Вниз по течению (книга вторая)

«В больницу меня положили прокапаться после очередного запоя. Так вот… вроде всё норм капали, стал приходить в себя, побрился, даже с медсестрой начал крутить. А спалось плохо, и мне кололи снотворное, чтоб уснул. Вот пришёл я в палату с укола, думаю: курну с окошка и байки. Сел на подоконник, а там… ребят… там было так красиво… В темноте из ниоткуда возникли узоры из цветов и листьев, и из них же два силуэта — мужчины и женщины — танцевали. Это было НЕРЕАЛЬНО КРАСИВО, манило к себе… звало… Я сел, свесил ноги с подоконника и любовался, не мог оторваться. Четвёртый этаж… Потом да как-то лёг спать, утром сказали, что меня отогнали от окна и уложили, я этого не помнил. А днём да… днём несколько отпускает. Вкололи снотворного на полтора суток, чтоб спал и всё. И вроде бы закончилось на этом, если б не одно но… РЕБЯТ, прошло уже около восьми лет, но блин, почему я так вспоминаю этот ТАНЕЦ ЦВЕТОВ… его красоту, его притяжение, его волшебство. Он не выходит у меня из головы, и, кажется иногда, что может и лучше было б тогда шагнуть вниз к этому безумному танцу…» В середине февраля наступили настоящие морозы. По ночам на деревню больше не налетали метели, ветер не нёс колючую позёмку по единственной улице, снегопады прекратились. Было тихо, ясно и очень холодно. Солнце, которое теперь едва поднималось над горизонтом после полудня, чтобы через пару часов торопливо спрятаться обратно, не успевало прогреть воздух ни на градус. По ночам небо озарялось северным сиянием, ради которого теперь никто и не думал выходить на улицу из заваленных снегом по крыши изб. Нижние Колдыри словно вымерли, и в ледяной тишине был слышен лишь доносящийся из тайги (очень похожий на выстрелы) треск промерзающих до сердцевины деревьев, да временами заунывный волчий вой. Но это безлюдье пришлось Натке очень кстати, когда она шагнула на крыльцо избы далеко за полночь, уверенная в том, что никого не встретит на своём недолгом пути. Благодаря всполохам северного сияния на горизонте, под которыми снег переливался призрачными сине-зелёными оттенками, полной темноты не было, но это тоже не сильно тревожило — вряд ли кто-то в столь поздний час будет смотреть в окно на осточертевшую бесконечную зиму, вряд ли кто увидит её одинокую фигуру, направляющуюся в конец улицы. Но перед тем, как пуститься в путь, Натка уже с привычной виноватостью глянула в сторону реки, вниз по улице, туда, где за несколько домов от неё жил Клим. Его изба ничем не отличалась от других. Такая же тёмная и заваленная снегом, с тянущимся из трубы вертикально вверх (похоже, что морозы в ближайшие дни не отступят — примета верная!) жиденьким, почти до невидимости, столбиком дыма. Значит, Клим спит и уже давно не подбрасывал в печь дров. Хорошо. Хорошо, если он может спать, ведь после лабы это умение возвращается не сразу. В деревню Клима вернули, как и обещал Слава, сразу после тестов. Сообщила об этом взволнованная Рая, требующая, чтобы Натка сейчас же, сию минуту бежала к жениху и не отходила ни на шаг, потому что не ровен час, деревенские сплетники донесут до него весть о ежедневных визитах к ней Генерала. Натка от совета подруги привычно отмахнулась и вышла из дома не сразу, а лишь после того, как приготовила почти праздничный ужин на двоих. К этому ужину она хотела пригласить Клима, если тот, конечно, будет в состоянии принимать пищу. Она помнила свои первые дни после лабы и не собиралась оставлять без помощи человека, так болевшего за её судьбу, пусть и не без выгоды для себя. Но ужин не пригодился. Рая оказалась права — деревенские сплетники не замешкались, и в Климовой избе, которая за время отсутствия хозяина приобрела совсем уж запущенный вид, её встретило каменное молчание. Несостоявшийся жених лежал на полатях