Жизнь: Требуется сборка

Пока Райан вел машину, он пытался выбросить из головы сцену в больнице и переключиться на мысли о работе. Это давалось труднее, чем хотелось бы. Как для подработки на лето, его место было… ну, нормальным. Не предел мечтаний, но и не та стажировка, на которую он надеялся. Он работал в частной медицинской практике, так что это хотя бы шло в плюс резюме. Работа приносила немного наличности, а время от времени ему удавалось послушать клинические дискуссии. Одна из шести педиатров прониклась к нему симпатией и, замечая его, в общих чертах рассказывала о своих случаях, что было приятно. Как-то она потратила десять минут, излагая свою точку зрения в споре об использовании антибиотиков при простых отитах, и он это оценил. Но по большей части он был кем-то средним между санитаром и уборщиком. Сегодня всё с самого начала пошло наперекосяк, и атмосфера была напряженной. Казалось, им выделили лимит плачущих младенцев в тройном объеме, а каждый карапуз в приемной был на взводе и готов закатить истерику в любую секунду. Райан крутился волчком: убирал смотровые, стерилизовал поверхности и игрушки, застилал кушетки свежей бумагой, следил, чтобы в держателях были новые воронки для отоскопов. А потом всё по кругу. Руки были в тальке от перчаток, колено ныло сильнее обычного, и, конечно, по закону подлости, именно сегодня ему приходилось то и дело опускаться на четвереньки, чтобы что-то поднять. Он справлялся, подтягиваясь за мебель, чтобы встать на ноги. Он не собирался сдаваться и брать трость. На собеседовании его спрашивали, не будет ли работа слишком тяжелой для его ноги, и он скорее сдохнет, чем признает, что так оно и есть. Комната отдыха персонала находилась в глубине здания и была благословенно тихой. Когда он принес туда свой обед, купленный в больничном холле, его любимая педиатр уже сидела за столом. Доктор Бокович оторвалась от телефона, в котором что-то быстро печатала одной рукой, другой поглощая сэндвич. Она жестом указала на свободный стул своим бутербродом с ветчиной на ржаном хлебе: — Выглядишь усталым, Райан. Присаживайся. — Спасибо. — Он сел и развернул свою покупку из торгового автомата. Хлеб был липким, ветчина — неестественно розового цвета, салат — вялым. Он вздохнул, швырнул это в мусорку и вскрыл пачку печенья. Доктор Бокович рассмеялась: — День, когда спасут только простые углеводы? — Ага. — Он запихнул одно печенье в рот. — Сомневаюсь, что то было съедобно. Мне только пищевого отравления для полного счастья не хватало. — Для полного чего? — Она закончила писать и убрала телефон в карман. Он пожал плечами. Не хватало еще ныться одному из своих боссов. Она продолжила: — Настоящее утро понедельника, да? Все родители, которые не хотели ехать в неотложку в выходные, здесь со своими несчастными, капризными детьми и их больными ушками. — Похоже на то. — И ни на что не хватает времени, кроме беготни, попыток всех догнать и всё убрать. — Она внимательно посмотрела на него и откусила кусок сэндвича побольше. — Ты какой-то задерганный. — Всё в порядке, — ответил он. — Работа такая. Просто выходные выдались долгими. Свадьба и новорожденный в семье. — Оу! — Она улыбнулась. — Поздравляю. Это чудесно. Хоть и утомительно. — Да. — Он помедлил, затем добавил: — У малышки синдром Дауна. — А, это сложнее. Хотя большинство деток с СД прекрасно развиваются. — Угу. — Он откусил еще печенья. — Я вот хотел спросить. Вы знаете педиатров-геев? — Несколько неожиданно. — Она замялась. — Личная жизнь врачей — это их дело, но да, конечно, такие есть. — Как вы думаете, это усложняет работу? Я имею в виду, родителям действительно есть дело до того, с кем спит врач их ребенка, если это взрослые люди по взаимному согласию? Она оперлась локтями о стол и посмотрела на него: — Не должно иметь значения, но ты же понимаешь, что некоторым будет не всё равно. Если они об этом узнают. Этот вопрос настолько личный, насколько кажется? — Пожалуй. — Естественно, при приеме на работу его не спрашивали об ориентации, и он не распространялся. Но если не спрашивать, никогда не узнаешь ответов. — Да. Тот ребенок? Это дочка бывшей жены моего партнера. Моего мужчины. И я планировал заниматься детской неврологией, и вроде как не должно быть важно, что я гей, но мы уже столкнулись с кучей идиотов и… — Он замолчал. По какой-то причине здесь, на работе, перед начальницей, у него внезапно защипало в глазах. Это было совершенно нелепо. — Забудьте. Простите. Мне пора возвращаться к делам. Доктор Бокович положила руку ему на предплечье, когда он встал. — Райан. Ты, несомненно, самый способный и зрелый студент из всех, кто у нас работал. Это очевидно даже спустя неделю. Из тебя выйдет отличный невролог, если тебе это действительно интересно. Он буркнул: «Спасибо». — Если ты спрашиваешь, будет ли сложнее работать в узкой педиатрии открытому гею? Да, я уверена, что будет. Полагаю, ты планируешь быть открытым? Он перевел дыхание, чувствуя себя увереннее. — Да. Я не собираюсь выставлять это напоказ. Не буду развешивать радужные флаги по всему кабинету. Но и скрываться не хочу. И дело не только в стрессе от вечного вранья, но и в том, что… у нас подростки. Я хочу, чтобы они понимали: правда — это то, чего не стоит стыдиться и прятать. — Это достойно уважения. Он пожал плечами: — Лжец из меня всё равно никудышный. Обычно я выкладываю всё начистоту, когда меня прижимают к стенке. Лучше уж сразу начинать с правды. Она встретила его взгляд: — У тебя есть еще несколько лет, чтобы всё решить. Мир, по крайней мере наша страна, становится всё более терпимым. Определенно есть другие врачи-геи, которые не сидят в «шкафу». Я могла бы свести тебя с парой коллег из частных клиник. — Если вы думаете, что они не будут против. — Ему очень хотелось поговорить с кем-то, кто прошел по этому пути дальше него. — Это было бы здорово. — Я спрошу. Но дураки и ханжи будут всегда, и в клинике, и за её пределами. Черт, у нас периодически случаются родители, которые не хотят, чтобы Лина прикасалась к их ребенку, потому что она темнокожая. — И что вы делаете? — Пытаемся убедить их, что она отличная медсестра. