Бемоль в тишине.

Рассвет не принес покоя. Он лишь сменил тьму на холодный, безжалостный свет, в котором все решения казались еще более идиотскими, а последствия — более реальными. Хан Джисон стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с себя запах клуба, пота и собственного страха. Струи воды били по коже, но странные островки онемения на левой лопатке и внизу спины, как всегда, реагировали приглушенно, как будто через толстое одеяло. "Плащ анестезии". Его верный спутник. Он вытерся жестким полотенцем, движения были резкими, почти яростными. Перед зеркалом в ванной он провел тщательный осмотр, как сапер перед выходом на минное поле. Глаза — слишком темные, сон если и был, то короткий и прерывистый кошмарами, в которых пули с крыши смешивались с тактом «Satisfaction». Руки — стабильны. Небольшая дрожь в кончиках пальцев, но ее можно списать на адреналин и недосып. Он сделал несколько глубоких вдохов, заставляя диафрагму работать, отгоняя призрачное сжатие в грудной клетке, которое иногда накатывало от усталости. Одежда. Это была целая стратегия. Ничего намекающего на его ночную работу или на бармена. Просто простые, но качественные черные джинсы, серая футболка из мягкого хлопка, темно-синяя куртка на молнии. Удобно. Ненавязчиво. Нормально. Он несколько раз поправлял воротник, ловя себя на том, что хочет выглядеть идеально, и тут же злясь на эту слабость. Визитка лежала на кухонном острове, как обвинительный акт. Ли Минхо. Частный детектив. Никакого упоминания о полиции. Интересно. Значит, он работал на два фронта. Или ушел из официальной структуры? Или это просто прикрытие? Адрес был в районе Апгуджон, дорогом, но не кричаще-роскошном. Цена квадратного метра там говорила либо о хороших связях, либо о серьезных деньгах, либо и о том, и о другом. Джисон приехал за пятнадцать минут до назначенного времени и десять из них просидел в машине, наблюдая за подъездом через зеркала. Старые привычки не умирали. Он отметил камеры (две, на вид простые, но с хорошим углом обзора), расположение пожарных выходов, график уборщицы. Его разум, настроенный на поиск уязвимостей, работал автоматически, даже когда все его существо было сведено в один тугой комок ожидания. Он позвонил в домофон, и голос Минхо, хриплый от сна (или от чего-то еще), просто сказал: «Поднимайся. Третий». Лифт был быстрым и бесшумным. Войдя в него, Джисон почувствовал знакомое, едва уловимое головокружение — легкий симптом, который мог быть чем угодно: от давления до предательского роста кисты. Он прислонился к стене, стиснув зубы, пока двери не открылись. Квартира Минхо поразила его контрастом с самим хозяином. Он ожидал чего-то минималистичного, строгого, даже хаотичного. Но прихожая и открывающаяся за ней гостиная были… теплыми. Паркет темного дерева, высокие потолки, огромные окна, залитые утренним светом. Но главное — книги. Они были везде: на аккуратных стеллажах, на низком столике, даже стопкой на полу у дивана. Не детективы и справочники, а художественная литература, книги по искусству, альбомы с фотографиями. На стене висела большая, немного мрачная абстракция в темных тонах, а рядом — старый контрабас, прислоненный в углу, как молчаливый друг. — Не стоит такого лица, — раздался голос из глубины квартиры. — Да, я умею читать. И даже иногда играю. Минхо вышел из кухни. Он был босиком, в простых тренировочных штанах и растянутой футболке с выцветшей надписью какого-то университета. Волосы были влажными, взъерошенными, как будто он только что вышел из душа. Он выглядел моложе, без защитного панциря из одежды и служебного напряга. И от этого еще опаснее. — Проходи, — он кивнул, поворачиваясь спиной и направляясь на кухню. — Кофе будет через минуту. Джисон снял обувь, следуя неписаным корейским правилам, даже в этом сумасшедшем контексте, и осторожно прошел в гостиную. Его взгляд упал на книгу, лежащую на столике открытой. Сборник стихов Йонсана. Он провел пальцем по корешку, чувствуя текстуру