Вниз по течению (книга вторая)

«Вот про сны отдельно. Закрываешь глаза, не спишь ещё, только лежишь и трясёшься, потом — бах — другая реальность! Какие-то непонятные развалины, закоулки, чужие, страшные, незнакомые места, огромные машины типа экскаваторов, они носятся, сталкиваются между собой, страх, что тебя раздавят, жуткие создания, по пятам следующие за тобой, подобия животных укусить хотят, и скрыться никуда нельзя. И точно везде грязь, мусор. Местность чужая, незнакомая. Я кричал: «Где я, какой это город?!» Я, кстати, когда запоями серьёзными пить стал, то очень быстро поседел. Наверно, от ужаса большей частью этого…» — Вот значит, как у тебя получилось… — Шатун медленно, словно не веря своим ушам, покачал головой, — Как в доброй сказке — обними свой страх, и он обернётся твоим другом? Хотя нет, это скорее похоже на один из тех радужных тренингов а-ля позитивное мышление. — Нет, не похоже, — Натка, у которой от долгого рассказа пересохло в горле, подняла к губам термос, предусмотрительно взятый с собой сегодняшним утром. Термос этот в своё время принёс Слава, чтобы она могла запасаться горячим чаем на время своих лыжных прогулок. Помнится, такая забота её очень тронула — она и впрямь тогда часто мёрзла… А теперь зима кончилась. Стоял один из первых по-настоящему погожих дней. Потеплело ещё с полмесяца назад, но низкие серые тучи разошлись совсем недавно. Словно это было долгожданным сигналом к победоносному наступлению весны, вокруг зазвенела капель, начали темнеть и оседать глубокие сугробы, подули южные ветра. А прошедшей ночью над Нижними Колдырями раздался трескучий гром! Люди повыскакивали из изб. Кто-то подумал, что это выстрелы, кто-то погрешил на очередной сеанс землескрипения, а те, кто сразу определил причину шума, — просто вышли порадоваться. На Реке тронулся лёд. Последние недели он стал тонким и опасным, тем самым отрезав берега друг от друга — ни на той, ни на другой стороне не находилось смельчаков, чтобы ступать на него. Конечно, заранее была сооружена навесная переправа, по которой в Нижние Колдыри передавались продукты и продолжал наведываться проверяющий, но на какое-то время иллюзия удалённости и свободы от власти халатов витала над деревней, что только усилило весеннюю эйфорию. Теперь бесконечный поток льдин уплывал вниз по течению и исчезал за поворотом Реки. Натка и Шатун смотрели на его завораживающее движение, сидя на высоком обрыве над водой, к северу от деревни. Незадолго до этого они запекли в костерке картошку, заморили червячка, и теперь млели под лучами солнца, которое с каждым днём поднималось над горизонтом всё выше и выше. Сделав глоток чая из термоса, Натка зажмурилась на яркий свет, кажущийся таким непривычным после долгих месяцев полярной темноты, и потянулась, изогнула спину, с наслаждением вытянув перед собой гудящие от ходьбы ноги. Они оба добирались сюда пешком — время лыж кончилось вместе с первой капелью. — Хорошо? — понимающе спросил Шатун. Его голубые глаза отражали плывущие внизу льдины. — Ой, хорошо! — призналась Натка, вдыхая полной грудью свежий хвойный воздух, — Кажется, впервые так хорошо с тех пор как… Договаривать она не стала, да это и не требовалось — они оба понимали, о чём идёт речь. Последние тесты. Возвращение из лабы. Долгое выздоровление после, и следующая за ним не менее долгая апатия — покорное ожидание того, когда, наконец, осядет на дно души взбаламученная беспросветная Муть. К счастью, произошло это быстрее, чем в прошлый раз. Натку поддерживала мысль о наступающей весне, о Дмитрии, с которым они обязательно увидятся, едва только она встанет на ноги, и об их теперь уже общем плоте, ждущем своего часа где-то в укромном месте на берегу Реки. В том, что плот обязательно понадобится, она больше не сомневалась, ведь дядя Женя велел ей не оставаться здесь. Дядя Женя… Тряхнув головой, Натка собралась и продолжила начатую минутой ранее мысль: — Это вообще было ни на что не похоже. Всё происходило так, словно по-другому и быть