Предназначение

Глава 1 Геральт никак не мог вырваться из цепких объятий бессонницы – кошмары снова терзали его, словно стая голодных волков. В этих сновидениях к нему неизменно являлась мать. Рыжеволосая дива, словно сошедшая с полотен старых мастеров, твердила одно и то же: в лесной чаще его ждет предназначение, судьба его затеряна среди вековых деревьев, а путь к ней лежит через пасти кровожадных чудовищ. Он отчаянно пытался откреститься от этих видений, но раз за разом проваливался в кроличью нору этого кошмара. И вот, она снова здесь! Ее рыжие волосы, словно огненные змеи, обвились вокруг его рук, держа намертво, пока она шептала своим чарующим голосом: «Прими свою судьбу, сынок, она уже близко…» С болезненным стоном вырываясь из липкого омута сонного морока, он с остервенением потер глаза, словно пытаясь вытряхнуть остатки дремы. Вокруг всё та же полупустая келья гостеприимного монастыря. Монахи, нашедшие его, израненного, на близлежащих болотах, выходили его, как родного. Он горел желанием отплатить им за доброту, но как? У ведьмаков, как на грех, ни гроша за душой, ни кола, ни двора, а отдавать монахам свою любимую Плотву – это уж слишком! Подскочив с жесткой, как доска, постели, Геральт первым делом кинулся проверять, на месте ли его рыжая, сухоногая бестия. Убедившись, что Плотва мирно жует сено на коновязи, он направился к тумбе, на которой скромно ютилась чаша с водой для умывания. Окунув в нее широкие, загрубевшие ладони, н умыл лицо и покинул келью. Мало кто из окрестных селян жаловал монастырь своим визитом. Монахи жили отшельниками, а после кончины настоятеля, вообще перестали показываться на людях. Старосты окрестных деревень не баловали их подачками, да и проповеди, после смерти наставника, читать было некому. Дни до его выздоровления тянулись в умиротворяющей тишине, пока, словно гром среди ясного неба, высокие створчатые двери монастыря не распахнулись, впуская незваную беду. Скрюченный старик, жилистый и сухой, словно иссушенный ветрами колос, – по всем признакам, местный фермер – ворвался в просторную, освещенную залу, где монахи еще доедали скудный обед, и рухнул на пыльный каменный пол, словно подкошенный. Монахи с перепугу бросились к нему и усадили на одну из широких лавок. Глаза старика были полуприкрыты, дыхание поверхностным и тихим – казалось, сама жизнь еле теплилась в его изможденном теле. Монахи испуганно молчали, пока Геральт, сдвинув их плечом, не шагнул ближе и не спросил: – Что привело тебя, старик? – его голос был глубок и ровен, словно он и вполовину не испытывал того страха, что сковал монахов. – …(тяжелый вздох)…стригой…в деревне стригой… – старик выпрямился и продолжил, поддерживаемый руками монахов, – …по ночам он пьет нашу кровь, крадет наших сыновей и дочерей, а потом мы находим их иссушенные тела в полях и реке… – он снова сгорбился, казалось, силы окончательно покинули его. Шаркая сапогами, монахи быстро увели его в дальнюю часть монастыря, видимо, отпаивать травяным настоем. Недолго думая, Геральт, несмотря на робкие уговоры монахов: «Не делайте этого, господин, вы ведь еще не совсем здоровы!», собрал свой нехитрый скарб и оседлал Плотву, чтобы отправиться в деревню, описанную стариком. Старые раны неприятно тянули, но он выбирался и из худших передряг. К тому же, это всего лишь глупый вампир, жалкий стригой, трусливо нападающий только по ночам. Он быстро справится и вернется сюда, а за работу, возможно, селяне отблагодарят его добрым куском мяса – до смерти надоела постная стряпня монахов! Убедившись в правильности принятого решения, он попрощался с монахами и направился по узкой, пыльной дороге, сквозь сумрачный перелесок, к несчастной деревне. Путь был неблизкий, около дня пути от стен монастыря, и перспектива ночевки в лесу не сулила его ребрам ничего приятного. Почесав