бумаги. Контраст между тем, кем Минхо был в клубе, и тем, кто жил здесь, был ошеломляющим. — Нравится? — Минхо стоял в дверном проеме, опираясь о косяк, и держал в руках две огромные керамические кружки. Он наблюдал за ним. — Кажется, я все еще пытаюсь понять, какой ты, Джисон. Тихий бармен с золотыми руками. Парень, который приходит в техно-клуб в полночь, одетый как на похороны. И теперь… ты рассматриваешь мои книжные полки, как искусствовед. Который из них настоящий? — Может, все, — тихо сказал Джисон, принимая из его рук кружку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Кожа Минхо была горячей. — Или ни один. Люди редко бывают цельными. — Философствуем с утра пораньше, — усмехнулся Минхо, но в его глазах мелькнула искра интереса. — Садись. Рассказывай, что тебя привело. Кроме моего неотразимого обаяния на танцполе. Они сели друг напротив друга у большого окна. Джисон чувствовал себя как на допросе, который вел сам подозреваемый. Он сделал глоток кофе — он был черным, крепким и идеально сваренным. — Вы сказали, что это личное. После той ночи. Вы сказали, что это был дом вашего брата. Минхо откинулся на спинку стула, его лицо стало серьезным, вся игривость исчезла. — Да. Чан Минсок. Сводный. От разных отцов. Он — девелопер, я — коп. Вернее, был. Сейчас — частник. Мы… не особо близки. Но он семья. И кто-то вломился в его дом и устроил там перестрелку. Это я воспринимаю как плевок в мое лицо. — Я не стрелял, — быстро сказал Джисон. — Я уже уходил. Эти двое… я их не знаю. Они пришли после. — Знаю, — просто сказал Минхо. — Я просмотрел записи с камер по периметру, до того как их зациклили. Видел, как ты уходил. Видел, как они вошли через пять минут. И видел, откуда прилетел анонимный звонок в полицию. С телефона-однодневки, купленного в трех кварталах от «Velvet Note». Ледяная волна прокатилась по спине Джисона. — Вы думаете, это я… — Нет, — Минхо перебил его. Его взгляд был твердым и проницательным. — Ты не стал бы. Это глупо и создает лишний шум. Кто-то хотел, чтобы ты там попался. Или чтобы эти ублюдки попались с тобой в одном месте. Убрать двух зайцев. Или подставить тебя под убийство копов, которые приехали бы на выстрелы. Джисон закрыл глаза. «Куратор»? Нет, это было не в его стиле. Он предпочитал тихие исчезновения. Значит, кто-то новый. Те самые «волки». — Зачем вы мне все это говорите? — спросил он, открывая глаза. — Вы могли просто сдать меня. У вас есть доказательства. Минхо долго смотрел на него, его пальцы медленно водили по краю кружки. — Потому что это уже не просто дело о краже, Джисон. Это охота. А я… — он сделал паузу, выбирая слова, — я ненавижу, когда на моей территории охотятся на тех, кто мне… интересен. Слово повисло в воздухе, тяжелое и многозначное. — И потом, — Минхо продолжил, его тон снова стал легче, но взгляд не отпускал, — ты отличный бармен. Где я еще найду человека, который делает «Темный ‘н’ шторми» именно так, как мне нравится? Он встал и подошел к окну, глядя на город. — Я предлагаю тебе сделку, Джисон. Неофициальную. Ты помогаешь мне выйти на тех, кто за тобой охотится. Твои… навыки наблюдения и понимания систем могут пригодиться. А я прикрываю твою спину от официального следствия. Пока что. — А что взамен? — спросил Джисон, его голос звучал ровнее, чем он ожидал. Его профессиональное «я» включалось, анализируя предложение как контракт. Минхо обернулся. Уголки его губ дрогнули. — Взамен ты перестанешь врать мне в лицо. Хотя бы здесь. В этих стенах. Ты не бармен, который случайно оказался не в том месте. Ты — часть этой истории. Глубже, чем признаешься. Мне не нужны все детали. Мне нужна… координата. Он подошел ближе и сел на край стола перед Джисоном, нарушая личное пространство. От него пахло чистым телом, мылом и все тем же кофе. — И еще кое-что, — его голос стал тише, интимнее. — Тот взгляд в клубе… он был настоящим. Мне понравилось. И я хочу видеть его снова. Без страха. Без этой вечной настороженности, будто ты