не могло. Знаешь, как во сне бывает, когда ничему не удивляешься? Вот и я не удивлялась. И не боялась. Шатун забрал у неё из рук термос, сделал жадный глоток. Снова недоверчиво покачал головой. — С ума сойти… А сама-то ты что про всё это думаешь? Почему в этот раз ты обнялась со своим страхом? Есть идеи? — Есть одна. Мне было всё равно, понимаешь? Полный пофигизм! Ещё когда меня Бородавка в лабу вёз, такое безразличие наступило, словно все чувства отмерли. Перед этим ведь как-то сразу всё навалилось… ты рассказал, что здесь на самом деле происходит — как пыльным мешком из-за угла… Слава меня на тесты отправил, хотя я уже думала, будто что-то для него значу. Потом друзья про побег даже слушать не захотели! Мямлили только, что им возвращаться некуда, и вообще не так уж здесь и плохо. Это меня просто добило! И в лабу я пришла с таким настроем, что будь что будет, уже наплевать. Даже как-то хотелось, чтобы ещё хуже стало! Представляешь, я там медсестру троллить начала! Шатун покивал. — Да, бывает в пору полной безнадёги такое настроение. Кажется, что всё равно терять уже нечего, так и пропади оно всё пропадом! — Вот, точно! Именно такое настроение у меня и было. И забухать хотелось по-чёрному, как раньше. Но даже когда забухала, пофигизм никуда не делся. Я и в капсулу полезла с этим пофигизмом, не боялась ничего, будто со стороны наблюдала. Наверно, поэтому всё так и получилось. Говорят же, что нам нечего бояться кроме самого страха. — Похоже на то, — Шатун запрокинул голову, прищурился в весеннюю голубизну. — Значит, увиденная нами реальность напрямую зависит от нашего состояния, когда мы в неё входим… Что ж, оно прекрасно объясняет кошмары алкоголиков на отходняке. Это тебе не нирвана тибетских монахов или кого там ещё? — Азиатских друидов. — Дервишей, а не друидов, — укоризненно поправил Дмитрий и задумчиво поглядел вдоль Реки на юг, откуда они пришли, — Вот только почему наши халатики выбрали для своих экспериментов именно такой способ? — Как это — почему? — на этот раз Натка удивилась такой непонятливости, — Потому что он самый простой! А что им нужно было делать? Монахов в Тибете отлавливать? Или дру… дервишей в Азии? — Да, здесь ты права… но дело даже не в монахах, наверняка ведь и среди обычных людей есть одарённые вроде нас, не обязательно для этого быть алкоголиком. Но как их найти и как уговорить участвовать в исследовании, при этом сохранив проект в тайне? — Ясен пень — с такими, как мы, куда легче! Тут делов-то всего — похитить бича, которого никто искать не будет, и притащить сюда. Такого и принуждать ни к чему не нужно — он сам на халяву квасить рад. Только непонятно — потом-то что? Вот нашли они золотых алкашей, и? Захотят, чтобы мы работали на них? — Нет! — Шатун щёлкнул пальцами, — Не мы им нужны! Мы — лишь расходный материал, черновик, который не жалко запортачить. А чистовиком будут наши дети. Дети без свидетельств о рождении, дети, которых официально не существует, дети, которых будут сызмальства учить создавать иные реальности. Реальности, нужные халатам, разумеется. Точнее, тем, кто над ними стоит. Они помолчали. В кронах деревьев истошно кричали вороны — с наступлением весны их появилось видимо-невидимо. — Зачем им это всё? — тоскливо спросила Натка, прислушиваясь к картавому хору, — Зачем столько жертв? Ради чего? Ведь даже если мы правда создаём свою реальность в каком-то другом измерении, её ведь только мы и видим! Халатам с этого какой прок? — Не всё так просто, — Дмитрий вернул ей опустевший термос, который до этого рассеянно вертел в руках, — Я думаю, что все существующие реальности связаны между собой, незримо перетекают одна в другую, подобно плоскости Кольца Мёбиуса. Значит, есть и способы взаимодействия между ними. — Так вот именно, что существующие! — Натка подняла палец, с удивлением поняв, что всерьёз увлечена этой темой, — А дядя Женя сказал, что тот мир, с его баней, я сама создала, только что! Получается, что до этого он не существовал и перестал