тугие бинты под рубахой, он пожалел, что не прихватил хотя бы одеяло, чтобы подстелить его на землю. Спустя несколько часов в тишине леса, под мерный стук копыт Плотвы о сухую, утрамбованную повозками и копытами, землю, он задумчиво смотрел по сторонам, удивляясь, что так и не встретил ни одной живой души. Видимо, люди были напуганы и не покидали своих домов даже днем. Заметив, как небо из голубого стало темнеть, окрашиваясь в предсумеречную синеву, Геральт спешился и повел лошадь в поводу, углубляясь в чащу в поисках места для ночлега. Вскоре он расположился под раскидистым деревом, поляна вокруг которого была укрыта мягким мхом. Плотва паслась неподалеку, а на лес опускалась ночь и Геральт торопливо развел костер. В пустых и тихих сумерках лес, казалось, дышал тревогой, сам воздух вокруг вибрировал. Отогнав навязчивые мысли, он облокотился о ствол дерева, сидя на ковре из мха, и почувствовал, как сквозь рубаху острая и сухая кора слегка царапает кожу, тихо шурша при каждом движении. Он закрыл уставшие глаза в надежде, что мать не явится к нему снова в кошмарах. Глава 2 Луи путешествовал так долго и бесцельно, ведомый голодом и жаждой новизны, что оказался случайным чудом в этой богом забытой деревне, где его, видевшим всякое, глазам представали лишь бескрайние поля. Жить в поле, конечно, романтично, но спать в земле, словно червь, такому, как он, не пристало. Поэтому местный вельможа лишился и головы, и своего крохотного замка. Чужая постель оказалась на удивление мягкой. Он быстро к ней привык, превратив замок в склеп и облагородив его своим присутствием. Днями он спал, копя силы и жажду, а по ночам выходил на свою охоту. Когда-то давно Луи сопротивлялся жажде и не хотел убивать, но питаться крысами и белками надоело так же быстро, как и шумные улицы больших городов. Спустя, примерно, сотню лет он понял, что его диета не имеет никакого смысла. Люди плодились, как кошки, дохли от чумы тысячами и, будем честны, не становились лучше. Так зачем отказывать себе в обеде, если, при случае, эти отбросы готовы были сожрать друг друга? Так, успокаивая совесть софизмами, он утратил ее вовсе и понял, наконец, что его убитый, его же руками, любовник, создатель, его Лестат, все-таки был прав в своих суждениях. Охота была проще простого: он выбирал в деревне приглянувшегося юношу, словно спелый плод, и срывал его с ветки жизни, унося за дальние околицы. Пьяные, молодые, беспечные, возвращавшиеся домой с полей или из шумной таверны, они не успевали даже осознать, что стали добычей. Если кто-то нравился особенно, то Луи растягивал удовольствие, упиваясь их страхом, словно дорогим вином. Несколько дней держал их, как диковинных птиц в клетке, в своем новом, зловещем замке, темном и мягком, словно утроба мифического чудовища. Но единственным чудовищем был, конечно, только он сам. Выпивая их до дна, занимаясь с ними любовью, как он это называл, оставляя на их телах клеймо своей похоти - следы укусов и порезов, зияющие раны его болезненного желания обладать, он выбрасывал их, не утруждая себя даже видимостью приличия. Ему нравилось, как ночной воздух пьянеет от горя жителей деревни, превращаясь в густой, осязаемый саван отчаяния. Шли недели, таяли в безмолвном ужасе, никто не смел противиться ему, никто не приходил под стены замка с вилами и факелами, словно души их скованы цепями безысходности. Казалось, жители просто приняли свою участь как неотвратимое проклятие. Многие покинули деревню, оставив дома зиять пустыми глазницами, остальные же лишь громче шептали молитвы в ночной тишине, не ведая, что их вездесущий бог давно отвернулся, оставив во тьме и беспросветной тоске. Иногда он всё ещё видел его, своего Лестата – призрачного тирана, сотканного из осколков памяти и вины. Эта галлюцинация, словно раскалённый кинжал, терзала его