ждешь удара. Он протянул руку и, прежде чем Джисон успел среагировать, мягко, почти невесомо, провел большим пальцем по его нижней губе. — Ты все время так напряжен, — прошептал Минхо. — Как будто боишься, что твое собственное тело тебя подведет. Прямо в яблочко. Джисон замер, парализованный этим прикосновением и проницательностью слов. Его тело, его проклятое тело, отозвалось на касание вспышкой не боли, а чего-то острого, живого, пугающего желания, которое прорвалось сквозь все барьеры. Но вместе с ним поднялся и знакомый ужас — а что, если сейчас, в следующий момент, его рука онемеет? Или спина сведет судорогой? — Минхо… — его голос сорвался. — Да? — Я… — он искал слова, любое слово, кроме правды. — Это опасно. Для тебя. — Жизнь — опасная штука, — Минхо не отводил руку, его палец теперь следил за линией его челюсти. — А умирать от скуки — еще опаснее. Он наклонился ближе. Их лбы почти соприкоснулись. Джисон мог чувствовать его дыхание. — Скажи «нет», — тихо сказал Минхо, его глаза буравили Джисона насквозь. — Скажи «нет», и я отстану. Выпью кофе, поблагодарю за визит, и мы забудем этот разговор. Ты уйдешь в свою тишину, а я — в свою погоню. Джисон молчал. Его сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал тепло руки Минхо на своей шее, пульсацию крови в висках и холодную, беззвучную пустоту в том участке спины, где жила его болезнь. Это был выбор между безопасным умиранием и опасной, возможной жизнью. Он не сказал «нет». Он сделал нечто более страшное. Он наклонился вперед на миллиметр, закрыв глаза, и его губы сами нашли губы Минхо. Это был не поцелуй. Это была капитуляция. Взрыв. Молния, ударившая в самую глубь его онемевших мест. Минхо ответил немедленно — не мягко, а жадно, властно, одной рукой схватив его за затылок, другой уперевшись в спинку стула. Кофе был забыт. Опасность была забыта. Существовал только этот жар, этот вкус, этот шум крови, заглушавший все остальное. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, Минхо прижал лоб к его плечу, его грудь тяжело вздымалась. — Боже, Джисон, — он прошептал хрипло. — Ты даже целуешься, как будто это последний раз в жизни. Джисон не ответил. Он просто держался за его футболку, пальцы впивались в ткань, боясь, что если он отпустит, то рухнет, разобьется, и Минхо увидит все осколки. Он чувствовал все: шершавость ткани под пальцами, влажность от пота на спине Минхо, тепло его кожи. И слава всем богам, ни одна часть его тела в этот момент не подвела. — Значит, договорились? — Минхо оторвался, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза горели. — Ты — мой консультант по теневому миру. А я — твоя… страховка. Джисон кивнул, не в силах выговорить ни слова. Страховка от чего? От других охотников? Или от него самого? — Хорошо, — Минхо встал, потянулся, и его футболка задралась, снова обнажив тот самый пресс, который сводил с ума в клубе. — Тогда первое задание. Завтрак. Я голоден как волк. А ты, я смотрю, не ел совсем. В здоровом теле… — он обернулся и бросил на него игривый, хищный взгляд, — …здоровые аппетиты. Джисон остался сидеть, прислушиваясь к странной тишине внутри. Гул страха никуда не делся. Но поверх него теперь звучал другой шум — громкий, навязчивый, полный жизни. И мелодия к нему, казалось, все еще была той же: "Satisfaction... I need..." Он понял, что только что впустил в свою строго контролируемую вселенную хаос по имени Ли Минхо. И, к собственному ужасу, не хотел ничего иного. Минхо не отпустил его после завтрака. Слово «завтрак» было слишком невинным для того, что происходило на его кухне. Это была церемония. Минхо готовил омлет, стоя у плиты босиком, и каждое его движение — взбалтывание яиц, резка зелени — было невероятно сосредоточенным, почти агрессивно-заботливым. Джисон сидел на барном стуле, наблюдая, как играют мышцы на его спине под тонкой тканью футболки, и чувствовал, как тихий, холодный страх внутри него медленно замещается другим, более жгучим беспокойством. — Ешь, — Минхо