существовать сразу же, как меня вытащили из капсулы! Эти миры — всё равно что сны! Они есть, когда мы спим, и исчезают, стоит нам проснуться! — Думаю, что всё немного не так… Шатун возбуждённо вскочил на ноги, прошёлся туда-сюда вдоль обрыва. Сегодня он был одет не в бесформенную телогрейку и ватные штаны, как это было зимой, а по-городскому: в джинсы и куртку-дутыш, что позволяло по достоинству оценить его поджарую плечистую фигуру. И Натка ничуть не сомневалась в том, что даже затяжной алкоголизм не мешал былому Дмитрию иметь успех у женщин. Хотя, конечно, до Генерала ему далеко… — Твой дядя Женя не совсем правильно выразился, — Шатун сел на прежнее место, взъерошил свою пшеничную шевелюру, и без того растрёпанную ветром с Реки, покачался из стороны в сторону, собираясь с мыслями, — Мы всё-таки не создаём иные реальности, а… Натка подалась к нему, азартно перебила: — Да, я тоже догадалась! Ты говорил, что вероятностных реальностей бесконечное множество, так? Значит, где-то в бесконечности существует всё на свете. Например, есть мир, где мы начали бухать, а есть тот, где не начали. И в том мире я сейчас какая-нибудь замужняя дамочка с двумя детьми! Или карьеристка в очках! А ты, может быть, вообще за границу уехал и изучаешь там квантовую физику! Это миры близкие к нашему. А есть те, которые уже сильнее отличаются, где мы умерли в детстве или вообще не родились, так? Шатун закивал, глядя на Натку с радостным ожиданием — так добрая учительница смотрит на начавшего подавать надежды нерадивого ученика, отвечающего у доски. — Дальше идут миры уже с глобальными отличиями, например тот, в котором Советский Союз не развалился, а доктор Кропалев жив-здоров и продолжает делать свои открытия. Или тот, в котором случилась ядерная война, и люди сейчас выживают на развалинах городов, как в кино про зомби! — Это плохой мир. — Но он всё равно где-то есть, правильно? И есть совсем ужасные реальности, например те, в которых на Землю упал метеорит, а людей совсем не осталось, как динозавров? — Или где всю Солнечную систему засосало в чёрную дыру… — Или… — Натка тряхнула головой, обуздывая разыгравшуюся фантазию, и продолжила уже спокойнее, — В общем, во Вселенной есть всё что угодно, в любых вариациях и с любыми деталями. А значит, может быть и такой странный мир, который состоит из одной только заброшенной бани. И я не создавала его, я просто… просто… выудила из океана других миров? — Выудила, притянула, сама притянулась, — тихо подсказал Шатун, — Мы всё-таки не боги, чтобы создавать миры, но нам дано перемещаться между ними. Наш беспокойный разум — это что-то вроде невидимых рельс, по которым мы скользим в ту вероятность, что на данный момент более всего резонирует нашим мыслям. — И есть факторы… условия… вроде абстяги и сенсорной депривации, которые облегчают и ускоряют это скольжение? — Скорее выводят наше восприятие на другой уровень. Мы ведь и в обычном состоянии постоянно перемещаемся между близкими друг к другу вероятностными реальностями, но это происходит очень постепенно, не нарушает иллюзию целостности и стабильности мира. Но если совместить два фактора… Дмитрий поднял руку, начал загибать пальцы. — Изменённое состояние сознания, его дестабилизация — раз! Самый простой способ этого добиться — тяжёлая алкогольная абстиненция. Это тебе, конечно, не путь тибетских лам, зато быстро, надёжно и доступно каждому. — Полная сенсорная депривация — два! — подхватила Натка, и Шатун азартно закивал. — Блокирует любые внешние воздействия на органы чувств, тем самым обрывая нашу связь с этим миром. Потому что никакое быстрое перемещение между вероятностными реальностями невозможно, пока мы видим, слышим, осязаем и обоняем ту, в которой сейчас находимся. Органы чувств и воспринимаемая ими информация — это якоря, которые держат нас на месте. Но стоит их поднять, тут и начнётся увлекательное плавание… — Вниз по течению, — почему-то сказала Натка, снова вспомнив про ждущий их плот, которому, наверное, тоже уже не