Вниз по течению (книга вторая)

«Кошмарные сны, которые не сны, а иное измерение, где встречаешь разумных враждебных тварей, от которых веет инородностью. Вот это ужас. Они видят твою душу и играют свою дьявольскую мелодию на её струнах. Однажды снится огромный экран, я уже в предвкушении фильма и тут… я оказываюсь внутри! Играет какая-то паскудная мелодия, пробирающая всё нутро. Меня тащит какой-то конвейер, я в ужасе, КАК мне отсюда выбраться, всё реально до жути! Чудом проснувшись, понимаешь, что побывал там, где лучше не бывать.» А дальше всё было как в прошлый раз. Первую неделю Натка, ещё не утерявшая способности мыслить и воодушевлённая рассказом Шатуна о его исследовательских изысканиях, пыталась вести счёт выпитому. Выходило так, что четыре дня с утра ей приносили флягу по пол-литра. По меркам закоренелого алкоголика немного, но после продолжительной завязки и немало. Хватало для того, чтобы к обеду напиться до соплей, провалиться в тяжкий пьяный сон и, проснувшись к ночи, до утра мучительно ждать продолжения банкета. Всё это было не очень хорошо, но к Наткиному облегчению длилось недолго. Уже на пятые сутки вместе с ужином в палату прибыла вторая за день фляга, и с той минуты течение времени утратило свою последовательность, стало скачкообразным, раздробилось на фрагменты. Скоро Натка перестала отличать утро от вечера, и пусть сделать это было бы несложно, просто обратив внимание на то, чем её кормят (на завтрак обязательно каша и кофе, на ужин — мясное и компот), ей это стало не нужно. Да и ела она теперь через раз, если вообще просыпалась к очередному приёму пищи. А в ставшие всё более редкими и короткими минуты просветления с удивлением отмечала, что пустое равнодушие, овладевшее ею с прибытием в лабу, никуда не делось. Если раньше сильное опьянение обычно сопровождалось неконтролируемыми и лишёнными всяких мотивов всплесками эмоций: от идиотского хохота до истерических рыданий (вспомнить хотя бы, как в прошлый раз она билась о двери и звала Славу!), то теперь ничего подобного не было. Безучастное тело, словно лишившись души, просто слепо бродило по палате от стены к стене, пока ещё могло держаться на ногах, и неподвижно лежало на полу, когда уже не могло. Так минула неделя заточения, по истечении которой Натка утратила способность не только вести счёт выпитому, но и понимать, зачем это ей нужно. На короткое время приходя в сознание, она просто шарила руками вокруг себя, пока они не натыкались на гладкую силиконовую округлость фляги, ставшей теперь центром вселенной. Если вдруг фляги не обнаруживалось, можно было просто закрыть глаза, проваливаясь обратно в ничто, и тогда при следующем пробуждении она обязательно находилась, заботливо подложенная прямо под руку. Еда и вовсе перестала иметь значение. Иногда Натка тянулась к столику, если он вдруг оказывался в зоне досягаемости, брала с него что-нибудь, не прибегая к помощи столовых приборов, и тащила в рот. Туда попадало не всё, большая часть размазывалась по постели, по полу, по пижаме, по лицу, но и это не было проблемой. Чьи-то безликие руки быстро наводили вокруг порядок: меняли бельё, протирали поверхности, переодевали и обтирали саму Натку, даже расчёсывали её спутавшиеся волосы, и в такие минуты она испытывала что-то вроде благодарности. Приходил бородатый доктор, тот самый, что наблюдал Натку и в прошлый раз. Но теперь он стал тише, незаметнее, дурацких вопросов про самочувствие больше не задавал и вообще как-то ускользал от её сознания, словно оно не желало его воспринимать. И был во всём этом повторяющемся кошмаре один единственный, но неоспоримый плюс — она больше не думала ни о предавшем её, но до сих пор любимом Генерале, ни о мятежном Шатуне, ни о Марине, чей несчастный ребёнок вот-вот должен был появиться на свет, ни о смирившейся со своей участью Рае, ни о Климе, прячущем постоянный страх за показной бравадой… разве что образ плывущего вниз по течению одинокого плота иногда возникал перед