поставил перед ним тарелку с идеальным, пушистым омлетом. — Ты выглядишь так, будто последний раз ел неделю назад. Джисон взял вилку. Его пальцы снова были стабильны. Спасибо, адреналин. Спасибо, ты. Он откусил. Это было вкусно. Невероятно просто и вкусно. Он не мог вспомнить, когда ел что-то приготовленное специально для него. Минхо сел рядом, не на свой стул, а прямо на столешницу, так что его бедро оказалось в сантиметре от руки Джисона. Он просто смотрел, как тот ест, его взгляд был тяжелым и теплым, как физическое прикосновение. — Нравится? — спросил он, его голос был низким. — Да, — хрипло ответил Джисон. — Хорошо. Минхо протянул руку и большим пальцем стер несуществующую крошку с угла его губ. Палец задержался, провел по нижней губе, заставив Джисона замернуть. Пульс застучал в висках с новой силой. — Твои губы… они такие бледные, когда ты не улыбаешься, — задумчиво произнес Минхо. — А когда улыбаешься за стойкой… это как будто другой человек. Я всегда хотел увидеть, какой ты на самом деле. Без этой барменской улыбки. Без этой… осторожности. Он соскользнул со столешницы и встал прямо перед ним, раздвинув его колени и встав между ними. Пространство исчезло. Джисон задыхался от его близости, от тепла, исходившего от его тела. — Я покажу тебе, — прошептал Минхо, наклоняясь. Но он не поцеловал его. Он прижал губы к его шее, прямо под челюстью, где бешено бился пульс. Губы были горячими, влажными. Потом язык — быстрый, жгучий намек. Джисон вскрикнул, его пальцы впились в столешницу. — Тихо, — проворковал Минхо прямо у его уха, его дыхание обжигало. — Мы же только завтракаем. Его руки скользнули под футболку Джисона, ладони — шершавые, горячие, уверенные — легли на его ребра. Джисон вздрогнул всем телом. Прикосновение было настолько прямым, настолько реальным, что перекрыло все мысли. Ладони Минхо медленно поползли вверх, к груди, большие пальцы провели по соскам через тонкую ткань футболки. — Минхо… — простонал Джисон, запрокидывая голову. Это было слишком. Слишком много ощущений. Его нервная система, привыкшая к обманчивым сигналам и зонам онемения, взбунтовалась от этого потока чистого, нефильтрованного чувства. — Что, бармен? — Минхо прикусил мочку его уха, а его пальцы сжали соски, сначала нежно, потом с нарастающей силой, вызывая волну острого, сладкого спазма, уходящего прямиком в низ живота. — Тебе… не нравится? Единственным связным ответом, на который был способен Джисон, стал стон, когда Минхо наконец захватил его губы в настоящий, глубокий, властный поцелуй. В этом поцелуе не было никакой нежности. Это было завоевание. Поглощение. Минхо исследовал каждый уголок его рта, его язык был настойчивым, требовательным, и Джисон отвечал с той же отчаянной жадностью, цепляясь за его плечи, как утопающий. Одной рукой Минхо отодвинул тарелку, разбив хрупкую формальность завтрака. Второй он схватил Джисона за бедра и стащил его со стула, поставив перед собой. Теперь они стояли вплотную, и Джисон не мог не почувствовать твердое, внушительное давление в районе паха Минхо через тонкие ткани их штанов. Его собственное тело отозвалось мгновенно и так же явно. — Вот он, — прошептал Минхо, прижимаясь к нему еще сильнее, заставляя Джисона почувствовать каждый их обоих. — Настоящий ты. Вот что скрывается за всеми этими идеальными коктейлями и тихими улыбками. Это… — он провел рукой вниз по спине Джисона, крепко сжав ягодицу, — …гораздо интереснее. Джисон был в огне. Каждое прикосновение оставляло на его коже след, который горел даже после того, как Минхо убирал руку. Он чувствовал все с гипертрофированной остротой — шершавость джинсов Минхо о его бедра, влажность их пота, смешивающуюся под одеждой, каждый вдох, каждый выдох. Это было одновременно блаженством и пыткой. Он боялся, что его тело подведет, что онемение или спазм нарушат этот хрупкий, совершенный момент. — Я хочу тебя видеть, — сказал Минхо, его голос был густым от желания. — Весь. Без этих… — он