спиной к дверям и даже не обернулся на робкий Наткин оклик. Она попробовала извиниться перед этой обращённой к ней спиной, объяснить, что сердцу не прикажешь и не всегда получается руководствоваться доводами разума, но любые слова звучали беспомощно и глупо во враждебной тишине дома, где ей больше не были рады. С тех пор минуло четыре дня, Клима она больше не видела, но знала, что отходит он после тестов очень тяжело, что за ним ухаживает Рая и другие сердобольные соседи, и что никто из них ни разу не слышал от него Наткиного имени. Словно та, которую ещё совсем недавно Клим так желал видеть своей женой, в один момент перестала для него существовать. Конечно, это было горько, обидно и грызло её, но не настолько, чтобы заглушить другие, куда более тревожные мысли. О Славе и их отношениях, разумеется. Со стороны всё выглядело замечательно. Генерал приезжал в Нижние Колдыри почти каждый день: то с раннего утра (и тогда они с Наткой уходили в тайгу на лыжах или катались по окрестностям на снегоходе), то поздним вечером (тогда они топили баню, ужинали при свечах и засыпали в объятиях друг друга). Он никогда не появлялся с пустыми руками. Натка уже привыкла питаться на уровень лучше остальных жителей деревни: колбасы, сыры, мясные и рыбные консервы, сгущённое молоко и шоколад теперь не исчезали с её стола. Кроме этого, Слава, как и обещал, баловал свою пассию разными, по его выражению, «женскими плюшками». Так, например, Натка обзавелась шёлковой ночной сорочкой рокового алого колера, которая, может быть, и смотрелась нелепо в деревенской избе на фоне русской печи, но искренне радовала свою владелицу. А ещё у неё появилась привычка начинать день с тщательного нанесения макияжа на вновь начавшее округляться лицо. Пудру, тушь, помаду, карандаши и тени ей тоже привёз Генерал, и пусть все эти предметы косметики явно покупались наобум и совершенно не гармонировали друг с другом, Натка делала всё возможное, чтобы радовать глаз любимого мужчины. Мужчина отвечал ей взаимностью, демонстрировал чудеса обходительности и предупредительности, но, как ни парадоксально, именно это и положило начало Наткиным всё усиливающимся сомнениям в искренности такого поведения. Она помнила их самую первую ночь, помнила ту небрежность и торопливость, с которой он пользовался её телом. Так вытирают руки салфеткой, чтобы через секунду скомкать и выбросить ставший ненужным комок бумаги. Тогда она сумела убедить себя в том, будто это была страсть, мужская природная доминантность, но как выяснилось теперь, альфа-самец Генерал мог быть и совсем другим. Ласковым, внимательным, нежным… Откуда же такая перемена и почему она произошла? Уж не потому ли, что, как и говорила Рая, она — Натка, зачем-то очень нужна Славе? Нужна не просто бездетной и пригодной для дальнейших тестов, но и полностью ручной? Как сказала старшая подруга, «под колпаком со всеми потрохами»? Она пыталась унять прогрессирующую паранойю, обзывала себя зазнавшейся на пустом месте дурой, не ценящей хорошего к себе отношения, и даже всерьёз злилась на Раю, заронившую в её душу это чёртово зерно сомнения. Но чем больше времени проходило с того дня, когда Натка, обессилевшая, больная и до смерти перепуганная, вернулась из лабы, тем труднее становилось не думать о плохом. Ведь следующие тесты, теперь уже неизбежные, спасаться от которых посредством замужества и беременности она сама же и отказалась — становились всё ближе. Со Славой на эти темы они по-прежнему не говорили, что тоже не способствовало ни оптимизму, ни доверию. И последнее время, даже нежась в объятиях лучшего из мужчин, что был в её жизни, Натка всё чаще задавалась вопросом — как сможет он в скором времени спокойно отдать распоряжение о начале нового круга ада для той, чьё лицо каждую ночь покрывает