глазами последним напоминанием о том, что есть на свете ещё что-то кроме мягких стен и никогда не гаснущего холодного света под белым потолком. А потом, как и в прошлый раз, в один далеко не прекрасный день Натка, с трудом приоткрыв гноящиеся глаза, не обнаружила рядом силиконовой фляги. Не обнаружила её и позже, когда пелена пьяного дурмана, более ничем не подпитываемая, начала потихоньку развеиваться. Её отсутствие могло бы порадовать, ведь это означало лишь одно — срок заточения подходит к концу, свобода близка! Но Натка помнила, какую цену предстоит заплатить за освобождение. Да и после него будет несладко, если, конечно, она доживёт до этого «после». Мысль об ином финале не пугала. Пустое спокойствие всё ещё оставалось с нею, его не смогла отогнать даже абстяга, подступающая тем ближе, чем меньше алкоголя текло по Наткиным венам. Его, этого алкоголя, было очень много, и измученный организм не спешил начать самоочищение, которое в народе и называется похмельем. Так минул день, а может быть два, Натка не могла сказать точно, пусть к ней постепенно и возвращалось умение мыслить. Она отдавала себе отчёт в происходящем, вспомнила события, предшествующие её появлению в лабе, но не испытывала никаких эмоций. Не пугала даже маячащая уже в ближайшем будущем камера сенсорной депривации с сокрытыми в ней до поры до времени кошмарами на любой вкус. Безучастная ко всему Натка просто лежала, пила воду, которую в её палату теперь доставляли в неисчерпаемых количествах, и время от времени злорадно блевала на пол. Сначала как обычно страдало только тело, и это было совсем не страшно, ей даже удавалось урывками поспать, но Натка знала, что физические страдания — всего лишь прелюдия, увертюра к появлению на сцене её Величества Абстяги во всей своей силе и безжалостности. Так и случилось. Постепенно тошнота, головная боль и ломота во всём теле пошли на убыль, и их сменили первые ласточки грядущего ада: лёгкие шугняки, мелькание прозрачных теней на периферии зрения, далёкая музыка и чьи-то голоса в голове… Но за всем этим — всё то же пустое равнодушие, стылое, как давно нетоплёная изба. Оно не отступило даже тогда, когда дверь палаты открылась, и на пороге появился уже не один, а два плечистых санитара, за спинами которых маячил бородатый халат. Халат быстро измерил своей пациентке давление, послушал сердце, глянул на язык и коротко кивнул санитарам, после чего они подхватили Натку под руки и повлекли вон из палаты. И снова всё было совсем как в прошлый раз. Хмурая тётка, что помогла ей раздеться и принять душ, из одежды только одноразовые тапочки, залитый холодным светом коридор, чей сухой стерильный воздух щекотал голое Наткино тело, и наконец, бесшумно скользнувшая в сторону металлическая дверь, за которой поджидала свою очередную жертву флоатинг-капсула, как однажды назвал её Шатун. На этот раз она не казалась похожей на серебристое яйцо. Скорее на огромную жабу, распахнувшую бездонную пасть, из которой вырывался дьявольский синий свет. Халаты засуетились вокруг Натки, принялись обклеивать её тело своими хитрыми датчиками, а потом деликатно, но настойчиво подтолкнули вперёд. Она не стала медлить. Скинула тапочки, по одной перекинула ноги через край белоснежной чаши, больше ничуть не стесняясь своей наготы, начала медленно погружаться в плотный, как гель, соляной раствор. От слабости тряслись конечности, голова тяжело пульсировала, но Натка нашла в себе силы суметь улечься в капсуле, а не упасть в неё. И да — это было приятно. Поддерживающая температуру человеческой крови плотная жидкость тут же приняла форму окончательно исхудавшего за время заточения Наткиного тела, бережно обволокла его, успокоила, легко удержала на весу, позволила вытянуться во весь рост и обмякнуть в полуобморочной неге… Что ж, неудивительно, что где-то люди готовы платить деньги за такое удовольствие. От облегчения Натка закрыла глаза и не видела, как бесшумно опустилась над ней выпуклая крышка. Просто свет