Saturday Night Live

Трансляция шоу закончилась, оставив после себя гулкую, ядовитую тишину. Ноа сидел в темноте опустевшей квартиры, и странное, обжигающее чувство стыда за друзей, нет, уже не за друзей – спирало грудь. Он всё понимал. Рационально. Это же просто шоу. Там всегда высмеивали всё подряд, переступали границы, это была их дурацкая, аморальная фишка. Но сегодня...сегодня лезвие юмора вонзилось точно в него, в самое незащищённое, потаенное место. Эти гомофобные шутки, этот каминг-аут его персонажа, сделанный так дёшево,а сколько нервов и слёз было потрачено. Грубое, топорное издевательство над всем, что для Ноа было не игрой, а частью души. Его скрутило резкой судорогой, к горлу подкатил ком тошноты, горькой и плотной. Он, почти не чувствуя ног, побрёл к кухне, опёрся о холодную столешницу острова. Стакан воды не смыл вкус предательства. Второй: лишь сильнее оголил нервы. В голове стоял хаос: дикое, почти постыдное облегчение от того, что его не было в этом выпуске, и чёрная, липкая волна отвращения. К шоу. К создателям. К Финну. Финн. Мысль о нём резала, как осколок стекла. Вулфхард всегда был другим. Ближе. Теплее. Он был как Милли, родной, свой, но… только не по-дружески. Никак не по-дружески. Каждое объятие, которое длилось на секунду дольше необходимого; каждое случайное прикосновение к руке, от которого по коже бежали мурашки; ночные разговоры на кухне после съёмок, когда мир сужался до мягкого света лампы и его спокойного голоса. Ноа влюбился. Безнадёжно, глубоко, по-настоящему. В его тишину, в его внимание, в ту тихую гавань, которую он чувствовал рядом с ним. А сейчас эта гавань оказалась миражом. Ощущение было таким, словно тот, кому он доверил ключ от самого сокровенного, взял и растоптал это ногами, да ещё и засмеялся вместе со всеми. А Финн молчал. Не предупредил. Не сказал: «Ноа, там будет жёстко, просто помни, что это не я». Он согласился. Участвовал. Выполнял роль. Тошнота накатила с новой силой, ноги стали ватными, загудели, требуя немедленно присесть, спрятаться. Ноа скользнул на пол, прислонившись к фасаду кухни. В темноте экран телефона слепил. Твиттер. Инстаграм. Одни негодовали, другие язвили: "Не нравится – не смотри, это просто юмор!" А Ноа молча пролистывал этот поток, чувствуя, как каждая защитная оболочка его души медленно отслаивается, оставляя живое, стонущее нервами мясо. Должен ли он что-то сказать? Крикнуть в этот хор? Нет. Единственное желание – чтобы пол разверзся и поглотил его, избавив от этого ледяного стыда и боли. «Ноа, как дела?» Сообщение всплыло, как удар током. Иконка Финна. Простое, будничное, чудовищное в своей обыденности "как дела?". Пальцы сами рванулись к экрану. Что это? Проверка? Он что, хочет услышать, что всё в порядке? Что Ноа тоже ржал? Нет. Смеяться уже не хотелось. Казалось, не сможет никогда. «Я не хочу разговаривать», — выдохнул он пальцами и выронил телефон, будто обжёгся. Экран погас, а через мгновение снова взорвался пульсацией уведомлений. «Почему?» «Что-то случилось? Мне приехать?» Точки были хуже слов. Ноа молча смотрел на них, не в силах собрать в голове ни одной связной мысли, кроме одной: он здесь, за экраном, а я здесь, в своей боли, и между нами – теперь уже пропасть. «Это из за шоу, я прав?» «Я приеду, позволь мне хотя бы поговорить с тобой на улице, я всё объясню» Объяснит. Сейчас. После того как всё уже случилось. Уведомления стихли. В квартире повисла гнетущая, абсолютная тишина. Она была не снаружи, а внутри, в опустевшей, онемевшей душе. Даже сердце, которое обычно бешено колотилось при одной мысли о встрече с Финном, теперь билось глухо и устало, как будто сдалось. Финн приехал быстро, минут за двадцать. Снаружи зашуршал дождь, сначала робкий, потом всё увереннее. Брюнет стоял под накрапывающимиструями, надеясь, что его хотя бы пустят в подъезд. Но дверь прдъезда открылась, и появился Ноа – в пижаме, только обулся, чтобы не идти босиком по асфальту. Лицо было маской, только глаза, красные и чуть припухшие, выдавали недавние слёзы. — Ноа, это всё просто юмор, ты же сам знаешь, стиль этого шоу...