терпелось отправиться в путь. Шатун угадал ход её мыслей, согласно склонил голову. — Чаще всего именно вниз по течению. То бишь по пути наименьшего сопротивления. Вот как лёд сейчас. Они одновременно вытянули шеи, глядя вниз с обрыва, на неспешное движение льдин, чьи грани сверкали под солнцем бриллиантовой остротой. Ещё таящийся в их глубине зимний холод придавал этому блеску холодный оттенок, морозную синеву, схожую с той, что на миг успела увидеть Натка за созданной её воображением дверью красного дерева, там, в бане дяди Жени… Электрическую синеву ярких прожекторов, чуть приглушённую летящим по воздуху снегом. — Я же рассказывала тебе про Митрия? — спросила она Шатуна, с трудом отведя взгляд от завораживающей игры света, — Про то, как я вернулась в его вагончик, а там какой-то левый мужик, и вообще всё по-другому? Так вот, когда этот хрен мне сказал, что Митрия уже два года нет в живых, я как-то сразу поняла, что это правда. Даже не удивилась, не подумала, будто у меня белая горячка началась или просто с ума схожу. И уже тогда знала, что это из-за меня. Из-за того, что я пропила деньги, которые он мне дал. Получается, я тогда переместилась из одной вероятностной реальности в другую, да? Из той, где Митрий был жив и писал картины, в ту, где он замёрз пьяным в сугробе? Шатун не выказал удивления, буднично кивнул. — Так оно и есть. Я же говорю, что мы на протяжении всей жизни перемещаемся между вероятностными реальностями. Я ведь тоже… когда со своим корешем покойным бухал, наверно уходил в ту реальность, где он был жив. Откуда-то же брался самогон, от которого я не просыхал? Другого объяснения не вижу. — Но ты говорил, что эти перемещения происходят постепенно! Так, что общая картина мира не нарушается. А у меня она тогда ещё как нарушилась! Да и у тебя тоже. Что на это скажешь? Шатун опять запустил руки в волосы, взъерошил их с глухим рычанием. — Чёрт, мозги уже взрываются! Не знаю! Возможно, вступила в силу та самая способность, что и делает нас с тобой алкашами не простыми, а золотыми. Дар, талант, предрасположенность — как больше нравится! Натка не стала раздумывать над тем, как ей больше нравится, вместо этого вдруг замерла с остановившимся взглядом, а потом повернулась к Шатуну так резко, что он вздрогнул. — Если удастся выбраться отсюда — поеду в Новосиб! На то место, к вагончику! Посмотрю — а вдруг всё обратно вернулось? Вдруг Митрий снова там, живой? Он хотел, чтобы я боролась, и вот теперь я борюсь! Как думаешь, это может всё исправить? Шатун не удивился, не стал жалеть Натку, как обычно жалеют тех, кто мечтает о несбыточном. Он подумал и серьёзно сказал: — А знаешь — вполне. Мы можем только догадываться, что тогда послужило катализатором твоего перемещения в мир, где не было живого Митрия, но возможно, что это произошло именно потому, что ты отказалась от предложенной им борьбы, тем самым как бы отвергая его значимость в своей реальности. Стирая его из неё! Теперь ты борешься — это правда. Так что может быть всё и сработает в обратную сторону. — Там, в лабе, — Натка бессильно стиснула кулаки, — Я почти успела! Я уже открыла эту дверь, ещё чуть-чуть и шагнула бы туда! В Новосиб, к Митрию! А тут халаты… зачем они вообще меня вытащили, я же в этот раз не кричала! — Пёс их знает, — Дмитрий успокаивающе тронул её за плечо, — Может, потому и вытащили, как-то поняли, что ты вот-вот улизнёшь. Датчики же они на нас не просто так лепят. — А ты думаешь, я правда могла улизнуть? Что если бы я успела войти в ту дверь, то перенеслась бы в другую вселенную? Ты веришь, что это правда возможно? Шатун указал подбородком на юг, туда, где километрах в десяти вверх по течению на одном берегу коптили печными трубами Нижние Колдыри, а на другом под сенью деревьев притаилась спрятанная от всего мира лаборатория, невзрачная снаружи, футуристическая внутри. — Я верю в то, что вся эта канитель стоит огромных вложений, причём вложений как денег и времени, так и человеческого ресурса. Ума не приложу, каким