вдруг перестал просачиваться под опущенные веки, а в ушах воцарилась космическая тишина. Вот она — полная депривация, потеря зрения и слуха, потеря обоняния и осязания, потеря себя в пространстве и во времени… место, где привычный физический мир стирается, исчезает, растворяется в небытии, уступая место миру внутреннему… тому, что далеко не всегда дружелюбен. Недаром же люди так боятся погружаться в себя, так избегают тишины и одиночества, так стараются занять голову чем угодно: от работы до бесцельного листания каналов телевидения, лишь бы ненароком не услышать со дна души шепчущие голоса своих внутренних чудовищ. Натка подвигала руками и ногами, дабы убедиться, что они ещё при ней. Соляной раствор не сковывал движения, не создавал трения — наоборот, кожа словно скользила по нему и сквозь него, что только усиливало дезориентацию и иллюзию невесомости. Казалось, что ты дрейфуешь в чёрной бесконечности, где нет ни верха, ни низа, ни лева, ни права… Натку слегка замутило, и она решила, что лучше лежать неподвижно. Текли минуты, но, сколько именно их уже прошло, сказать даже примерно было совершенно невозможно, казалось, что время тоже исчезло. Зато, как и в прошлый раз, общее физическое состояние заметно улучшилось, больше не было ни пульсации в голове, ни тремора рук и ног, ни даже страха в душе, как это ни странно — пустое равнодушие не оставило Натку и здесь. — Хорошо бы так было всегда, — сонно пробормотала она, но голос увяз в глухоте замкнутого пространства. А потом незаметно подкрался сон. Не сладкой дремотой, как это бывает у здоровых людей, а провалом в чёрный омут. В глубине этого омута Натка увидела ночной Новосибирск, заметаемую снегом дорогу между двумя бетонными заборами, над которыми равнодушно и мёртво, как лампы морга, сияли холодные прожекторы промзоны. Она брела под этим светом, чувствуя холод каждой клеточкой своего тела, брела целую вечность, и не было в тянущихся по обе стороны от неё заборах ни единой лазейки, не было ни одного поворота. И никакого выхода с этой прямой, как судьба, обледенелой дороги не было тоже. Каждый шаг давался с трудом, соблазн свернуть на обочину и лечь в снег, чтобы быстрее со всем этим покончить, возрастал с каждым вздохом, но Натка продолжала идти вперёд с упорством приговорённого. Потому что точно знала — где-то там, за пеленой метели, есть светлое пятно. Нет, не синие и неживые лучи прожекторов, а тёплое жёлтое свечение в маленьком окне строительного вагончика. В вагончике её ждёт кров и уют, ждёт сытный ужин и мягкая постель, ждут тикающие ходики над диваном и висящие на стенах картины. Ждёт Митрий. Митрий, который вовсе не замёрз когда-то такой вот метельной ночью, возвращаясь домой пьяным и не сумев преодолеть последний десяток метров до спасительного тепла. На самом деле этого не случилось. Сейчас Натка увидит его и извинится за то, что в тот день, когда они виделись последний раз, она не воспользовалась предложенной им помощью. А он простит её и поймёт. Обязательно поймёт, ведь сам когда-то погибал в смертельных кольцах Зелёного Змия. Тогда они сядут ужинать под уютное бормотание маленького телевизора в углу. На столе снова будет жареная картошка, и душистый хлеб, и горячий чай. Не будет только спиртного. Ни теперь и никогда больше. Нужно только суметь дойти… Натка не дошла. Плывущая в метели улица и пронизывающий её синий свет прожекторов вдруг исчезли так же неожиданно, как и появились, как будто кто-то сменил трёхмерный слайд на гигантском полотне. И появилась баня. Заброшенного вида, сырая, давным-давно нетоплёная баня с плесенью на стенах, с битым стеклом на полу и с висящей на одной петле дверью парилки. Натка не испугалась, хоть и поняла сразу, что имеет дело уже не со сном. Она была к этому готова. Была спокойна. Была холодна и пуста внутри так же, как и тесное нежилое помещение, в котором оказалась вот уже второй раз. Постояла неподвижно, прислушиваясь и принюхиваясь к окружающему, пытаясь найти в нём