— Финн шагнул вперёд, обнял его, но обнял пустоту. Тело Ноа не ответило, не прильнуло, не дрогнуло. — Эй, послушай меня. Я же так не думаю. Честно. — Его руки перекочевали на плечи друга, пальцы впились в ткань, пытаясь достучаться. Его взгляд нервно скользил по лицу Ноа, выискивая хоть искру понимания. — Ты ничего не сказал, — голос Ноа прозвучал тихо, хрипло, будто измотанный долгим молчанием. — Я...я даже представить не мог, что там будет так. — Он стряхнул руки с плеч. Пустота внутри теперь распространилась и на Финна. Смотря на эти знакомые, любимые черты, Ноа не чувствовал ничего, кроме леденящего разочарования. — Но это же стёб над всем подряд, над сериалом, над Дафферами! Я не хотел тебя задеть, ты должен это понимать! — голос Финна дрогнул, в нём впервые прозвучала не уверенность, а паника. Он выпрямился, его взгляд отчаянно забегал по стенам дома, ища поддержки. — Шутка про Гарри Поттера и Рона...она не была смешной, — прошептал Ноа, снова внутренне съёживаясь. Он видел эти кадры: гротескный образ, идиотский смех. А потом вспомнил восторженные, полные надежды теории фанатов о его персонаже. О том как Уилла сравнивали с Гарри. Стало физически плохо. Он сглотнул ком в горле. — Ноа, это не мои шутки! Это не то, что я думаю. Прошу, просто выслушай меня! — Финн был напуган, его лицо исказилось от отчаяния. Руки снова потянулись к Ноа, прикоснулись к щекам, пытаясь поймать взгляд, найти в этих зелёных глубинах то тёплое сияние, которое он знал. То что раньше давало ему надежду на то, чтобы признаться после всего шума. — Ты в этом снялся, — отчеканил Ноа, не отводя глаз. — Ты был не против. И это...это перевешивает все твои слова сейчас. Он не сопротивлялся прикосновениям. Глубоко внутри, под слоями боли и гнева, что-то агонизирующее ещё тянулось к этому человеку. Как увядающее растение к ушедшему солнцу. Но это солнце сегодня обожгло его. Дождь усилился, превратившись в сплошную холодную стену. Они стояли промокшие насквозь, дрожащие, но ни один из них не повысил голос. Их разговор был тихим, обречённым, как будто оба уже слышали приговор. — Я никогда не хотел причинить тебе боль, верь мне. Я не думал, что тебя это так заденет, — пальцы Финна осторожно гладили дрожащую кожу щеки, забрались в мокрые волосы. Это был жест любви, который теперь жёг, как раскалённое железо. — Я тоже не думал, что меня это заденет, — голос Ноа прервался. — Но теперь я больше не хочу...не могу... Он попытался отстраниться, но Финн резко, почти отчаянно притянул его обратно. И поцеловал. Это был нежный, дрожащий, полный извинений поцелуй. В нём была вся непроизнесённая нежность и страх. Ноа не оттолкнул его. Он стоял, безвольно опустив руки, позволяя дождю и чужим губам смешаться со своими слезами. Он так этого хотел. Все эти мечты: быть рядом, путешествовать, учиться у него игре на гитаре, просыпаться рядом...Всё это могло бы быть. Ещё вчера могло. А сегодня это «могло» умерло, и этот поцелуй был поцелуем на его могиле. Финн оторвался, не почувствовав ответа. Только пассивное принятие и солёные слезы. Ноа опустил голову, губы его подрагивали, пытаясь удержать ускользающее, обманчивое тепло. — Это...