разум, напоминая о чудовищной правде: кто же он, Луи, на самом деле? Новый Орлеан… одно лишь упоминание о нём отзывалось в душе ледяным холодом. Казнь за убийство создателя? Пугала ли его смерть? Нет. Он легко мог бежать, как бежал всегда, оставляя за собой кровавый след, реки багровой вины. Ведь что удерживало его на месте? Ничто. И никто… никто, кроме этого вечного укора – дорогого мёртвого Лестата, чьё имя отзывалось в мёртвом сердце болью, острее смертельной раны, болью, подобной "крику, застывшему в вечности". Глава 3 Деревня встретила Геральта распахнутой пастью ворот и звенящей тишиной улиц, словно вымерла, оставив лишь призраки воспоминаний. Спешившись и ведя Плотву под уздцы, он впивался взглядом в каждый закуток, словно хищник, выискивающий добычу. Если чей-то взгляд и задерживался в окне, то шторы, более напоминавшие погребальные саваны, тут же опускались, отгораживая внутренний мир от любопытных глаз, словно заявляя: "Здесь вам не рады". Достигнув таверны, он оставил кобылу у коновязи, прошептав что-то успокаивающее в бархатную морду, и исчез в проеме двери. Полупустой зал встретил его затхлой тишиной и запахом прокисшего пива. Геральт направился к стойке, за которой возвышался тощий мужчина лет сорока с небольшим, с лицом, изборожденным морщинами, словно карта старых дорог. – Приветствую! – отозвался тот, и Геральт в ответ лишь кивнул, словно скупой на слова отшельник. – Мне сказали, что у вас завелся стригой, так ли это? – его голос, словно удар колокола в ночи, не дрогнул, оставаясь гулким и почти звериным. – О! Ты ведьмак, должно быть! Видимо, староста добрался до монастыря, и слухи не солгали! – хозяин таверны вытер узкие ладони с длинными пальцами засаленным тряпьем и протянул руку для приветствия. Геральт проигнорировал этот жест, словно презрительную пподачку. – А не слишком ли ты весел для того, чьих клиентов становится все меньше? – глаза ведьмака, как два тлеющих уголька, вспыхнули желтым в полумраке таверны, и мужчина отдернул руку, словно обжегшись. – Ты не подумай… – его голос съежился, стал тише, как пламя свечи на ветру. – Всем нам сейчас тяжело, но падать в смрадную клоаку отчаяния я не хочу. Вино от слез слаще не станет, а мне надо кормить семью… точнее, то, что от нее осталось… – его глаза потухли, словно звезды, закрытые пеленой туч, и он отвернулся, наливая в высокую кружку эль из закопченного графина. – Стригой. Как давно он тут? Где прячется? – голос Геральта смягчился, но не стал менее настойчивым, словно мягкая лапа, скрывающая стальные когти. – В замке местного вельможи, мы не ходим больше дорогой возле его ворот… – он помолчал с минуту, словно собираясь с духом, а затем продолжил: – Не ходи туда, ведьмак, он древний и сильный, стража вельможи не справилась. Боюсь, и ты не вернешься оттуда, – его слова повисли в воздухе, словно проклятие. Геральт молчал и пил свой эль, размышляя над тем, с каким оружием и зельями идти в замок, зная, что его ждет танец со смертью. Заплатив за стойло Плотвы и комнату, Геральт поднялся на второй этаж, и, словно сбросив с плеч бремя прожитого дня, кинул вещи и оружие в угол. С тяжким вздохом принялся разбирать склянки с зельями – нектар и яд в одном флаконе. Время клонилось к вечеру и готовиться нужно было немедля, чтобы успеть добраться до замка, пока солнце не скатилось за горизонт, оставив мир во власти теней. Расправившись с алхимической "кухней" и приготовив оружие к бою, он облачился в надежную кожаную броню, прочную, но легкую, дарующую свободу движения. Шею обхватил широким ремень, похожий на ошейник. Он огляделся, не забыл ли чего, и с угрюмым видом, вышел из своих скромных покоев, чтобы снова встретиться лицом к лицу с порождением тьмы. "Что посеешь, то и пожнешь," - подумал он, шагая навстречу очередной твари, вырвавшейся из бездны. Ветхий замок