хоть что-то, выдающее нереальность происходящего. Не нашла. Воздух был затхлым, но, несомненно, настоящим, наполненным запахами, пусть и не самыми приятными. Пахло сырыми, уже начинающими гнить половицами, мышами, застоявшейся водой, несвежей одеждой и ещё чем-то, чего Натка предпочла бы не замечать — едва различимый сладковатый душок разложения тянулся из тёмной щели, зияющей между бревенчатой стеной и полуоткрытой дверью парилки. Снаружи, огибая углы бани, посвистывал ветер. Это был неуютный промозглый звук, заставляющий вспомнить о косых дождях и низких тучах, о бесконечной холодной осени и размокшей земле. Ветер свистел непрерывно, так, словно ему ничто и нигде не препятствовало, словно баня мёртвого Наткиного соседа стояла не в одном из многочисленных огородов Томского пригорода, а посреди бескрайней голой степи. Натка опустила глаза, оглядела себя. В прошлый раз она попала сюда голой, такой же, какой легла во флоатинг-капсулу, по коже даже стекал соляной раствор, но сегодня на ней почему-то оказалась пижама. Та самая пижама с дурацкими русалочками, резвящимися среди кудрявых волн. Причём абсолютно чистая, не провонявшая алкоголем, рвотой и нечистотами, какой была недавно, когда её сняла с Натки хмурая тётка в бежевом халате, прежде чем препроводить в душ. А вот ноги остались босыми. Натка опасливо пошарила взглядом по полу. Вот они — битые бутылочные стёкла, на одно из которых она наступила в прошлый раз. При взгляде на них отчаянно заболел и зачесался шрам на правой ступне, и девушка невольно поджала её под себя, став похожей на замершую посреди болота цаплю. Что ж, теперь она учёная, и в этот раз будет осторожней, постарается смотреть под ноги. Это не проблема. Но вот как быть со всем остальным? Натка повертела головой, и её опасения подтвердились. Дверей здесь, кроме той, что вела в парилку, и к которой ей меньше всего хотелось приближаться, не было. Только крохотное окошечко, настолько грязное, что почти не пропускало света снаружи. Выходит, это ловушка? И открыть её смогут только халаты, откинув в сторону крышу бани, как это было в прошлый раз? Но, как ни удивительно, страха по-прежнему не было. Вместо него появился слабый отстранённый интерес, какой бывает к сюжету не очень увлекательной книги, которую читаешь с зевками по диагонали, но не хочешь бросать, не узнав конца. Может быть, что-то похожее чувствовал Шатун, перед тем как загореться своими опасными исследованиями? В непроглядной темноте парилки раздался еле слышный плеск. Не отводя взгляда от косо висящей двери, из-за которой донёсся зловещий звук, Натка боком придвинулась к окошку. Оно было слишком мало, чтобы послужить путём к бегству, да она и не помышляла об этом, просто хотела убедиться, что в материализовавшемся из темноты флоатинг-капсулы изнаночном мире существует ещё что-то кроме сырых бревенчатых стен и затхлого воздуха. Снаружи угадывался серый свет пасмурного дня, но ничего больше разглядеть не удалось — стекло оказалось не просто грязным, а матовым, непрозрачным. Плеск повторился уже громче. К нему добавился звук падающей на пол воды. Кто бы или что бы ни находилось там — оно почувствовало Наткино присутствие, оно пробуждалось. И есть ли смысл прятать голову в песок? Натка прекрасно знала, кто это. Несколько секунд она морщила лоб, вспоминая имя своего бывшего соседа, а шум в парилке нарастал. Вода плескала уже непрерывно, что-то неприятно скрежетало (ногти, это ногти, отросшие ногти пытались зацепиться за край металлического бака), раздавалась неприятная возня. А когда за скособоченной дверью прозвучал первый хлюпающий шаг, Натку осенило. — Дядь Жень! — громко позвала она, глядя в непроглядную тьму парилки, — Дядь Жень, это я — Ната! Соседская девочка, помните меня? Я ещё вашу собаку косточками кормила! Первые секунды ответом ей была полная тишина, лишь ветер продолжал с посвистом оглаживать углы бани. Потом утробный, какой-то булькающий, словно в горле говорившего стояла вода, голос