образом посреди тайги строили лабу со всеми её подземными уровнями, сколько для этого понадобилось материала и техники? Как сюда это всё доставили, какими путями? А люди? Скольких людей пришлось привлечь? И как при таких условиях удалось сохранить секретность? Просто голова кругом… И ясно только одно — чтобы такое грандиозное дело замутить, нужен веский повод. Очень веский повод. Весомее некуда. Понимаешь, к чему я клоню? — К тому, что здесь происходит что-то действительно важное? — Не просто важное. Чрезвычайное. Феноменальное. То, из-за чего когда-то убили доктора Кропалева и один дьявол знает сколько людей ещё. То, о чём простые смертные узнать не должны ни в коем случае, потому что это обрушит устоявшуюся основу человеческой культуры. Наука, религия, философия, мораль, право — всё вывернется наизнанку, всё полетит к чертям! Здесь заложена бомба, ящик Пандоры, Святой Грааль… — Дмитрий зажмурился с каким-то болезненным наслаждением, — Так что, дорогая моя Наталия, да, я действительно верю, что там, в камере сенсорной депривации, ты могла шагнуть через созданную тобой же дверь и оказаться в параллельной вселенной. — Параллельные прямые не пересекаются, — почему-то припомнила Натка обрывок того немногого, что осталось в её памяти от школьной программы. — Есть версия, что пересекаются в бесконечности, — без заминки, словно ждал этого, парировал Шатун, — Теория Лобачевского, слышала? И не дожидаясь ответа, вдруг запрокинул голову и пропел: — Когда-то Лобачевский думал, кутаясь в пальто! «Как мир прямолинеен — Видно, что-то здесь не то!» Но он вгляделся пристальней в загадочную высь… — А дальше? — заинтересовалась Натка, прислушиваясь к проснувшемуся над Рекой эху. — Не помню. Но там как раз про то, что параллельные пересекаются. — Параллельные! — повторила Натка и негромко засмеялась, — Да я и так как в параллельной реальности оказалась! Или как в кино. Жила себе, никого не трогала, и вдруг — бац! Похищения, секретные лаборатории, оживающие кошмары, другие миры! — Чудики, притворяющиеся сумасшедшими! — подхватил Шатун. — И Стон Земли! И местные леса, в которых разная чертовщина творится. А ещё… Она замялась, не зная, стоит ли озвучивать последний пункт, но Шатун сам догадался, о чём должна пойти речь. — А ещё — Генерал, да? Это тоже как в кино — ты влюбилась в харизматичного подонка, и теперь разрываешься между своими чувствами и голосом разума? — Да иди ты! — беззлобно огрызнулась Натка, — Не в чувствах дело. Просто где он и где я? Кто он и кто я? Мы с ним действительно из разных миров. И никогда не должны были пересечься, как эти твои параллельные. — Но пересеклись. Так что, как видишь — невозможное возможно, — подытожил Шатун и, выдержав паузу, осторожно спросил, — Как у тебя с ним, кстати? Приходит? Натка вздохнула, подтянула колени к груди, обхватила их руками. — Гостинцы опять шлёт с Бородавкой. Еду, одежду, мелочь всякую. Но два раза и сам был. Сначала сразу, как меня из лабы привезли, и потом ещё через недельку заглянул. — Что говорит? — А я с ним не разговариваю. Типа обиделась. Знаешь, даже удачно тогда с этими срочными тестами получилось, повод появился для ссоры. Теперь хотя бы беременности можно не бояться. — Одной проблемой меньше, — согласился Дмитрий, — И лёд вот на Реке тронулся — просто гора с плеч! Скоро Река очистится, там ещё с месяц придётся тепла подождать, и можно валить отсюда. Ты, кстати, это… продукты ныкать начинай! Я, конечно, рыбу ловить и охотиться по чуть-чуть смогу, но без запасов нам не обойтись. Натка с удовольствием вспомнила вкусности из лабы, отложенные на потом по причине плохого после тестов аппетита, и кивнула. — Это сделаем! Надо только всё к тебе в берлогу перенести потихоньку, а то дома и не спрячешь никуда толком. Хотя можно и в бане… Думать о бане было приятно. Давний страх перед этим помещением ушёл навсегда вместе с дядей Женей. И теперь Натка почти каждый вечер нежилась в парилке, неспешно охаживая себя веничком и увлажняя покрасневшую кожу то