потянул за подол футболки Джисона, — …слоев. Он не стал ждать. Взял за края футболки и одним резким движением стянул ее через голову. Утренний свет из огромных окон залил торс Джисона. Минхо замер, его взгляд стал пристальным, изучающим. Он видел не накачанное, глянцевое тело, а скорее стройное, почти хрупкое, с тонкой талией и четкими, но не бугристыми мышцами. И шрамы. Небольшие, белесые следы на ребрах и плече — память о детских падениях, которые он не чувствовал из-за онемения, и один, более длинный и аккуратный, вдоль позвоночника — послеоперационный, от биопсии, которая подтвердила его приговор. Минхо не спросил. Он просто наклонился и приложил губы к самому большому шраму на ребре. Поцелуй был мягким, почти невесомым, но он обжег Джисона сильнее любого грубого прикосновения. — Красивый, — просто сказал Минхо, и в его голосе не было ни капли лжи или жалости. Потом его ладони снова легли на кожу, теперь уже без преград, скользя по животу, грудной клетке, цепляясь за ключицы. — Такой… чуткий. Ты весь дрожишь. Потому что он и правда дрожал. От переизбытка чувств, от страха, от невыносимого желания. Минхо, кажется, принял это за что-то иное. Его движения стали чуть мягче, но не менее целеустремленными. Он расстегнул джинсы Джисона, и металлический звук молнии прозвучал невероятно громко в тишине квартиры. — Скажи «стоп», — пробормотал Минхо, глядя ему прямо в глаза, его пальцы уже замерли на кнопке. — Или не говори ничего. Джисон молчал. Он только смотрел на него, на этого дикого, необузданного человека, который видел в нем не больного, не преступника, а просто… желанного. Это было наркотиком сильнее любого адреналина от взлома. Минхо снял с него джинсы и трусы одним движением, и холодный воздух квартиры обжег обнаженную кожу. Но взгляд Минхо был горячее любого огня. Он снова встал на колени между его ног, его руки легли на внутреннюю поверхность бедер, раздвигая их. — Идеально, — прошептал он, и его дыхание коснулось самой чувствительной кожи. Джисон закинул голову назад с тихим стоном, когда Минхо, не отрывая от него взгляда, наклонился и взял его в рот. Ощущение было настолько сокрушительным, что мир сузился до этой точки — до влажного, невероятно жаркого рта Минхо, до мастерских движений его языка, до рук, крепко державших его за бедра, не давая ему рухнуть. Это был не просто минет. Это было служение. Демонстрация силы через нежность. Минхо контролировал каждый его вздох, каждый толчок бедер, поглощая его целиком, и Джисон ничего не мог с этим поделать, кроме как цепляться за его волосы и издавать сдавленные, бессвязные звуки, которые даже отдаленно не были похожи на его собственный голос. Когда волна накатила, она была не просто оргазмом. Это был катарсис. Взрыв, который смыл все — страх, боль, одиночество, ложь. На несколько секунд он просто перестал существовать как Хан Джисон со всеми его проблемами. Он был просто чувством. Чистым, ослепительным светом. Он рухнул на столешницу, тяжело дыша. Минхо медленно поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его глаза блестели темным, глубоким удовлетворением. — Ну что, — его голос был хриплым. — Получил немного satisfaction? Джисон не мог говорить. Он просто смотрел на него, на его взъерошенные волосы, на опухшие губы, на явную, мощную эрекцию, оттягивающую ткань его штанов. И он потянулся к нему. Нет, он потребовал. Схватив его за шиворот, он притянул к себе и впился губами в его шею, почувствовав вкус соли и себя на его коже. — Теперь ты, — прошептал он, и это было похоже на клятву. Или на угрозу. Минхо засмеялся — низко, победно — и позволил ему стащить с себя футболку и штаны. Когда он предстал полностью обнаженным, Джисон на миг задохнулся. Он был… скульптурным. Сильным, рельефным, живым в каждой мышце. И абсолютно уверенным в себе. Минхо взял его руку и прижал ладонь к своему животу, к тому самому прессу, за которым следил Джисон в клубе. — Трогай, — приказал он. — Я не стеклянный. И Джисон