поцелуями? Неужели ничего в нём не дрогнет, не надломится? Много раз она порывалась всё-таки завести этот неприятный и тяжёлый для них обоих разговор, но всегда в последний момент отступала. Что-то подсказывало — не нужно. И не потому, что скорее всего бесполезно, а потому что это окончательно перечеркнёт всё хорошее, разрушит хрупкую иллюзию их взаимной любви. Не будет больше романтических ужинов под треск огня в печи, не будет совместных пробуждений и сонных объятий, не будет поездок на снегоходе с несущимися навстречу заснеженными пейзажами и уже ставшей родной мужской спиной, к которой Натка прижималась на скорости, как в первый их совместно проведённый день… Но не в силах завести разговор, ставящий под угрозу её и без того зыбкое и наверняка недолговременное счастье, забыть о своих сомнениях Натка тоже не могла. Вот и нашла компромисс. Решила выяснить кое-что в обход Славы, провести собственное небольшое и, как ей хотелось думать, невинное расследование. Именно поэтому она оказалась нынешней ночью одна-одинёшенька посреди деревенской улицы. Сполохи северного сияния отодвинулись к горизонту, потускнели. Сразу стало темнее, но это было только на руку тому, кто не желал быть кем-то замеченным. Сойдя с крыльца по узкой тропке между двух высоченных сугробов, Натка ступила на дорогу и испуганно замерла — снег предательски заскрипел под ногами, да так громко, что казалось, скрип этот можно было услышать от самой Реки. — Зараза… Идея привстать на цыпочки помогла лишь частично — снег продолжал визжать, хоть и за счёт уменьшения площади давления на него звучало это теперь немного потише. Отказываться от своей затеи не хотелось, и Натка осторожно двинулась дальше, утешая себя тем, что колдыровцы крепко спят в своих непрерывно топящихся избах, и что им нет никакого смысла обращать внимание на чьи-то шаги по улице, ведь всё равно никто чужой не может сюда забрести. К счастью, путь был недолгим. Буквально через минуту она уже приблизилась к цели своей ночной вылазки. К концу улицы, которая здесь переходила в узкую и почти незаметную среди сугробов тропку, ведущую на маленькое деревенское кладбище, и оттуда дальше — в тайгу, куда в такой мороз не ходили даже самые опытные деревенские охотники. Натка тоже не пошла. Она остановилась между двух последних изб. Снег вокруг одной из них был тщательно убран, ставни покрашены, крыльцо обновлено и дополнено резными перилами. Здесь жила семья, состоящая из пары колдыровских сторожил и двух их детей-погодков. Гостеприимный уютный дом. Чего нельзя сказать о второй избе, напротив него. Маленькой, покосившейся, почерневшей, похожей на нахохлившуюся ворону. Заваленной снегом по крышу. Натке с трудом удалось разглядеть даже не тропку, а просто цепочку следов, ведущую к её просевшему крыльцу. Здесь жил Шатун. Местный сумасшедший, прозванный так за привычку по-медвежьи ворчать в ответ на попытки с ним заговорить и обыкновение уходить сутками, а то и неделями «шататься» в тайгу. Но сейчас Шатун должен был жить дома, потому что прозвал ты человека хоть белым медведем, он всё равно замёрзнет насмерть, оказавшись морозной февральской ночью без крыши над головой. Последний раз подозрительно оглядев безмолвную, будто заколдованную Снежной Королевой улицу и не обнаружив на ней ни единого движения, Натка медленно взошла на погребённое под снегом крыльцо. Она понятия не имела, как нужно общаться с душевнобольными людьми, но почему-то полагала, что примерно так же, как и с очень пьяными, а уж в этом мастерстве ей равных не было. Стук в заиндевевшую дверь раздался неожиданно гулко, словно изба Шатуна была огромной гитарой, отзывающейся на каждый звук. Натка вздрогнула и даже сделала шаг назад, но совладала с собой и, вместо того чтобы уйти, постучала ещё раз. Никто