Иногда приходится делать шаг назад и не один

На следующий день меня моя Оксана отправила за оставшимися мелочами и паралельно этому моя дочурка увизалась за мой аргумитируя это тем что соскучилась по своим дядюшкам, а как я могу отказать ребёнку и устоять этим щенячим голубым глазкам. Был июль мы ехали на транвае дочка смотрела как меняются места и названия остановак. За этим наблюдать интересно, у дочку блестели глаза от восторга хотя мы проежали их каждый день. Каштановые волосы были распущены и были видны ее кудряшки единое что досталось от жены. Мы остановились на остановке Мира и пошли по алее было хорошая и прекрасная погода. Дочка задала вопрос:- пап а почему у тебя и у меня есть вот эти крапенке на лице? - она указала на веснушки у себя что украшали её кукольное личико - потому как что-то нас любит солнышко. Это его поцелуи. - сказал я ей, так как мне отвечали в детстве. Но следущий вопрос меня привёл в замешательство. - То есть маму оно не любит? - девачка поджала губки и понурив носик. И отводит глаза в сторону. -нет что ты Сеточка, - растянул губы в натянутую улыбку и продолжил- твоя мама любовь Луны а я любовь солнца а ты затмение . Дочка сразу за улыбалась, дальше начилась игра в почему и как,в такой отмасфере мы добрались до комуналки. Дальше сбор мелочей и разговар за чашкой чая с друзьями. -Ну так что возмешь кошку? - стропил Авдеенко Стёпа. - как никак частичка Маруси которая с нами все время была. - он протянул мне котёнка, я взял его на руки у меня окутало воспоминаниями 21 июля. 1943 года. Июль дышал в затылок тяжелым, медовым зноем. По небу, лениво перекатываясь, плыли облака — пышные, сахарные, совершенно равнодушные к тому, что творилось внизу, на израненной земле. Наш отряд представлял собой зрелище почти комичное, если бы не было так горько. Мы брели сквозь густой лес, и если бы кто-то встретил нас на опушке, он бы долго чесал затылок. Летчик, чей самолет превратился в обгоревший скелет где-то под Гомелем; танкист, оставивший свою «тридцатьчетверку» в болоте с разорванной гусеницей; снайпер и двое рядовых. Я, как лидер этой нелепой «катавасии», шел впереди, чувствуя, как каждый шаг отдается тупой болью. Сапоги безжалостно терли ноги, превращая пятки в сплошное кровавое месиво. В голове крутилась одна-единственная мысль: упасть прямо здесь, в высокую траву, и позволить лесу поглотить себя, лишь бы не делать больше ни шага. Мы обосновались в глубине чащи, в старой, полусгнившей землянке. Она пахла сырой землей, плесенью и чьей-то забытой жизнью. Едва мы скинули вещмешки, как тишину леса прорезал звук, которого здесь — среди войны и железа — ожидать не стоило. Мяуканье. Тонкое, настойчивое, почти капризное.Я обернулся и замер. У Авдеенко, нашего самого младшего, на руках сидело живое чудо. Белоснежная кошка с пронзительно-голубыми, как июльское небо, глазами. Она не была похожа на лесную обитательницу: чистая, удивительно упитанная и спокойная. Она смотрела на нас так, словно это мы пришли к ней в гости, а не наоборот.— Авдеенко, на кой черт она нам сдалась? — Семен, наш стрелок, не выдержал первым. Он был человеком колючим, прогматичным до мозга костей, видевшим в мире только цели и препятствия. Кошка явно в его картину мира не вписывалась.— Товарищ снайпер, она сама на руки прыгнула! — затараторил Авдеенко. Парнишке было всего восемнадцать. У него еще пушок над губой не превратился в щетину, а глаза светились той детской надеждой, которую война обычно вытравливает в первом же бою. — Не оставлять же её в той сожженной деревне... Помрет ведь. А так — посмотрите, какая красавица. И мышей в землянке выведет.Я посмотрел на парня. Он прижимал кошку к грязной гимнастерке, и эта белая шерсть на фоне выцветшего хаки казалась чем-то запредельно мирным. И правда, в сожженной деревне ей было не выжить. А здесь, среди нас, она была как напоминание о том, что где-то еще существует дом, теплые сливки и тишина.— Хватит галдеть, — буркнул Сергей. До войны он водил танки, а теперь виртуозно управлялся с котелками. В нашем отряде он стал незаменимым поваром. — Немец услышит — никому хорошо не будет. Они в двадцати километрах отсюда, в селе окопались. Если патруль наткнется на наше «мяу», то котелок у нас будет пустой навсегда.Сергей помешивал свое нехитрое варево, которое, надо признать, пахло божественно даже без приправ. — Правильно ведь говорю, командир? — спросил он, глядя на меня снизу вверх.Я прислонился к склизкой стене землянки, чувствуя, как гудят натруженные ноги. Меня назначили главным просто потому, что я был самым «старым» в этой группе. Мне исполнилось двадцать пять. В мирное время это начало жизни, золотая пора. Здесь, в лесу под прицелом врага, я чувствовал себя древним стариком, несущим на плечах груз за этих четверых парней.— Правильно, Сережа, — тихо ответил я, глядя, как белая кошка сворачивается клубком на коленях у сияющего Авдеенко. — Пусть остается. Только если она начнет орать по ночам — кормить её будешь своим пайком. Двадцать пять лет. Обидно, конечно, быть дедом в такие годы. Но, глядя на это белое пятно в полумраке землянки, я впервые за долгое время почувствовал, что июльское солнце греет не только кожу, но и что-то глубоко внутри, под слоями заскорузлой солдатской боли. К вечеру мы определили кто будет караулить а кто мирно спать.