медленно ответил: — Помню… И снова Натка не испугалась. Её скорее обрадовал полученный ответ, ведь гораздо неприятнее иметь дело с тем, с кем в принципе невозможен никакой диалог. — Дядь Жень, мне очень жаль, что с вами всё так получилось, — помолчав, негромко сказала она, — Я всегда про вас помнила. Вы… искали меня? Ну вот я здесь и никуда больше не побегу. Теперь делайте что хотите. Внутри парилки раздался ещё один хлюпающий шаг, за ним последовал тяжёлый влажный вздох. — Сказать… хочу… — ответил из темноты кошмар Наткиного детства, — Сказать… не пей. Тебе нельзя… таким как ты… нельзя… Натка прижала ладонь ко рту, давя не то рвущиеся из груди рыдания, не то истеричный смех. Что?! Что во имя всего сущего?! Она-то думала, что должна разделить судьбу соседа, что её застарелая фобия была предчувствием такого конца, а получается, что навязчивый призрак вовсе не собирался топить её в баке с кипящей водой, а лишь хотел предупредить о вреде, мать его, алкоголя?! Она всё-таки засмеялась. И сквозь этот смех сообщила: — Дядь Жень, так поздно уже! Я давно пью. — И я пил… — ещё один шаг, звук капающей на пол воды, — Долго пил… потом не стал… потому что мне нельзя. Нам нельзя… То, что мы видим, становится… — Настоящим! — удивлённо закончила за дядю Женю Натка и подавила порыв ущипнуть себя за руку. Может быть, она всё-таки спит? Сны отражают наши мысли, поэтому нет ничего удивительного в том, что во сне её мёртвый сосед заговорил вдруг словами Шатуна. Вот только это был не сон. — Настоящим… — эхом откликнулся из парилки дядя Женя. Теперь его голос звучал яснее и ближе, из-за самой двери, и Натка впервые почувствовала холодок страха. Не хватало ей только сейчас увидеть ходячий обваренный труп! — Не выходите! — торопливо попросила она, — Не выходите, оставайтесь там, дядь Жень. Я вас и так хорошо слышу. Как ни странно, призрак, или кем бы там ни был её бывший сосед, послушался. Снова вздохнул, так устало и печально, что у Натки защемило сердце. Она сделала робкий шажок к парилке, вытянула шею. — Дядь Жень? А может, я могу вам помочь? Может, мне нужно как-то вас отпустить, чтобы вы упокоились с миром? — Я давно упокоен, — отозвался тот, кого Натка называла дядей Женей, — И говоришь ты не с человеком, а со своим подсознанием. Ведь и меня, и баню эту, придумала ты. — Придумала? — Натка переступила босыми ногами на половицах, почувствовала их шершавую поверхность и неприятную сырость, — Неправда, здесь всё настоящее. В прошлый раз я даже стеклом порезалась… — Ты и сделала это настоящим, — голос Дяди Жени изменился, теперь он говорил ровно и без пауз, — Шатун тебе многое рассказывал про изнаночный мир, только ему самому не всё известно. Вы не просто видите иную реальность, вы сами создаёте её вокруг себя. Таким людям, как вы, нельзя пить. В вас скрыта большая сила, но если не уметь с ней обращаться — быть беде! Сколько алкашей умирает в одиночестве? И никто кроме них самих не знает, что они видели перед смертью. Натка вздрогнула. Она вспомнила рассказ Раи о её сожителе, который умер один в квартире с искажённым от ужаса лицом. — Почему? — горько выдохнула она, — Почему, если мы правда можем создавать иные реальности, они получаются такие ужасные? Почему это всегда страх и мерзость?! Голос из парилки усмехнулся. — А что хорошего может получиться у алкаша после запоя? Натка помолчала, обдумывая вопрос, который не требовал ответа. — А если не на выходе из запоя? И не у алкаша? Можно научиться создавать что-то светлое, видеть добрый мир? — Можно, конечно, — пояснил дядя Женя с ноткой снисходительности, — Существуют те, кто этим занимается всю жизнь. Монахи Тибета, дервиши Азии, садху Индии… у таких людей много названий, но суть едина. Это тот путь, на котором ты могла бы добиться успеха, твоя стезя, твой природный дар. Натка развела руками, не зная, смеяться ей или злиться. — И что, предлагаете отправиться в Тибет или в Индию? — Узко мыслишь, — голос стал сварливым, — Не важно, где ты находишься