Skyfall

Город спит. После нападения демона-бомбы его отстраивали долго. Район был вырван с корнем, словно гнилой зуб: асфальт вспучился, стены домов разошлись трещинами, а многие пали навзничь вместе с теми, кто там жил; витрины превратились в россыпь мутного стекла, хрустящего под сапогами. Сначала выносили трупы. Считали. Заносили в списки. В рации их называли мешками — так безопаснее для психики и чтобы, если вдруг утекла волна, не пугались гражданские. Людей больше не было. Даже для других людей. Теперь это мешки с кровью, мясом и дерьмом. Ничего важного. Ничего примечательного. Сегодня ты жив. У тебя есть имя, ключи в кармане, привычка покупать кофе в одном и том же автомате. Может, есть дом. Или машина. Может, есть семья, которая ждёт. Завтра — ты уже мешок. Тебя выносят на улицу люди в одинаковой форме, стараясь не морщиться слишком явно. Твоё тело уже начало подгнивать — сладковатый запах лезет в горло, прилипает к лёгким мерзкой плёнкой. Они привыкли. Иногда кто-то всё же задерживает взгляд — на руке с ярко-красным маникюром, на лице, на чём-то слишком человеческом. Но быстро отводит глаза. Так нельзя — это замедляет работу. Асфальт моют до тех пор, пока красный не становится грязно-бурым, а потом исчезает совсем. Вода уходит в ливнёвки, унося за собой то, что осталось от тебя. Утром здесь будут ходить люди. Есть. Спешить. Жаловаться на погоду. Никто не заметит. Город спит — и ему всё равно, сколько крови впиталось в его бетон. Он пережил и не такое. Он переживёт и тебя — проглотив, выплюнет лишь чёрный мешок. Потом шла расчистка. Твою кровь смыло водой. Дождём. Чьими-то слезами — если, конечно, ты оставил тех, кто будет оплакивать. Ковши экскаваторов вгрызались в остатки панельных домов, ломали перекрытия, рушили то, что было проще перестроить, чем чинить. Металл скрежетал о бетон, как скрипучий белый мел о школьную доску. Рабочие курили, сидя на бордюрах. Шутили. Обсуждали скидки и матчи. Пепел падал туда же, где вчера лежали чужие внутренности. Люди редко говорят о плохом дольше, чем новостные каналы. Поэтому о случившемся забудут сразу, как только анонсируют новую романтическую комедию в кино. К утру появлялись заборы. Временные. Потом — новые стены, новые вывески, свежая краска, пахнущая химией, от которой кружится голова. Здесь откроют магазин. Или кафе. Люди будут сидеть у окна и смеяться, забыв — или не зная, — что под ногами похоронены те, кого не нашли под завалом. Их просто залили бетоном. Иногда город просыпается среди ночи — от далёкого гула, от эха сирены, от снов, в которых снова что-то взрывается. Но он переворачивается на другой бок и засыпает дальше. А ты — нет. С демонами же, напротив, немного проще. Рая в мире нет. Есть лишь ад — так привыкли называть его люди, чтобы придать хаосу форму и имя. После смерти демон окажется там, где ему и положено быть, а потом непременно переродится. Пусть и забыв свою прошлую жизнь, чужие лица, нанесённый им хаос. Забвение — тоже милость. Демона нельзя превратить в мешок навсегда. Его можно разорвать, сжечь, разнести по кускам — но это лишь пауза. Он вернётся. Людям такого не положено... Город спит. И ему снится не ад — ему снится порядок. Сигаретный дым щекочет ноздри, тянется ленивыми спиралями в ночной воздух, смешиваясь с запахом озона, пыли и далёкого пожара, который всё ещё тлеет где-то за горизонтом. — Не спится, Ангел? С небольшого балкона открывается действительно потрясающий вид. Высотки, как чёрные клыки, вгрызаются в небо; огни офисных муравейников всё ещё горят даже заполночь — кто-то работает, кто-то делает вид. Ниже — остатки районов, разорванные, искалеченные, растасканные обломки, будто город сам вскрыл себе брюхо. Красиво. Даже завораживает, если смотреть достаточно долго и не думать, что именно лежит под слоями бетона. Ангел в неизменной чёрно-белой форме сидела на хрупких железных перилах, словно они были для неё не опаснее детской скамейки. Одна нога свисала в пустоту, теряясь в темноте этажей. Белые перья медленно падали вниз снегопадом, беззвучно — оседали на керамическом полу, устилали его неровным живым ковром. Жёлтый нимб над её головой был единственным источником света. Не ослепляющим — скорее успокаивающим. Как детский ночник: дети не спят в темноте. Свет мягко ложился на перила, на сигарету в чужих пальцах, на трещины в