Вниз по течению (книга вторая)

«Сны на отходосах, конечно, и врагу не пожелаешь. Жуткий страх, боязнь телефона, звонка в дверь — всё это до боли знакомо. Был у меня такой случай: бухал как-то с мужиком у меня дома (сам живу, мама год назад умерла), и вот он утром мне говорит: «Лежу, слышу — ты с какой-то женщиной разговариваешь, а сам думаю — откуда она появилась, мы же вдвоём были?!» Потом он, уходя, мне признался: «Влад, не подумай, что я ненормальный, мы и много-то не выпили, белки быть не может, но я очень сильно ощущаю присутствие какой-то женщины в твоей квартире, и я её прошлой ночью отчётливо слышал». Мне кажется, сны на отходосах — они реальны, потусторонний мир существует». Жил-был в одном большом сибирском селе молодой мужик. Хорошо жил, имел своё богатое хозяйство и растущие откуда надо руки. Головой его бог тоже не обделил, как и умением ею пользоваться во благо себе и окружающим. А потому всё у мужика в жизни ладилось: образование, любимая работа, дом — полная чаша, хорошие друзья, добрые соседи. И женщины его своим вниманием никогда не обделяли, пусть обзаводиться семьёй мужик и не торопился. Только одно временами омрачало безбедное существование удачливого мужика — длительные запои, в которые он срывался каждые несколько месяцев. Но и это оказывалось поправимо. Мужик спьяну был безобиден, миролюбив, большую часть времени спал и поэтому не нажил себе крупных неприятностей, как это часто бывает с пьющими. После запоя он несколько дней отлёживался, отпивался рассолом, сокрушённо подводил итоги минувшего веселья, извинялся перед теми, кто был вынужден наблюдать его кураж, и возвращался к прежней жизни. Но однажды что-то пошло не так. Нет, началось-то всё как обычно. После почти полугода абсолютно трезвой жизни мужик вдруг сорвался в штопор и загудел на недельку, чем никого особо не обеспокоил — дело привычное. Но одна неделя перешла в другую, другая в третью, там замаячил уже и месяц беспробудного пьянства, а мужик и не думал останавливаться. Более того — вести себя он тоже стал иначе. Пил не дома, как это всегда бывало, а шатался по округе. Несколько раз его видели спящим на улице, чего ранее он себе никогда не позволял, да и общий внешний вид мужика уже мало чем напоминал его прежнего: многодневная щетина, грязная одежда и — что самое неприятное и странное — ставший вдруг очень недобрым взгляд покрасневших глаз. На исходе четвёртой недели близкие мужика забили тревогу. К его дому потянулись делегации из родных, друзей и подруг. Но было поздно — всех их изо дня в день встречала лишь закрытая дверь да мёртвая тишина за нею. Одни тогда сказали, что нужно подавать в розыск. Другие ответили, что лучше подождать, и вообще, по слухам, видели мужика в соседнем селе, где он продолжает беспробудно куролесить в своё удовольствие, и за розыск вряд ли скажет спасибо. А время шло… — Это был ты? Наткин вопрос бестактно прервал монотонно звучащую речь Шатуна, и тот досадливо цокнул языком. — Ну вот — убила всю интригу! — Извини, продолжай, — Натка сложила руки перед собой, как прилежная ученица, — Ты интересно рассказываешь, будто книгу вслух читаешь. Красиво. — Да всё уже… дальше ничего красивого не было, так что по-простецки доскажу. Конечно, это про меня история. И запил я тогда по-чёрному, не как обычно. А знаешь почему? — Почему? — послушно спросила Натка. Впереди было ещё много часов ночного мрака, и она была рада возможности скоротать их за разговором с нежданно обретённым собеседником. — А одноклассника встретил. Из соседнего села. Давно не виделись, а тут смотрю — идёт. И тоже навеселе. Слово за слово — пошли вдвоём соображать. И понеслась! Первые дни у меня квасили, потом я