растопленным мёдом, то оливковым маслом (гостинцы из лабы нынче были особенно щедры — видать, Генерал очень хотел вновь заслужить её расположение). — Не надо в бане, — отмахнулся Шатун, — Лучше и впрямь всё в землянку перетаскать понемногу. Оттуда и до плота недалеко. Как часто ты теперь можешь уходить из деревни, чтобы это не сильно бросалось в глаза? Натка погрустнела. — Да теперь хоть каждый день. Никто и не заметит. — Чего так? — Марина всё ещё в лабе. Что-то её после родов никак домой не отпустят, наверно, осложнения какие-то. Боря на берегу уже поселился почти, ждёт вестей, но пока тишина. Клим не заходит. Один раз только его видела на улице — кивнул мне и всё. И Рая какая-то странная. Раньше почти каждый день у меня зависала, а теперь… Даже когда я после тестов больная лежала, она мне помогала, конечно, но как-то… придёт, еду принесёт, печь затопит, приберётся немного — и к себе. Будто торопится постоянно. Хотя куда ей торопиться? Шатун прищёлкнул языком. — И чему удивляешься? Я ж тебе говорил — для твоих друзей ничего не изменилось, они такие же алкоголики, какими были и раньше. А ты пытаешься их увести оттуда, где бесплатно наливают! Вот они от тебя и шуганулись. Будешь продолжать в том же духе — вообще врагом народа станешь. Натка замотала головой. — Но не могу же я их так оставить! Тем более теперь, когда у Марины ребёнок! Они здесь все сгинут! — А что предлагаешь? Насильно с собой тащить? Не выйдет ничего, уж поверь мне — я их подольше твоего знаю. Рая слишком пассивна для решительных действий, тем более таких, как побег в никуда. Да ты ж сама говорила, что она тайги боится, ни ногой дальше опушки? Она и при Борисе трусихой была, а уж теперь, когда одна осталась, и думать нечего её куда-то тащить. Климу вообще по жизни на всё накласть, он одним днём дышит, и здесь ему вполне комфортно. Тем более, что и ему, и Рае осталось-то меньше года до последних тестов! Никуда они уже соскакивать не станут, забудь. Натка в сердцах вырвала из земли, на которой сидела, комок пожухлой прошлогодней травы, недавно показавшейся из-под снега. Швырнула его вниз, на идущий мимо лёд. Как ни больно было это признавать, но Шатун говорил правду. Представить себе Раю, отважно сплавляющуюся вниз по Реке в погоне за свободой, было немыслимо. А Клим… Клим, пожалуй, мог рискнуть. Вот только с большой вероятностью при первых же трудностях повернул бы назад, предпочтя лишениям и опасностям дальнего пути уже привычную сытую неволю. — Но ведь можно хотя бы попытаться? — Натка спросила это уже безо всякой надежды, просто чтобы не молчать, — В прошлый раз не получилось, но если снова попробовать их убедить? Время ещё есть… — Будешь их этим доставать — тебя пошлют, точно говорю. Или халатам сдадут. Для местных Нижние Колдыри — это как сама синька. Вроде с одной стороны беда, ловушка, но с другой — никто же их в этой ловушке не держит, по своей воле остаются. Да ты себя вспомни! Ведь находились же люди, которые хотели тебе помочь, спасти? И чем всё заканчивалось? Натка, уже открывшая рот для новых возражений, замерла, забыв выдохнуть. Перед внутренним взором потянулась безликая череда её благородных «рыцарей», её прошенных и непрошеных спасителей, всех тех, кто пытался вытянуть заблудшую овечку из болота, в котором она увязла… и которое не хотела покидать. Разве не убегала она из квартир, где её запирали? Разве не воровала деньги на очередную бутылку у тех, кто хотел оградить её от пагубного пристрастия? Разве не устраивала скандалов и истерик по поводу этих ограничений? И разве в итоге не возвращалась к прежнему образу жизни, оставив за спиной опустошённых людей, не понимающих, почему так получилось? — То-то и оно, — подытожил Шатун, правильно истолковав её молчание, — Нельзя помочь тому, кому не нужна помощь. Внизу, под берегом, плывущих по течению льдин стало слишком много, они не вписались в плавный изгиб Реки, образовали затор, и теперь тёрлись друг о друга с душераздирающим скрежетом, напоминающим Стон Земли.