вельможи встретил его могильной тишиной и наглухо затворенными вратами и ставнями, тишина, казалось, источала благоговейный трепет. Окинув взглядом каменную громаду забора, изумрудно увитого диким виноградом, он извлек из сумы веревку и ловким движением приладил к ней крюк-кошку, чтобы, метнув ее, зацепить за зубчатый край стены. Словно тень, скользнул он через преграду и очутился в заброшенном, почти бездыханном дворе замка. Окинув окрестности цепким взглядом, проверил, надежно ли покоится меч за спиной, и не звякают ли склянки с зельями в сумке, двинулся к вратам некогда изящного, хоть и небольшого замка. Лианы дикого винограда, словно изумрудный водопад, ниспадали по передней стене почти от самой крыши. Дверь, предсказуемо, оказалась заперта наглухо, и пришлось выбить ближайшее окно. Проникнув таким образом в логово вампира, он обернулся, провожая усталым и тревожным взглядом солнце, багровым пламенем угасающее за горизонтом, окрашивая мир в пугающие алые тона. Глава 4 Мертвая тишина подвала, нарушаемая лишь монотонным тиканьем часов, убаюкивала его. Мягкая постель, двойник гроба, стала его убежищем. Отрадно было просыпаться, не задыхаясь в тесноте деревянного ящика, а утопая в перинах, словно в облаке. Балдахин, подобно пологу ночи, надежно укрывал от внешнего мира, позволяя упиваться тьмой этого мягкого кокона. Многие дни он провел в этом ложе, предвкушая пиршества грядущей охоты, но сегодня, открыв глаза, он ощутил чужое присутствие в стенах своего замка. Вспыхнув, словно по волшебству, свечи озарили все залы, разгоняя мрак. Он поднялся, неспешно потягиваясь, разминая мышцы, скованные сталью. Беда не подавала голоса, опасность не шептала предостережений. Кто бы ни посмел нарушить его покой, его ждала неминуемая гибель – в этом не было сомнений. Набросив на обнаженные бледные плечи шелковый халат цвета лунного света, он собрал длинные волосы в тугой хвост и, словно тень, скользнул из покоев на широкую лестницу, ведущую из подвала в просторную гостиную. И сразу же взгляд его упал на осколки витражного окна, рассыпанные по мягкому ковру, словно цветные слезы, и грязные следы от чьих-то сапог. «Какое кощунство! Мой ковер… Моя любовь…» – вскипела в голове злобная мысль, словно распустился ядовитый цветок. – Выходи! Выходи, кто бы ты ни был… Ты заплатишь за поруганную красоту! – его тихий, почти шипящий голос, словно ледяной ветер, пронесся по залу и эхом заскользил по коридорам. За широким, тяжелым драпировкой гобеленом, в дальнем углу гостиной, Геральт затаил дыхание. Лишь биение сердца, обычно медленное и ровное, могло выдать его присутствие, но он заставил его замереть вовсе. С удивлением он наблюдал за высоким, статным мужчиной, едва ли перешагнувшим порог двадцатипятилетия. В его движениях чувствовалась грация и сила, подобная силе молодого льва. Перед ним был хищник, внушающий ужас своей холодной красотой, его глаза горели в полумраке голубым огнем, словно два осколка льда. Вслушиваясь в затаившуюся тишину замковых стен, Луи тщетно пытался уловить призрак дерзости, нарушившей его покой. Напряжённо он зашагал в сторону длинного коридора, чрева замка, соединявшего парадную гостиную с дальним обеденным залом и безмолвной библиотекой. Ступая уверенно, но совершенно бесшумно, словно тень, скользящая по лунному свету, он исчез из поля зрения молчаливого наблюдателя. Геральт не смел покинуть своё пыльное укрытие. Ведьмачье чутьё безошибочно указало: цель скрылась за дверями библиотеки, и он осторожно, словно вор в ночи, двинулся по коридору следом. Чудовище следовало загнать в тесные объятия библиотеки, чтобы применить замедляющее зелье, "Стоящий как вкопанный". Расчёт был прост, как удар молота: зелье остановит вампира, а ведьмак завершит работу мечом и огнём, отделив чужую голову от плеч и отправив тело в языки