и как себя называешь, важно, что ты делаешь. Или не делаешь. Тебе для начала достаточно просто не пить. — Совсем не просто! Здесь меня всё равно будут поить насильно! — Так не оставайся здесь. От возмущения Натка забыла, с кем разговаривает, и позволила себе сарказм. — Да? Всего-то делов оказывается! И куда же я отсюда денусь?! — А где ты сейчас? — невозмутимо спросил Дядя Женя, и теперь его голос звучал глуше, словно он отступил от двери обратно в дальний угол парилки. — Где я сейчас? — Натка окончательно перестала что-либо понимать. — Разве ты по-прежнему в лаборатории? Разве ты в Нижних Колдырях? Разве охрана или болота удержали тебя там? — А разве нет?! Я даже проснуться сама не смогу, пока меня халаты из капсулы не вытащат! — Ты не спишь, — из парилки снова раздался слабый плеск, — А если хочешь выйти отсюда — просто открой дверь. — Какую дверь?! — А какая тебе нравится? В детстве Натка не раз перечитывала сказку об Алисе в стране Чудес, и сейчас их с Дядей Женей диалог начал напоминать ей разговор Алисы с Чеширским котом (— Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти? — Это во многом зависит от того, куда ты хочешь прийти…) и вместо того, чтобы потребовать более развёрнутого ответа, она решила принять правила игры. Задумчиво подняла глаза к обшарпанному потолку, на тусклую пыльную лампочку. — Мне нравится… резная дверь красного дерева с бронзовым кольцом вместо ручки! Дядя Женя не удивился. — Вот её и открой. Натка развела руками и принялась демонстративно вертеть головой. — Да легко! Только где же эта… Дверь была позади неё. Неуместно-вычурного вида, дорогая, массивная, крайне нелепо смотрящаяся на фоне склизких от плесени бревенчатых стен, но она была. Натка ошалело таращила глаза несколько секунд, потом спросила севшим голосом: — А что… там? Куда она ведёт? — Куда захочешь, — голос дяди Жени звучал как будто издалека, его заглушал плеск воды и уже знакомая возня. Натка представила, как безликий чёрный силуэт залезает обратно в наполненный водой бак, из которого недавно выбрался, и испугалась — ей показалось вдруг, что она обязательно должна произнести своё пожелание вслух, пока её ещё могут услышать. — Подождите! Я… я хочу попасть в Новосибирск! В вагончик! В вагончик, где живёт один человек! Мне нужно ему сказать, что… Но в парилке уже воцарилась тишина. Такая пустая и неодушевлённая, что Натке сразу стало ясно — там не просто никого больше нет, но никогда уже и не будет. Ни в этой бане, ни в какой-либо другой. Дядя Женя ушёл навсегда. И вместо облегчения, которое она, казалось бы, должна испытать, Натка вдруг ощутила глубокую печаль. — Покойтесь с миром… — тихо сказала она, глядя в более не страшную темноту за приоткрытой дверью. А потом повернулась к другой — своей двери. …Новосибирск… ночная промзона… синий свет прожекторов… метущая по пустой дороге позёмка… Она старалась представить это как можно ярче, пока делала три медленных шага навстречу лаковому блеску красного дерева. …очертания строительного вагончика на фоне снежной пелены… тёплый квадрат маленького окна… деревянные ступеньки… Металл бронзового кольца оказался обжигающе холодным, словно и впрямь по ту сторону замочной скважины лютовала метель. Это обнадёжило Натку, она сделала глубокий вдох и решительно потянула его на себя. Дверь поддалась. Но одновременно с этим баню (которая больше не была зловещей и теперь напоминала скорее картонную декорацию, чем строение из брёвен) залил пронзительный белый свет. Как и в прошлый раз, потолок легко откинулся в сторону, мгновенно превращаясь в гладкую и лишённую углов, похожую изнутри на скорлупу яйца, крышку флоатинг-капсулы, за которой уже показались, уже обозначились, уже приобретали выпуклость и существенность силуэты в бежевых халатах. Но прежде чем они сумели выдернуть Натку из одной реальности в другую, она успела почувствовать на своём лице колючее прикосновение снежинок, порывом зимнего ветра брошенных в только что открытую ею дверь…