понял, что скоро или родители, или друзья придут мне мозги промывать, и мы на улицу переместились, благо лето было. Сначала ещё ночевать домой приходили, а после перестали — где бухнули, там и уснули. Вскоре у меня деньги кончились. Идти в банк заначку снимать с такой рожей — не вариант, какой-то стыд на тот момент ещё сохранился. Ну, кореш и говорит: «Мол, айда ко мне, дома есть самогон». Поехали к нему в соседнее село. Заходим, спускаемся в подпол, а там и впрямь целый бочонок первача стоит! И загудели мы с новой силой… За окном стало темнее. Северное сияние отгорело, и теперь над Нижними Колдырями сияли только звёзды, которые в такой мороз казались звонкими и хрупкими, как ёлочные шары. Натка видела их в неширокое пространство между рамой окна и занимающим почти всю его площадь причудливым морозным узором. Шатун перехватил её взгляд. — Завтра ещё холоднее будет, — задумчиво обронил он, — Знаешь, всегда любил сибирские зимы: лыжи, сугробы, свежесть, белизна! А теперь ночами только о югах и думаю, о море… Вот как выберусь отсюда, сразу в Крым махну! На всё лето! — Ты думаешь, что отсюда можно выбраться? — у Натки вдруг защипало в глазах, как у ребёнка, которому пообещали что-то слишком желанное и несбыточное, чтобы поверить в такой подарок. — Кто знает? — невесело улыбнулся Шатун и поднял ладонь, предупреждая Наткины вопросы, — На чём я остановился? — Вы загудели с новой силой. — Да. Загудели — не то слово. Дом кореша стоял на окраине села, жил он один, близко ни с кем не общался, так что нам не мешали. И мы с ним жрали этот самогон день и ночь. Сначала ещё за закуской до магазина ползали, потом перестали. Только разговаривали всё время. Помню, я ещё удивлялся — чего мы с ним после школы-то не общались совсем? Ведь во какой мужик! И меня с полуслова понимает, и всё у него в тему, да по делу. Вот только… Шатун замолчал, вновь устремив взгляд на что-то видимое только ему, и Натка вдруг заметила, что по-мужски он очень даже привлекателен. Широкие, почти богатырские плечи, спокойные серые глаза в обрамлении пшеничного цвета густых ресниц, мягкий изгиб губ… — Вот только, — продолжал хозяин дома, не догадываясь о Наткиных мыслях, — Говорил он в основном плохое. И только про тех, кого я знал и любил. Начнёт нормально, а потом что-то вставит колкое, что-то такое, чего я не знал о друзьях своих, о женщинах, с которыми встречался, даже о родителях. Вроде и незначительные детали упоминал, а оно как-то копилось, копилось… И постепенно стал я думать, что оказывается вокруг одни лицемеры были, и от меня они все какой-то выгоды хотели. И что лишь он — одноклассник мой бывший — и есть настоящий друг, ему я довериться могу, а больше никому, понимаешь? Натка осторожно кивнула. — Ясно, что возвращаться мне в своё село и не хотелось совсем. А потом уже и не мог — только лежал и пил. А самогон не кончался… а кореш продолжал, продолжал что-то рассказывать, и рассказы его всё неприятнее становились, всё страшнее. Я уже и рад был бы попросить его замолчать, и вообще не понимал, откуда у него силы берутся, чтобы столько языком трепать, да только у самого уже сил не было — лишь мычать мог. Шатун вздохнул, с силой протёр лицо ладонями. — И вот лежим мы однажды… точнее я лежу, а он рядом на кортах сидит, кружку мне подносит да бубнит опять гадости какие-то. Помню, вечер уже был, закат на улице. И вдруг снаружи собачий лай. И не просто лай, а моей собаки — был у меня тогда большой дворняга, я его больным с улицы подобрал, выходил. И голос его, даже будучи бухим в жопу, сразу узнал. Хотел сказать корешу: «Мол, открой дверь, собака моя пришла!» А кореш вдруг на ноги вскочил и… Хозяин дома снова глубоко