конец? Да? — голос Финна стал глухим, плоским, но в глазах ещё теплился последний огонёк, мольба о чуде. Ноа не ответил. Он просто смотрел на него, и этого молчания, этой пустоты в любимых глазах, оказалось достаточно. Ноги Финна подкосились, будто перерубили поджилки. Он не упал, он опустился на колени прямо на мокрый асфальт, хватая Ноа за руки, прижимаясь лицом к его холодным ладоням. — Нет, пожалуйста, нет — его голос сорвался в шёпот, полный отчаяния. — Прости меня. Я был идиотом, я не думал... Я не хотел этого! Ты веришь? Ты же должен верить! — Он обнимал его ноги, цеплялся за пижамные штаны, его плечи тряслись от рыданий, которых не было слышно из-за шума дождя. — Я всё исправлю. Я всё объясню. Я всё сделаю... Только не уходи. Не уходи от меня, Ноа. Я не переживу этого. Это была мольба раненого зверя, полная бессилия и страха. И Ноа слушал её, стоя неподвижно, глядя в тёмное небо. Дождь хлестал ему в лицо, смешиваясь со слезами, которые текли по вискам и скапливались в впадинах у шеи. Он закинул голову назад, к небу, словно ища там ответа, силы или просто возможности вздохнуть сквозь эту невыносимую тяжесть в груди. Он плакал беззвучно, тело напряжённое, как струна, разрываемая между желанием упасть рядом и острой, рвущей душу болью, которая требовала уйти. И в этот миг он понял. Понял, что даже эта унизительная, душераздирающая сцена на коленях не может склеить то, что разбилось внутри него сегодня. Разбилось не от злого умысла, а от чудовищной, ранящей небрежности. От того, что их правды оказались на разных полюсах. Огонь окончательно погас в глазах Финна. Он прочитал ответ в этой позе, в этом молчаливом, обращённом к небу лице. Его объятия ослабели. Он просто сидел на коленях, опустив голову, побеждённый. И вот тогда Ноа сделал шаг. Не назад, к дому, а вперёд. Он медленно опустился перед Финном на сырой асфальт, не обращая внимания на леденящую влагу. Их лица оказались на одном уровне. Ноа взял его лицо в ладони, так же, как Финн делал пару минут назад. Посмотрел в потухшие, полные отчаяния глаза. И поцеловал. Это был не поцелуй примирения. Это был поцелуй прощания. Горький, солёный от дождя и слёз, последний. В нём была вся нежность, которая ещё теплилась в обломках его сердца, и вся окончательность решения. Он отдавал этим поцелуем всё, что осталось от его любви, и хоронил её. Он оторвался первым. Его губы дрожали. — Всё, Финн, — прошептал он так тихо, что слова едва можно было разобрать. — Всё. Поднялся на ноги, ощущая, как мир теряет цвета и звуки. Кивнул в ответ на его прежний вопрос, который теперь висел в воздухе ненужным, изжитым эхом. И когда Финн поднялся следом в последний раз прижался к его мокрой, всё ещё теплой груди. Вулфхард шептал, умоляя о прощении. Недолго, на один вздох, на прощание с тем, что у них было, с тем, что погасло. Финн обнял его, погладил по спине, прижал, пытаясь запомнить какого это, запомнить навсегда, он был похож на человека, чья душа ушла вслед за последней надеждой. — Если сможешь...напиши, если простишь, — едва слышно произнёс Финн, и в этой фразе была тщетная, детская надежда. Ноа развернулся и ушёл в подъезд, не оглядываясь. Финн остался один под стихающим дождём. Тучи над спящим городом медленно расходились, обнажая чистые, холодные просветы ночного неба. Расходились, как разошлись навсегда пути двух людей, чьи жизни когда-то были сплетены так тесно, что казалось – уже навсегда.