плитке. Аки прикрыла за собой балконную дверь и тихо вошла. Её волосы были непривычно спутаны и струились по плечам буйными волнами — будто море в шторм. Футболка беззастенчиво сползла на одно плечо, оголяя ключицу. В одной руке — тонкая сигарета. В другой — зажигалка, которую она машинально крутила между пальцами, щёлкая колёсиком без огня. Ангел обернулась не сразу. — Мне не нужен сон. И снов не вижу. В чём смысл? Аки выдохнула дым в почти чёрное небо. Оно было необъятным. Красивым. Ей всегда было интересно — неужели именно там и прячется рай? Можно ли отыскать его среди белых облаков и рассыпанных звёзд, или это просто ещё одна выдумка, чтобы людям было легче умирать? — Не знаю, — она оказалась у перил почти мгновенно, сложив на них руки. — Пауэр, например, любит. Как убитая спит. Аки усмехнулась. Она улыбалась редко, но если уголок её губ хоть чуть-чуть дёргался — это уже можно было считать улыбкой во все тридцать два. Или хотя бы её жалкой имитацией. Хаякава посмотрела вниз. Там, внизу, город дышал неровно — редкими вспышками фар, мигающими окнами, далёким гулом, похожим на хрип. С такой высоты люди превращались в точки, машины — в насекомых, а сама жизнь — в слаженное безликое движение муравьёв. Аки перевела взгляд на Ангела и затянулась. Та прожигала взглядом дыру в городском пейзаже, смотря в никуда. Нимб освещал её сверху — непослушные волосы в вечном беспорядке, ниспадающие на лицо и закрывающие глаза; жёлтые кошачьи глаза и длинные ресницы, аккуратный курносый нос, губы — розовые, тонкие, немного потрескавшиеся. Ангел, будто зная, куда пристально уставилась Аки, облизнула пунцовые губы кончиком языка и аккуратно куснула нижнюю. Аки тихо фыркнула. Демон. Демон-Ангел. Без имени. Без тех, кто станет оплакивать. Без свечей, цветов и фотографий на надгробии. Считай — уже мешок. Просто ещё один, с крыльями в довесок. По крайней мере, она думала так раньше. До битвы с демоном-бомбой. До того момента, когда человек рядом не цеплялся за её форму так отчаянно. Когда в её чёрных глазах — смесь боли, горя и страха отпустить. Тогда Аки, не думая ни о потерянных месяцах, ни о годах жизни, схватила её за руку и притянула к себе. И в тот момент, когда белые крылья почти скрыли свет и ветер вокруг них, Ангел ощутила чужое тепло. Теперь она знает — хотя бы один человек будет оплакивать её смерть. Пускай и недолгую. Перо сорвалось с крыла и исчезло в темноте. — Сколько… — начала Аки. — Сколько лет жизни я потеряю, если поцелую тебя? Свет нимба дрогнул. Ангел наконец повернула голову — резко, даже удивлённо — и уставилась на Аки, будто та сказала ужаснейшую околесицу. Отчасти так и было. — Ты… — голос её был тихим, на грани, но совершенно спокойным. От части — безразличным. — Ты знаешь, что спрашиваешь? — Да, — призналась Аки. — Просто из интереса. Хаякава потянулась вперёд, чуть ли не перешиваясь через перила всем корпусом, и остановилась, когда дыхание Ангела опалило её лицо. Ангел замерла. Ветер скользил по перилам, играя с перьями, сбивая их в хаотичное танцующее облако. Свет нимба отбрасывал мягкие тени на лицо Аки, выделяя высокие скулы, пухлые губы и взгляд, который теперь колебался между игрой и любопытством. Хаякава наклонилась ещё ближе. Аки закрыла глаза, ожидая сухих губ, но вместо этого её кожи коснулась шершавая ткань — перчатка Ангела. Она тут же распахнула глаза, слегка отпрянув. Сигарета упала вниз — в поглощающее свет тьмы пространство города, и тлела там, теряя остатки света. — Нисколько, Аки. За этот — нисколько. Два пальца Ангела, облачённые в чёрные перчатки, медленно скользнули по губам Хаякавы. Потом она отвела руку и приложила эти же пальцы к своим губам. Ангел ухмылялась. Белые перья снова посыпались вниз. Крыло накрыло спину Аки и толкнуло её вперёд, заставив уткнуться лбом в ангельское плечо, укрытое плотной тканью рубашки. — Если я случайно заберу твою жизнь, кто ещё станет оплакивать труп демона? Хаякава сжала ткань пальцами. И все же желание поцеловать ангела никуда не делось. Почему-то лишь усилилось вдвое. Город спит. Его отстроят совсем скоро. Может, даже завтра. А Аки утыкается в плечо демона и думает, что в этом мире не найдётся ещё одной такой дуры — оплакивающей смерть демона-Ангела. И укрытая тёплыми крыльями несущего смерть ангела, она почему-то чувствовала себя надежно защищённой.