вздохнул, словно собираясь с духом перед тем, как продолжить. — Вскочил и как-то перекосился весь! В смысле не только лицо, а сам, полностью! Будто… будто отражение в кривом зеркале — где-то вытянулся, где-то наоборот вширь пополз. Я от ужаса захрипел, и тут в двери мой пёс влетает! Давай скулить, лицо мне лизать, а я смотрю вокруг — а дома-то и нету! Потолок исчез, вместо него только балки торчат, одной стены вообще не стало, другие чёрные почему-то, пол тоже почернел и провалился, трава из него кое-где лезет. А сам я не на диване лежу, как до этого думал, а на головёшках да на мусоре обгорелом. Шатун замолчал. Натка тоже помолчала, ожидая продолжения, но не выдержала затянувшейся паузы. — А собака-то? По правде была? — Собака по правде. Наверно благодаря этому я и не свихнулся в тот момент. Вцепился в пёсью шерсть и сам, как пёс, вою… потом отрубился. В себя уже в больнице пришёл, точнее в частной клинике. Оказалось, родители мои, пока меня не было, приходили пса кормить да за домом смотреть. И заметили, что пёс всё куда-то рвётся, плюс соседи рассказали, что последние ночи выл он, как по покойнику. Вот старики и придумали пса выпустить да за ним пойти. Он их ко мне и привёл. А они уже скорую вызвали, потому что был я в очень плохом состоянии. Можно сказать, уже подыхал с перепою да от истощения. — А друг твой куда делся? Ему тоже помогли? Шатун непонятно усмехнулся — горько, но с облегчением. — А ему помощь уже не нужна была. Три года как не нужна. Он оказывается смолоду пил по-чёрному, и однажды, видимо, уснул пьяный в своей постели, сигарету не потушил или проводка замкнула, неизвестно. Сгорел, короче. Вместе с домом сгорел, тем самым, где меня родители нашли. Валялся я там, аккурат, как потом люди сказали, на том месте, где одноклассник мой богу душу отдал. На том, что от дивана его осталось… Такие вот байки из склепа… Чайку ещё подлить? Натка машинально двинула по столу свою опустевшую кружку. История Шатуна её не очень удивила — за годы плотного общения с самыми закоренелыми алкоголиками она слышала и не такое. Наверное, нужно было как-то выразить рассказчику своё сочувствие или хотя бы спросить уже, как его зовут (однажды не то Рая, не то Клим упоминали имя деревенского «сумасшедшего», но разве сейчас вспомнишь?). Но Натка решила, что спросит в другой раз, ведь время наверное уже идёт к утру, поэтому лучше поторопиться с финалом истории, ставшей гвоздём сегодняшней ночной программы. — Это что же получается — на самом деле ты один бухал? Или кого-то другого за одноклассника принял? — Люди говорят — один, никого со мной ни разу не видали. Зато видали, как я ходил по улицам и сам с собой разговаривал, смеялся. Непонятно другое — где я бухло-то брал? Ведь никакой бочки с самогоном не было, как и кореша моего. И денег у меня не было. Однако не просыхал же. Шатун вновь наполнил Наткину чашку ароматным таёжным чаем собственного сбора и, вздохнув, вернулся за стол. — Я потом, когда очухался, ездил туда, к сгоревшему дому. Думал, может, удастся вспомнить, что на самом деле было, хоть урывками. Нет, глухо. Зато как мы с корешем покойным гудели — отлично помню! И всю ту мерзость, что он мне про моих близких рассказывал. Разве такое забудешь? — Мне многое удалось забыть. А было всякое тоже… — зачем-то призналась Натка и испугалась этой откровенности. Что если гостеприимный хозяин решит, что теперь настало время её историй? Но Шатун ещё не закончил свою. — Так и мне бы наверное удалось, — кивнул он, — Если бы не одна деталь. Кое-какие вещи-то подтвердились! Из тех гадостей, что он мне в уши лил. Начал я копать про друзей некоторых, про бывшую… и оказалось, что мертвец-галлюцинация правду