не отозвался. И тогда, решительно сжав губы, она потянула на себя дверную ручку. — Есть здесь кто? Можно войти? Вопрос прозвучал глупо, учитывая, что был обращён в холодную темноту явно нетопленого жилища. Заходить туда было страшно, но Натка всё равно двинулась вперёд, выставив перед собой руки. Просто потому, что было бы обидно взять и уйти сейчас, когда всё зашло так далеко. Через несколько шагов ладони упёрлись во внутреннюю дверь, и Натка запоздало поняла, что находится ещё не в самой избе, а всего лишь в сенях. Что и объясняло царящие здесь холод и мрак. На этот раз она обошлась без стука, и едва перешагнув порог горницы, сразу поняла, что вопреки первому впечатлению жилище не было заброшенным. Более того, в нём даже не пахло обычной холостяцкой берлогой, как, например, дома у Клима: пылью, несвежими носками, сигаретным дымом и подгоревшей, наспех приготовленной едой. О нет — в избе сумасшедшего Шатуна витали ароматы недавно испечённого хлеба, еловой хвои, свежеструганного дерева и берёзовых веников. Топилась печь. Из-за приоткрытой заслонки лился пляшущий оранжевый свет, благодаря которому становилось возможным разглядеть убранство горницы. А оно, мягко говоря, впечатляло, разительно контрастируя с тем, что сама изба являла собой снаружи. Тут и в помине не было того запустения и разрухи, которого можно было ожидать, глядя на этот покосившийся, почерневший, казалось, уже начинающий оседать в землю дом. Безупречно вымытый пол почти светился, перед печью на расстеленном полотенце сохла посуда, придвинутый к окну стол белел чистой скатертью, а под дверями лежал коврик, предостерегающий от того, чтобы идти дальше порога в грязной обуви. Но первое и самое удивительное, что сразу бросалось в глаза, — вырезанные из дерева фигурки (люди и животные, вещи и сказочные существа!), выстроившиеся вдоль бревенчатых стен и выполненные так искусно, что это было заметно даже в царящем вокруг полумраке. И Натка смотрела на них во все глаза, забыв, зачем она, собственно, сюда пожаловала, пока не услышала шорох из самого тёмного угла горницы. Там, на сваленных кучей еловых лапах, лежал матрас. На матрасе — плед. А уже на пледе — сам хозяин дома, одетый так, словно недавно вернулся с улицы и успел лишь разуться и расстегнуть телогрейку. — Здрасьти… — растерянно брякнула Натка и на всякий случай попятилась, вспомнив, что имеет дело с сумасшедшим, пусть вроде бы и не буйным. Ответа ожидаемо не последовало. Шатун молча смотрел на неё из положения лёжа, и его глаза поблёскивали в темноте, как две тусклые монетки. — Из… — во рту пересохло, и Натка торопливо сглотнула, — Извините, что я вот так — посреди ночи… но я хотела задать вам вопрос. Можно? По-прежнему тишина и неподвижный, но внимательный взгляд. Не дождавшись ни разрешения, ни отказа, Натка предприняла ещё одну попытку: — Мне сказали, что вам когда-то присылали посылки из лаборатории. С едой, с хорошими вещами… Это правда? Шатун каменно молчал, и она вдруг разом осознала весь идиотизм своего поступка. Посреди ночи завалиться в дом к потерявшему речь душевнобольному человеку и добиваться от него ответа на свои дурацкие вопросы! А почему? А только потому, что Клим в приступе ревности ляпнул какую-то ерундуу! Вот же дура… — Ладно. Простите за беспокойство, — Натка попятилась обратно в сени, опасаясь поворачиваться спиной к изучающим её глазам, в которых не было ничего безумного. Она же обратила на это внимание ещё в Новогоднюю ночь, когда Шатун пришёл к общему праздничному столу! Именно память о его спокойном, немного печальном взгляде и заставила её прийти сюда сегодня, разве нет? Может ли обладатель такого взгляда быть сумасшедшим? А вырезать из дерева фотографически детальные изделия может? — Стой. Негромко произнесённое слово настигло