пламени камина. Но судьба, коварная куртизанка, уже вносила поправки в этот смелый и прямолинейный план, готовясь разыграть свою дьявольскую партию. "А ты не слишком заботишься о тишине, мой друг…" – пронеслось в сознании вампира, когда он замер посреди библиотеки, уловив крадущиеся, едва различимые шаги в коридоре за спиной. Он распахнул руки, словно крылья ночной птицы, жаждущий приветствовать незваного гостя во всем своем демоническом великолепии. Кожа его, бледная как лунный свет на снегу, казалась сотканной из призрачного сияния, окутанная трепетными отблесками свечей. О, он прекрасно знал, какое впечатление производит, – как смертоносный цветок, источающий притягательный аромат! Ни один из его любовников не мог устоять перед этим гипнотическим очарованием. Сейчас же им овладела хищная игра – желание завлечь жертву в пучину похоти, чтобы к исходу ночи обагрить клыки в ее трепетной плоти. Старинные двери библиотеки проскрипели, медленно отворяясь, но некто не спешил являться в свет. Из густой тени дверного проема в сторону вампира метнулась небольшая склянка – змеиным броском исподтишка. Заметив опасность, вампир одним взмахом руки отбросил ее прочь, и та, разлетевшись на мириады осколков, взорвалась брызгами стекла о стену над пылающим камином. – Входи! Трус! – Голос вампира был опасно мягок, словно шепот шелка, но в нём чувствовалась стальная хватка власти. – Обещаю, смерть твоя будет быстрой! Этот голос прошелся морозной дрожью вдоль позвоночника ведьмака, и тот выступил из тени на свет. — Смерть? Что ты знаешь о смерти, стригой? — голос Геральта обрушился на библиотеку лавиной, срывая с гор каменную крошку, резкий, гулкий и глубокий, словно погребальный колокол. — О! Ведьмак, собственной персоной! — Луи был искренне впечатлен, словно перед ним возник дух легенды, и едва не захлопал в ладоши, как ребенок. Весь его облик источал звериную мощь: кожаные доспехи, усеянные блестящими заклепками, длинный меч за спиной, словно символ неотвратимой кары… Но взгляд вампира скользнул ниже, и в полумраке, разорванном дрожащими языками пламени свечей, его глаза недобро, но заинтересованно сверкнули. — А ошейник… ты надел его, чтобы… Что? — Он легонько коснулся изящными пальцами собственной шеи, будто примеряя чужую тайну на себя. — Вампиры не пьют ведьмаков, ты же знаешь… Вы — мутантская отрава… Чего тебе бояться? Или… это украшение?-ответа на свой вопрос он не получил. Геральту осточертела словоохотливость вампира, эта игра в кошки-мышки. Словно молния, он выхватил из-за спины меч, обрушиваясь на Луи, не давая тому ни единого шанса выскользнуть из библиотеки, превратившейся в клетку. Легко уворачиваясь, Луи то обращался призрачным туманом, то растворялся в зыбких тенях, ускользая, как дымка в утреннем свете. "Вот для этого и нужно готовить больше зелий!" — прорычало в голове ведьмака, словно эхо давно забытых наставлений. Глава 5 Луи, словно безумный вихрь, носился по библиотеке, его дьявольский хохот резал тишину, отскакивая от книжных стен, как осколки разбитого зеркала. Когда же бешеный танец утомил его, он бросился вон из замка, в чернильную тьму ночи, но невидимый барьер, сотканный ведьмовской силой, лишь вспыхнул зловещим светом и обрушил на него удар молнии. Выход оказался запечатан. — Чёртов ведьмак! Да как ты посмел запереть меня! — его голос сочился ядом, каждая фраза – кипящая лава. Материализовавшись за спиной Геральта, он обрушил на него удар такой силы, что ведьмак, кубарем покатившись, врезался в книжные стеллажи, погребенный под лавиной падающих томов. Поднимаясь, он отряхивал вековую пыль с плеч и закашливался извергая проклятия. — Если не убью, то запру тебя здесь со мной, и буду смотреть, как ты иссыхаешь без крови, превращаясь в мумию… — Геральт усмехнулся. Ряд ровных зубов сверкнул в полумраке, словно звериный