рассказывал. Было такое на их совести, сами потом сознались. От растерянности скорее, потому что ну никак я этого не мог узнать, неоткуда мне узнать такое было! Невозможно. Я им, конечно, не сказал, кто мой информатор, но сам крепко задумался. — И что надумал? — Ну, я и раньше разными вещами интересовался: фантастику с детства очень уважал, с неё на мистику переключился, там и эзотерика всякая подтянулась. Тогда ещё правда не было такого изобилия информации и литературы на эти темы, но не совсем без того — при желании можно было найти. Я и находил, читал, просвещался. Молодой был и впечатлительный. Особенно на Кастанеду, помнится, запал. Пытался примочки из его книг на себе испытывать, а там и дальше пошёл, так сказать, от теории к практике. Мечтал найти быстрый и верный способ входа в изменённое состояние сознания. Травки разные кушал, осознанные сновидения практиковал, холотропное дыхание пробовал. Натка хотела было спросить, что за сны и дыхания такие, потому что сама никогда не интересовалась ничем подобным (да и с чего бы вдруг ей этим интересоваться? Реальных проблем что ли мало?), но Шатун торопил свой рассказ. — Потом уже, когда я старше стал, конечно, другие дела появились — земные, насущные. Но в голове-то из прочитанного и опробованного многое отложилось, память же не сотрёшь. И вот однажды, когда я в очередной раз думал о том, что же там, в сгоревшем доме, на самом деле со мной приключилось, меня будто по башке долбануло! И я понял, что вот же он, давно найден — безотказный способ войти в изменённое состояние сознания! Всегда рядом был и каждому доступен! Алкоголь. Натка вежливо кивнула, хоть и не совсем поняла, о чём речь, и что именно подразумевает её новый знакомый под изменённым состоянием сознания. Если это когда тебе крышу туманит, то само собой, алкоголь тут вне конкуренции! В чём же открытие? Шатун не заметил её недоумения и вдохновлённо продолжал: — Я тогда крепко завязал, и мне требовалось чем-то себя занять, вот и начал за ниточку тянуть. Снова к разной шизотерике вернулся… хотя это в дни моей юности всё такое шизотерикой считалось, а сейчас многими из этих вещей уже наука занялась. Про квантовую физику слыхала что-нибудь? — Ага, — на всякий случай ответила Натка, но видимо прозвучало это неубедительно, потому что Шатун заметно погрустнел. — Ну… объяснять всё очень долго, поэтому перейду сразу к главному. За несколько месяцев изучения вопроса я, как тогда думал, начал понимать, что со мной произошло. Видишь ли, у Кастанеды есть такое понятие — точка сборки… нет, это тоже долго объяснять. В общем, мы обычно существуем в наиболее стабильной для нас реальности, которая и воспринимается нами как единственно возможная. Но на самом деле таких реальностей неисчислимое множество. И в определённом состоянии сознания у нас есть возможность с ними соприкоснуться. Знаю, звучит как затравка к подростковому фэнтези, но… Шатун вдруг осёкся, поймав остановившийся Наткин взгляд. Зря он думал, что имеет дело с абсолютно приземлённой особой, чуждой теории параллельных пространств и путешествий между ними. Да, Натка не читала Кастанеду, не практиковала холотропное дыхание и не изучала квантовую физику, но она была запойной алкоголичкой с многолетним стажем, и уж чего-чего, а опыта изменённого состояния сознания ей было не занимать. — Тёмный мир… — прошептала она, глядя в пустоту ничего не видящими глазами, перед которыми сейчас проносились бесчисленные и бесконечные ночи наедине с тяжёлым абстинентным синдромом, который и был для неё тем самым сном разума, порождающим чудовищ, что бы ни подразумевал в своё время под этими словами бессмертный Гойя, — Тёмный изнаночный мир… Шатун не стал