — запахи жизни, а не аптечного стерильного ада. Он начал тихонько похлопывать её по спине, мерно и успокаивающе. А потом, прямо ей в макушку, он запел. Это не была дерзкая песня для подворотни. Это была тихая, почти интимная колыбельная без слов — просто мотив, который он когда-то подобрал на расстроенной акустике. Они сидели на полу в тесной прихожей, два гиганта, запертые в крошечной коробке своей судьбы. В этот момент им не нужны были деньги, гитары или одобрение мира. У них был только этот ритм сердца на двоих, и этого казалось достаточно, чтобы продержаться еще один день.