оскал. Луи медленно нависал над ним, шипя словно раскаленная кочерга, брошенная в ледяную воду. -Мне надоели эти игры! – Его глаза блестели холодом и сталью, словно осколки разбитого зеркала, отражающие лунный свет. Приближаясь, он ступал бесшумно, как тень крадущейся смерти, давя на ведьмака своей аурой и не давая тому сдвинуться с места, словно корни старого дерева, намертво вросшие в землю. Геральт отчаянно потянулся к подсумку на ремне и сжал в руке первую попавшуюся склянку. Неважно, что это было за зелье, нужно было хоть как-то отвлечь вампира, сорвать его смертоносный натиск. Подпустив его ближе, он стиснул пальцы, и тонкое стекло склянки треснуло, по пальцам заструилась горячая, обжигающая жидкость. Что это было? На раздумья времени не осталось, он попытался сдвинуться с места, но вампир был уже совсем близко. Острый и сладкий запах, словно дыхание греха, окутал ведьмака и приблизившегося на расстояние удара вампира. Луи замер, не понимая, что происходит и откуда в его хладном теле взметнулась волна чудовищного жара, пробуждая зверя, дремавшего на дне его души. -Что ты сделал? Что это?! – Его словно горячей волной отбросило от ведьмака. Он упал недалеко от камина и, словно в бреду, поблагодарил судьбу за то, что тот был в десяти шагах. Все его тело пылало, словно он погружался в алый водоворот адского жара, где каждая капля – капля расплавленной лавы. Ступор, насланный вампиром, пропал так же быстро, как и появился. Геральт рухнул на колени, но ноги его не слушались, глаза почернели, словно бездонные колодцы. Тело колотило волнами неясного, обжигающего тепла. К тому моменту, как он достал остатки склянки из подсумка, все его тело уже захлестывал прилив звериной похоти, словно кровь его превратилась в кипящий яд, требующий выхода. Наконец, обуздав дрожь в коленях, Геральт поднял голову и взглянул на вампира, распростертого посреди библиотеки в призрачном танце свечей. Распахнутый халат обнажал бледную кожу, словно лунный свет, пролившийся на землю. Шелковистые пряди волос рассыпались по персидскому ковру, точно ночное небо, усеянное звездами. Осторожно ступая по поверженным книгам, словно по полю битвы, Геральт замер над ним, зачарованный и встревоженный красотой Луи, искаженной смятением. В его глазах плескалось отчаяние, зрачки расширились, поглощая лазурь радужки, словно бездонные колодцы тоски. — Что это? Что ты сделал? Что происходит? — Голос Луи был хриплым шепотом, а по телу прокатывались волны жара и обессиливающей слабости. Он был марионеткой, которой дергают за ниточки чувств: злость, бессилие, покорность, и, наконец, мольба, застывшая на губах. — Прекрати это… — Это не прекратится, — спокойно ответил Геральт, склоняясь над пленником пола. В его глазах плясал хищный огонь. — Это зелье — проклятие вожделения. Пока жажда не утолена, заклятье не спадет. Хочешь узнать, каково это — быть жертвой чужой похоти? Вампир попытался отползти, но каждое движение отдавалось болью. Горячие, грубые ладони скользнули по его груди, словно змеи, вызывая дрожь, поднимающуюся от кончиков пальцев до самого сердца. Вспышка ярости, осветившая его на мгновение, не смогла вдохнуть силу в ослабевшие руки, чтобы оттолкнуть от себя это чудовище, этого мутанта. Тяжелая кожаная броня со звоном обрушилась на пыльный пол библиотеки, словно поверженный рыцарь. Длинный меч утонул под завалами книг, словно забытый символ власти. Геральт склонился над безупречной кожей груди вампира, изучая ее, словно полотно, на котором природа, столь скупая на совершенство, оставила свой восхитительный отпечаток. Оценивая красоту, что кровью была куплена. Глава 6 Замерло всё, стихли последние отголоски битвы, и лишь потрескивали дрова в камине, да шелестели страницы книг, гонимые ветром, прокравшимся в библиотеку сквозь чуть приоткрытое