спрашивать, что она имеет в виду — он это знал. И снова подался вперёд, азартно щёлкнув пальцами. — Да! Изменённое состояние сознания и есть возможность вывернуть мир наизнанку, увидеть, что там — по ту сторону реальности! И оказалось, что алкоголь — один из самых лёгких и доступных способов сделать это. — Ничего себе лёгкий… — Ну… разумеется, у него масса побочных эффектов, в том числе самых опасных, но и результат при соблюдении необходимых условий гарантирован почти стопроцентно! Ни одна другая из опробованных мною практик не давала такой чистоты и глубины эксперимента… — Подожди! — Натка выпучила глаза, — Хочешь сказать, что ты бухал специально, чтобы… экспериментировать?! Бухал, а потом ловил глюки? Нарочно? Шатун скромно потупился. — На что только не пойдёшь ради научных изысканий. А я тогда крепко на эту тему подсел, помешался просто. Полгода спиртного даже не нюхал, всё читал, изучал, видео смотрел, с другими помешанными общался. Есть такие люди в интернете, разные. И те, кто семинары по осознанным сновидениям ведёт, на Ютубе мельтешит, книжки пишет да денежку делает. И те, кто знаниями своими делиться не спешит, кого ещё хрен найдёшь! Но я находил… и знаешь что, Ната? Они сами для достижения изменённого состояния сознания, или как его ещё называют — выхода в астрал, чего только не пробовали, вплоть до поедания ядовитых грибов и самоудушения! Но стоило мне выложить свои догадки о том, что алкоголь — и есть к этому самый кратчайший путь — приходили в ужас! Даже слышать об этом не хотели! — Почему? — Разное говорили. Кто-то просто заявлял, мол, я чушь несу, кто-то честнее был и предупреждал, что если и существует такой способ, то он — самый тёмный. И пользоваться им — всё равно что продать душу Дьяволу. Но я решил рискнуть. Думал, сумею ситуацию контролировать. — Какой контроль, если ты запойным был?! Шатун развёл руками. — Ну, я к тому времени об алкоголе знал, как мне казалось, всё. Кучу информации через себя пропустил, горы материала изучил, вот и вообразил, что в знании сила — смогу теперь сам себя хоть спаивать, хоть кодировать. — Нахрена? — Натка передёрнула плечами, — Ты ведь тогда уже долго не пил, сам! Значит, и дальше спокойно мог бы не пить, зачем было снова в этот кошмар лезть? Шатун хмыкнул. — А ты сама-то? Зачем каждый раз лезла? Насильно же не вливали, а? Знала, что тебя ждёт. Так что здесь мы с тобой не сильно различаемся. Натка хлопнула губами и не нашла, что возразить. А её новый знакомый продолжал: — И вот, когда я решил, что в теории достиг уровня гуру, тогда и приступил к практике. В своё оправдание могу сказать только то, что за дело взялся — ответственнее некуда. Водкой хорошей закупился, дорогой, закуски тоже с умом наготовил, чтобы всё домашнее, сытное. Аптечку полностью укомплектовал и на видное место поставил. Другу ключи от дома дал, о кое-какой помощи попросил. Пса на время родителям сбагрил. Телефоны отключил. Всё, что разбиться могло — убрал. Короче, готовился, как к полёту в космос. Ну и конечно, исследовательские свои прибамбасы насторожил. — Это какие? — Камеры установил дома, чтобы видно потом было, что и в какой момент я делал. Даже в туалете. Диктофон хитрый прикупил, который от звука сам включается. А то ведь знаешь, как у алкашей бывает — лежит человек часами в отрубе без движения, а потом как понесёт во сне ахинею какую-нибудь! Ну вот я и подумал, что таким образом можно чего-нибудь интересное услышать в рамках моего исследования. Натке уже хотелось поскорее узнать про само исследование, и она ёрзала на стуле от нетерпения. Шатун заметил это, важно поднял ладонь. — Не спеши, мой юный падаван… — Кто? — Хм… не важно. Я про свою подготовку