трогал. Исследовал. Его пальцы, такие точные и чуткие, скользили по твердым мышцам живота, по груди, по сильным плечам, по длинному шраму на боку (пулевое? Ножевое?). Он чувствовал под кожей жизнь, силу, тепло. Это была антитеза его собственной хрупкости. Потом его рука опустилась ниже, обхватила Минхо, и тот резко вдохнул, его веки дрогнули. Джисон двигал рукой медленно, изучающе, наблюдая за каждой реакцией на лице Минхо — за сжатием челюстей, за тем, как темнеют его глаза, за тем, как его губы раздвигаются в беззвучном стоне. — Джисон… — простонал Минхо, наклонившись и упираясь лбом в его плечо. Его руки впились ему в спину, и одно прикосновение попало прямо в зону онемения. Джисон не почувствовал боли, только давление. И это было странно, но не страшно. Потому что Минхо этого не знал. — Я хочу тебя, — выдохнул Минхо прямо в его кожу. — Сейчас. Здесь. На моей кухне, как последний развратник. Ты этого хочешь? Вместо ответа Джисон развернулся и сам лег на холодную столешницу, подставив себя ему. Это был жест абсолютного доверия и абсолютного безумия. Он слышал, как Минхо задержал дыхание, потом — звук открываемого ящика, шуршание упаковки презерватива, щелчок тюбика. Первый толчок заставил его вскрикнуть. Было больно — остро, неожиданно. Он давно ни с кем не был, а его тело было вечно напряжено. Но Минхо замер, вложив в него только кончик, и стал целовать его спину, шею, плечи, шепча бессвязные слова: «Тихо… расслабься… я тебе… боже, ты такой тесный…» И боль медленно переплавилась в нечто иное. В чувство наполненности, соединения, которое было даже страшнее, чем близость. Когда Минхо начал двигаться, это было не простое friction. Это был ритм. Жестокий, неумолимый, совершенный. Каждый толчок вбивал Джисона в столешницу, заставляя хвататься за край, каждое движение задевало внутри что-то, что заставляло его видеть искры. Минхо накрыл его собой, его грудь прижималась к его спине, одна рука обхватила его за шею в почти что удушающем объятии, другая скользнула между его телом и столешницей, чтобы снова взять его в руку. Их дыхание смешалось в единый, хриплый гимн. Звуки были грязными, влажными, животными. Стоны, матерные шепотки Минхо ему на ухо («…так хорошо… держи меня…»), глухой стук их тел. Джисон потерял всякое понятие о времени и пространстве. Он был просто сосудом, наполняемым этим человеком, этой силой, этим огнем. Когда Минхо кончил, его тело содрогнулось в мощной судороге, и он впился зубами в плечо Джисона, заглушая крик. А потом рухнул на него всем весом, тяжело и жарко дыша. Тишина. Только их сердцебиение и свист в легких. Потом Минхо медленно выскользнул из него и перевернул его на спину. Его лицо было мокрым от пота, глаза — темными, бездонными. Он ничего не сказал. Просто посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, потом наклонился и поцеловал его в лоб. Нежно. Почти благоговейно. — Ладно, — наконец сказал он, его голос был разбитым. — Теперь мы точно в одной лодке. Он сполз на пол, сел спиной к шкафчикам и потянул Джисона за собой, усадив между своих ног, прижав к своей груди. Их голые, липкие тела слились воедино в полосе утреннего света. Джисон сидел, прислушиваясь к ударам сердца Минхо у себя за спиной. Его тело ныло приятной, глубокой болью. Он чувствовал на коже следы от его пальцев, вкус его на губах, его запах во всем своем существе. И тихий, холодный страх где-то далеко внутри, который шептал: «А что будет, когда он узнает? Когда твое тело предаст тебя на его глазах?» Но пока этот страх был заглушен другим, новым чувством. Ощущением, что, возможно, даже с дырой в позвоночнике и кучей секретов, он все еще может быть желанным. Может быть… настоящим. Хотя бы для одного человека. Хотя бы на этой кухне, в этом свете, до того как в дверь постучит реальность. Он закрыл глаза и позволил себе расслабиться в этих объятиях, зная, что это затишье перед бурей. Но сейчас, в этот момент, он был сыт, удовлетворен и — впервые за много лет — не одинок.