окно. Тишина, густая, как кровь, обволакивала комнату, в ней явственно слышалось лишь учащенное дыхание двоих. Словно скульптор, любовно изучающий свое творение, Геральт невесомо касался бледной кожи, обводя кончиками пальцев каждый изгиб, каждый мускул, словно играя на мраморной глади ногтями. Раздевал вампира не спеша, с медленной, обжигающей нежностью. Вот обнажились длинные ноги, статуарно вытянутые, и каменная эрекция, более не скрытая шелком пижамных штанов, предстала во всей своей вызывающей наготе. Луи дышал прерывисто, как загнанный зверь, смирившийся с неминуемым, но не сломленный до конца. Молчал, стиснув зубы, но Геральт чувствовал клокочущую в нем ярость, чувствовал, как ее неумолимо, волна за волной, захлестывает горячая, липкая похоть. Склонился к нему, властно удерживая за подбородок, не давая отвести взгляд и... поцеловал. Без страха укуса, ведь он – "яд", смертельный и желанный. Поцелуй был настолько безжалостно глубок, настолько обжигающе жаден, что Луи захлебнулся собственным вздохом. Дыхание перехватило, вырвался приглушенный стон, когда тяжелая, шершавая ладонь, в дерзком контрасте с шелковисто-влажными губами, опустилась на его пах. Почти заскулил, когда пальцы сомкнулись вокруг восставшей плоти в тугое кольцо, будто сминая в руке раскаленное железо. Он молчал, из последних сил сдерживая рвущийся наружу крик, но все его существо требовало, молило мучителя прекратить эту нестерпимо сладкую пытку. Чужая плоть в горячем плену ощущалась твердой, как камень, и в то же время нежно податливой. Оторвавшись от поцелуя, Геральт опустил взгляд, оценивая открывшуюся картину. Сам он почти лежал между широко разведенных ног великолепного чудовища, опираясь лишь одной рукой над его головой, удерживая на ней свой вес. Стройное, но мускулистое тело ничуть не уступало размерами его совственному. Пламя проклятого зелья, словно ядовитый нектар, с каждым ударом сердца вливало в кровь обоих все новые порции сладкого, сводящего с ума яда. В глазах Луи плескалось лишь одно: "Возьми меня". – Смотри на меня, стригой… – ведьмак возвысился над поверженным, словно грозовая туча над иссохшей равниной, и стянул через голову черную, просторную рубаху, словно срывая последний покров тайны. Испещренное шрамами, словно карта бурных сражений, сильное тело, с кожей цвета меда, растопленного летним солнцем, притягивало взгляд вампира, как мотылька к пламени свечи. Знал ли он когда-либо такую ослепительную красоту? Нет, подобных созданий мир ему не являл. Прекрасный мутант сверлил его взглядом, горящим, как раскаленное железо, не давая ни отвести глаз, ни собрать воедино расползающиеся мысли. Закончив раздеваться, Геральт опустился между разведенных ног стригоя, словно хищник, готовящийся к последнему броску. Вновь коснулся затвердевшего естества, но на этот раз ладони скользнули не только по вздымающейся плоти, но и по горячему, манящему входу в податливое тело. Зелье, словно огонь, плясало в крови. Глаза вампира распахнулись в безмолвном крике, с губ сорвалась истошная мольба: – Пожалуйста, пожалуйста… Ведьмак… – он замолк, словно язык отнялся, увидев хищный оскал на лице Геральта, оскал зверя, которого тоже раздирал тот же яд, тот же нестерпимый жар, сжигал изнутри, превращая внутренности в тугой, пульсирующий узел похоти. – Геральт, мое имя – Геральт… – прошептал он, словно выдыхая последнее проклятие, и протолкнул пальцы, щедро умащенные пахучим зельем, в податливую плоть вампира. Тот ахнул, словно пораженный молнией, выгнулся над холодным каменным полом, как на дыбе. – Геральт! Пожалуйста!