ещё самого главного не рассказал. Дом у меня был добротный, каменный, с собственной сауной. Сауна — моя слабость. Сейчас модно русскую баню на дровах любить, но мне именно сауна больше по душе. Финская. Такую я себе домой и забабахал. А поскольку в друзьях и подругах недостатка у меня никогда не было, то и квадратных метров под это дело не пожалел, чтоб значилось было где разгуляться. Эти-то метры мне и пригодились. Шатун замолчал и изобразил что-то вроде лукавого ленинского прищура, явно ожидая, что Натка поддастся на провокацию и начнёт строить догадки. И она, не желая обманывать его ожидания, спросила: — Ты что, решил в сауне бухать? Типа чтобы дом по пьяни не разнести? Шатун хихикнул и, видимо, решив больше не мучить слушательницу неизвестностью, начал раскрывать интригу. — Мимо! У меня там джакузи стояло. Здоровое! Тоже можно было вдвоём, а то и втроём туда влезть. Вот его я и оборудовал под флоатинг-капсулу. — Что оборудовал? Шатун вздохнул и замялся, на этот раз не выдерживая паузу нарочно, а словно смутившись. — А ты, Ната… извини, сама-то откуда будешь? А то мы всё обо мне да обо мне. Немного раздражённая резкой сменой темы, Натка, тем не менее, терпеливо ответила: — Я из Томска. Но жить доводилось и в Новосибе, и в Кемерово, и в Барнауле. В Красноярск тоже заносило. — Томск — город небольшой, — задумчиво обронил Шатун, — Вряд ли там есть флоатинг-центры. — Да что за флот… флоа… — Флоатинг. Это такой способ релакса, недавно вошедший в моду. Стоит недёшево, но люди идут. Расслабляет очень, снимает стресс, оказывает благоприятное воздействие на организм, способствует хорошему сну. Да и вообще ощущения интересные, больше такого нигде не испытаешь. Разве что на Мёртвом море… хотя нет, не то — там не получится полной сенсорной депривации… Теперь уже Натка подалась вперёд, навалилась грудью на стол. — Чего не получится?! — Полной сенсорной депривации не получится, — охотно пояснил Шатун, то ли не замечая её реакции, то ли не обращая на это внимания, — Это прекращение внешнего воздействия на все органы чувств. Зрение, слух, обоняание, осязание… Грубо говоря, когда ты ничего не видишь, не слышишь, не нюхаешь, не чувствуешь… — Знаю! Боря рассказывал про сенсорную депривацию. Ведь именно это с нами делают в лабе, когда кладут в ту тёмную камеру с водой! — Так точно. — Но зачем? — Чтобы органы чувств и посылаемые через них сигналы извне не отвлекали человека от созерцания его внутреннего мира. Вся фишка сенсорной депривации в том, что в отличие, например, от наркоза, она «отключив» тело, оставляет разум ясным, не погружает человека в беспамятство. — За-чем? — Натка барабанила пальцами по столу. Зловещие догадки уже толкались на периферии её сознания, и это заставляло нервничать, — Зачем это нужно халатам? — Сначала спроси, зачем это нужно было мне! — Шатун, увлечённый своим рассказом, казалось, не замечал её тревоги, — Я знал, что сенсорная депривация тоже является одним из способов войти в изменённое состояние сознания — это же чистая медитация, прямой путь к нирване! Вот в одно прекрасное утро мне и пришла в голову гениальная, как я тогда думал, идея совместить два вернейших способа выйти в астрал: сенсорную депривацию и абстинентный синдром на фоне длительного употребления алкоголя. Убойный дуплет! Зато со всеми шансами получить результат. Понимаешь почему? — Почему? — Ну подумай! Что будет, если человека после длительного запоя, когда и без того глючит по-чёрному, поместить в полную тишину и темноту, где он даже своего тела не ощущает? Где нет никаких ориентиров, ничего, за что ты можешь поручиться, что оно настоящее, ничего, что помогло бы тебе… — Удержаться за реальность, — шёпотом