её, когда Натка, уже перешагнув порог, тянула на себя ручку двери, отгораживаясь ею от странной, слишком чистой и уютной горницы, оказавшейся по совместительству мастерской искусного художника. Не было ничего угрожающего или зловещего в этом хрипловатом со сна мужском голосе, но она с трудом поборола порыв сорваться с места и бежать без оглядки прочь из обманчивого, будто заколдованного дома, где всё оказалось неправильно. И удержала её на месте только непроглядная тьма в чужих сенях, не позволяющая увидеть путь к отступлению. Видимо, почувствовав, что незваная гостья готова дать дёру, Шатун окликнул её уже мягче: — Подожди, соседка! Не спеши уходить, раз уж пришла. Ко мне давно никто не заходил. Очень давно. Натка колебалась. Какая-то часть её, наверное та самая, что не позволяла начать с Генералом разговор на запрещённые им темы, велела бежать прочь, спасаться от правды, которую можно узнать в этом доме-перевёртыше, от этого человека-перевёртыша, бежать обратно в мир своих трусливых иллюзий и суррогата любви. Но, уже занеся ногу для того, чтобы продолжить поспешное отступление, Натка вдруг почему-то вспомнила Новосибирск. Неуютную лестничную площадку, сгущающиеся за окнами подъезда сумерки, боль в коленях, ушибленных о цементный пол, и эхо выплюнутого ей в спину презрительного слова «Шлюха!» Это был тот самый злополучный вечер, когда очередной случайный собутыльник (Володька, точно, его звали Володькой!) вышвырнул её прочь из своей запущенной холостяцкой квартиры — жилища ещё не совсем опустившегося, но верно идущего к этому алкоголика. Тогда она забыла там сумку, но не стала возвращаться. Ей не позволил вернуться тот самый крошечный, но алмазно-твёрдый стерженёк, в который за годы скитаний и унижений сплавились остатки её гордости, упрямства и былых амбиций. Который проявлял себя в очень редких случаях, но о существовании которого Натке всегда хватало просто знать, чтобы продолжать оставаться на плаву. Алмазный стерженёк проявил себя и сегодня, ярко подсветив в её памяти образ почти забытого Володьки с его прокуренной квартирой. Тогда она не стала возвращаться, а сейчас не могла уйти. Не могла упустить появившийся шанс узнать правду и, вооружившись этой правдой, возможно, ещё побороться с судьбой. Натка вернулась в комнатное тепло и плотно прикрыла за собой дверь. — Значит, ты любовница Генерала, но при этом он и не думает освобождать тебя от тестов? — спросил Шатун, когда нежданная гостья путано изложила мучавшие её сомнения, — И теперь пытаешься понять, правда ли он к тебе что-то чувствует или же просто использует? Натка кивнула. Признаваясь Шатуну в связи с Генералом, она чувствовала себя неловко, как загулявшая школьница перед строгим папой, который вроде бы и не бранит свою неразумную дщерь, но глубоко в ней разочарован. Хотя на её папу странный хозяин дома точно не тянул. Разглядывая его лицо в свете водружённой на стол свечи, она видела, что разница в возрасте у них не больше десяти лет. — И что ты хочешь услышать от меня такого, чего ещё сама не поняла? — Шатун поставил перед ней чашку, в которой только что залил кипятком горсть сушёной травы. От чашки взметнулся пьянящий цветочный аромат, и Натка невольно раздула ноздри, жадно втягивая в себя незнакомый запах. — Что это? — Дары тайги. Летом собирал. Всегда удивлялся: зачем люди, живущие рядом с тайгой, покупают в магазинах эту крашеную пыль в пакетиках, называемую чаем, хотя там от чая только название и осталось? А ведь рядом, буквально под ногами, есть то, что не только полезнее, но и гораздо вкуснее! — Так ведь наверно не все знают, какие травы нужно собирать? — Натка вытянула губы трубочкой и принялась дуть в чашку, желая получить возможность как можно быстрее отведать то, что умело так божественно пахло. — Долго ли