… – крик сорвался с губ, словно раненая птица, и эхом пронесся по пустым коридорам замершего в ночной тишине замка. Тело извивалось, словно змея, пытающаяся вырваться из пут. Отпустив чужую эрекцию, но не вынимая пальцев из трепещущей утробы, ведьмак склонился и взял в рот чужое естество, лаская его языком, посасывая и пропуская глубоко в горло, туда, где похоть обжигала сильнее всего. Тот, кому претили чудовища, кто с молодых ногтей питал ненависть к порождениям тьмы, теперь сам стоял меж точеных колонн вампирских ног, низвергнув все свои принципы в пучину запретного наслаждения. Он, убийца монстров, упивался его плотью, словно гурман, отведавший редчайший деликатес. Язык его ласкал, дразнил, обволакивал, а пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, теперь жадно проникали в податливую, трепещущую плоть. Оторвавшись от мерцающей влаги, он узрел в глазах вампира лишь агонию и звенящую пустоту. Поднявшись, словно восстав из пепла своих убеждений, он услышал лишь хриплый, сломленный стон. — Имя? — голос ведьмака прозвучал, как погребальный звон. Вампир, казалось, утратил связь с реальностью, но наконец, собрав остатки воли, прошептал: — Луи… Это было последнее слово, сорвавшееся с его дрожащих губ, прежде чем адский клинок плоти пронзил его насквозь. Боль и наслаждение сплелись в неразрывный клубок, разрывая его изнутри. Крик, полный муки и восторга, вырвался из его груди, потонув в зверином рыке ведьмака. Мраморная кожа под ладонями ведьмака пылала, словно прикосновение самого солнца. Луи метался, словно выброшенная на берег рыба, ища опору в крепких плечах мучителя. Русые пряди волос рассыпались по полу, утопая в золотистом сиянии свечей, обрамляя лицо, искаженное неземной красотой. Он был «падшим ангелом», плененным греховной страстью. Его нутро, словно бездонная пропасть, поглощало ведьмака целиком, пока обоим не стало тесно в рамках собственных тел. И тогда похоть, словно гейзер, вырвалась наружу, опаляя плоть горячими струями, окропляя живот вампира и обжигая его изнутри, словно ядом. Луи провалился в небытие. Горячая волна яда отхлынула, оставляя тело в объятиях привычной прохлады, но вместе с ней уходила и жизнь. Предрассветные сумерки крались в окна разбитой библиотеки. Геральт, наученный годами алхимических экспериментов над собой, быстро пришел в чувство. Поднявшись и накинув одежду, он заметил, что вампир не шевелится, словно погрузился в вечный сон. Не медля, ведьмак бережно поднял обнаженное тело на руки и понес его прочь из оскверненного храма знаний, сквозь пустые коридоры, вниз – в зияющую пасть подвала, в бездну тьмы и забвения, где обитал этот ночной кошмар. Миллионы возможностей рассыпались в воздухе: один толчок в пылающий камин – и все кончено, работа завершена. Но странная, пустившая корни в сердце, тяжелая ноша не позволяла свершиться неизбежному. «Завтра, – шептал разум, – завтра ты сможешь это сделать, пока он спит, – в любой момент». Осторожно опустив спящего на ложе, Геральт нежно омыл мрамор кожи влажным полотенцем, словно готовя его к погребению, и задёрнул балдахин, скрывая его от неминуемого рассвета. Покинув подвал, он, подобно тени, скользнул прочь из замка, его целью была деревня – кузнец, способный выковать орудие. Достигнув поселения, он лишь кивнул в знак приветствия Плотве и, не обращая внимания на зазывающий голос трактирщика, направился в свою комнату. Кузнец нашелся быстро. Услышав о замысле ведьмака, он, не промолвив ни слова о плате, с яростной сосредоточенностью принялся за работу, словно выковывал саму судьбу. Наполнив свой дорожный мешок едой и вином, ведьмак отправился в лес, где таились необходимые для зелья травы. К вечеру и цепь, и эликсир были готовы. Попрощавшись с Плотвой, чьи глаза равнодушно скользнули по нему, он засветло вернулся в замок. Вбив в каменный пол скобу, он закрепил на ней цепь, другой конец которой безжалостно обвился вокруг ноги спящего вампира. Зелье, разлитое по звеньям цепи, навеки запечатало ее магией. И каково же было удивление Луи, когда он, наконец, пробудился от своего смертного сна…