закончила Натка. Её лицо похолодело, кожа покрылась мурашками, а в памяти вновь восстали долгие абстяжные ночи, которые она провела один на один с наступающим на неё из небытия чужим иномиром. Все те ночи, во время которых она пыталась сосредоточиться на чём-то привычном и обыденном, будь то бубнящий телевизор или человеческие голоса с улицы. На чём-то, что позволило бы ей отделить реальность от бреда, не дать им поменяться местами, тем самым низвергнув измученный разум в пучину хаотичных видений. А если бы ничего этого не было? Если бы ничто не стояло между её больным оголённым мозгом и тёмным изнаночным миром? Не произошло бы тогда то, что произошло в камере сенсорной депривации в лабе? Не стал бы тогда изнаночный мир — реальным? Способным оставлять следы и раны на теле? Способным убить? Натка услышала нарастающий гул, похожий на рокот прибоя, и не сразу поняла, что это шумит кровь в её ушах. Низкий учащающийся пульс, грохочущий в голове, как это бывает с тяжёлого, очень тяжёлого похмелья, которое на самом деле и не похмелье вовсе, а… — Ната! — Шатун протянул руку над столом, щёлкнул пальцами перед её остекленевшими глазами, — Ты уже всё поняла, да? Поняла, что в лабе тебя клали именно во флоатинг-капсулу? Она с трудом сфокусировала взгляд на сидящем напротив человеке и заставила себя кивнуть. — Поняла зачем? — Здесь не… — голос зазвучал иссушённо и надтреснуто, словно вместе с пониманием к Натке на миг вернулось страшное послезапойное состояние, — Здесь не тестируют препараты от алкоголизма… Шатун медленно кивнул, в его расширенных зрачках клубилась потусторонняя мгла. — Верно. Здесь делают то же, что когда-то я пытался делать у себя дома, только с куда большим размахом и риском. Берут человека, спаивают до состояния алкогольного психоза, создают для него условия полной сенсорной депривации и смотрят, как далеко он сможет уйти на изнанку реальности. — Очень далеко… — глухо отозвалась Натка, — Так далеко, что… Она неосознанно поджала под себя правую ногу, пятка которой вдруг зачесалась и заныла, напоминая о давно стихшей боли, о рассечённой битым стеклом коже… стеклом, которого никогда не существовало. В месте, которого никогда не существовало. И словно пытаясь заглушить голос памяти, Натка торопливо заговорила, как на духу выкладывая новому странному знакомому всё, что пережила на так называемых тестах. Он выслушал её очень внимательно, не перебивая и даже почти не шевелясь, но удивлённым не выглядел. Грустно покивал. — Я так и понял сразу. Понял, что и ты тоже золотой алкаш… не обижайся на «алкаша» — это я просто для себя такое дурацкое выражение придумал, чтобы не так страшно было. — Чего на правду-то обижаться? — отмахнулась Натка, — Алкаши мы и есть. Только почему вдруг золотые? — Потому что мы с тобой во время халатовских экспериментов не просто видим иную реальность — мы можем взаимодействовать с нею на физическом уровне. Думаю, что именно таких людей они ищут. Предположу даже, что ради этого всё и было затеяно: лаборатория, тесты, отлов никому не нужных бродяг, которых везут сюда со всей Сибири… — Но… — Натка с трудом сглотнула и услышала в горле щелчок, — Ты думаешь, что другие наши не могут… того? Взаимодействовать на физическом уровне? — Я не думаю, я знаю. Спрашивал. — И они тебе отвечали? — Натка изумилась этому едва ли не больше, чем всему остальному, — Но про тесты же все молчат, как партизаны! Думаешь, я не спрашивала? Ещё как спрашивала! И до того, как сама попала в лабу, и после, но хоть бы кто-то хоть что-то рассказал… — Значит, спрашивать не умеешь, — ухмыльнулся Шатун, но тут же серьёзно добавил, — Да просто боятся люди, и тут их можно понять. Иногда для