узнать при желании? — Шатун и себе заварил собственноручный сбор, сел за стол напротив гостьи. Терпеливо дождался, пока она сделает несколько первых обжигающих глотков, и затем повторил вопрос: — Так что ты хотела от меня услышать? Натка хотела услышать многое. И даже больше: чем многочисленные вопросы, её мучило любопытство — как так получилось, что всем известный деревенский сумасшедший оказался вовсе не сумасшедшим? — Я — Ната, — решила она запоздало представиться, — Меня осенью привезли… — Да знаю! — отмахнулся Шатун, — Я ж не слепой и не глухой, а деревня наша маленькая. Ты дружишь с Раей и Мариной, и придурок Клим к тебе сватается. Отшила его, надеюсь? — Почему это он придурок? — обиделась Натка за Клима, который сейчас переживал тяжёлые дни. По её вине в том числе. — Потому что придурок, — не стал вдаваться в подробности Шатун, — Понторез и пустобрех. Так что если замуж надумаешь, то только не за него. Обещать-то он многое горазд, но на деле получишь разве что кучу проблем. А то и поколачивать начнёт, он из таких… храбрый со всеми, кто слабее. — Замуж вряд ли надумаю… Передумала уже. Ни за Клима, ни за кого другого. Шатун грустно усмехнулся. Его лицо в тусклом свечном освещении вдруг показалось Натке бесконечно усталым. — Из-за Генерала что ли? Не хочешь изменять любимому? Надеешься, что его твоя верность проберёт? Она попыталась изобразить презрительное фырканье, но сразу сникла и призналась: — Из-за него тоже… сердцу-то не прикажешь. Но в основном из-за детей. — Из-за каких ещё детей? — не понял Шатун. — Которых рожать придётся. Тут же все замуж только за этим и выходят. Чтобы родить и от тестов спастись. Шатун заинтересованно подался вперёд, даже отставил в сторону свою кружку, которую до этого не выпускал из рук. — Ну а ты что же — не хочешь спастись от тестов? — Хочу, конечно! Но не так! — Почему-то в этом странном доме Натка не чувствовала никаких тормозов и рада была говорить начистоту. Пусть даже с человеком, о котором, оказывается, знала гораздо меньше, чем всегда думала, — Я не верю, что дети будут здесь в безопасности. Ведь для чего-то они очень нужны халатам, раз те готовы женщин от тестов освобождать, лишь бы рожали. Шатун откинулся на спинку стула с таким удовлетворённым видом, словно его любимая команда только что выиграла чемпионат мира. — Ну надо же… Хоть кто-то это понимает! Я-то думал, совсем глухо. — Что? — Натка нервно хохотнула, — Хоть кто-то? Да все всё прекрасно понимают! — Но детей почему-то рожают. — Так в лабе на тестах побываешь, не то что детей — ежа родишь, лишь бы больше никогда туда не вернуться! Хотя постой… ты же сам был на тестах! Ведь был? — Был, и не раз. — Тогда всё должен понимать и не осуждать тех женщин, которые… — А я никого и не осуждаю, — прервал её Шатун, — Я сам не выдержал. Эти женщины в материнство сбежали, а я — в безумие. — Но ты не безумен. — Это с какой стороны посмотреть. — Как тебе удалось? — теперь уже Натка подалась вперёд, неотрывно и жадно глядя в глаза хозяину дома, словно хотела прочитать в них ответ на свой вопрос раньше, чем он прозвучит, — Как ты сумел так долго всех обманывать? И зачем? Только чтобы избежать тестов? — Это само собой. Я из себя героя не изображаю и не буду скрывать, что уже был готов на что угодно, лишь бы не возвращаться в лабу. Но, честно говоря, не думал, что мой обман продлится так долго и что халаты просто оставят меня в покое. Изначально рассчитывал лишь на небольшую передышку. Мне требовалось время. — Зачем? Шатун посмотрел за окно. Стекло было покрыто замысловатым морозным узором, делавшим его непроницаемым с обеих сторон, но взгляд хозяина дома всё равно устремился вдаль, на что-то видимое только ему. — Затем, что оставаться здесь мне нельзя. Я, ведь, Ната, алкаш не простой, а золотой…