собственного спокойствия лучше сделать вид, что всё нормально, и не вспоминать о плохом. — Но ведь ты спрашивал не у всех? Значит, не факт, что только мы с тобой можем взаимоде… — Ты помнишь, с каким вопросом сюда пришла? Так вот, отвечаю на него — да. Да, мне тоже привозили из лабы и деликатесы всякие-разные, и одежду, и домашнюю утварь. Всё, что угодно, для ценного подопытного экземпляра. И проявилась у халатов к нам с тобой такая забота именно после того, как они нас из флоатинг-капсулы достали с физическими повреждениями, которым неоткуда было взяться. Твой порез они ведь видели? — Видели, — признала Натка, — Там же кровь прямо в этот… в раствор натекла, сложно было не увидеть. Да и обрабатывали потом. — Ничего не спросили? — Не-а… Как будто так и надо. — Вот-вот. И в моём случае так же. Делай выводы. — Но Сла… Генерал сказал, что эти посылки отправлял мне он, чтобы поддержать после тестов, потому что чувствовал себя виноватым. — Ага, — в голосе Шатуна послышалось бесконечное терпение человека, общающегося с дураком, — А передо мной кто чувствовал себя виноватым? Мне-то за какие заслуги такая же поддержка привалила? Потом вспомни — халаты на нас датчики лепят с ног до головы, перед тем как в капсулу запихать, ага? И наверняка у них с этих датчиков всякая информация поступает, пока мы внутри лежим. Так и становится понятно, кто простой алкаш, а кто золотой. Кто только яркие глюки видит, а кто может перейти ту грань, за которой его бред становится реальностью. О таком вот золотом алкаше, как об особо ценном подопытном экземпляре, и начинают усиленно заботиться: хорошее питание, тёплая одежда, все условия для комфорта. На это Натке нечего было возразить, но и безоговорочно принять истину Шатуна она не могла, поэтому молчала, упрямо насупившись. А он безжалостно продолжал: — А если тебе и этого мало, то подумай вот о чём. Почему тебе после первых тестов замуж выходить запретили, ммм? Да потому, что ты им стала нужна не для рождения детей, а для дальнейших экспериментов! По той же причине и Генерал твой признаваться в любви поспешил, чтобы у тебя даже мысли не возникло от кого-нибудь залететь по-быстрому или в побег сдёрнуть. Ты ему теперь ручная нужна. Рая! Недавно Рая говорила ей почти то же самое! Ничегошеньки не зная о тёмном изнаночном мире, который, оказывается, может быть так же реален, как и мир окружающий, она пыталась предостеречь молодую подругу о ведущейся вокруг неё двойной игре! А ещё раньше и Клим сказал, что Натке неспроста запретили выходить замуж, что почему-то она гораздо нужнее халатам в лабе. Даже Клим оказался умнее и прозорливее её! Шатун молча смотрел, как новая знакомая жестом запоздалого понимания прячет лицо в ладонях и начинает раскачиваться взад-вперёд на стуле, издавая еле слышное не то скулёж, не то мычание. Он уже хотел потянуться над столом, чтобы как-то купировать начинающуюся, как ему показалось, женскую истерику, но Натка вдруг резко опустила руки, посмотрела на него абсолютно спокойными, сухо блестящими глазами и потребовала: — Расскажи мне всё, что знаешь. Всё, что сам успел понять. С самого начала, с того момента, как начал интересоваться всем этим… и тем, к чему оно может привести. Слегка растерявшийся от неожиданности Шатун покосился за окно. — Всё рассказать вряд ли успею. Уже почти утро, а тебе нужно уйти до того, как люди начнут просыпаться. — Тогда расскажи, что успеешь! — Натка повысила голос, почти прикрикнула. И тогда, заражаясь её решительностью, Шатун откинулся на спинку стула. — С самого начала, говоришь? Ну что ж — изволь. В 70-х годах прошлого века жил-был в городе Перми врач-психиатр Геннадий Павлович Кропалев. И взялся он однажды…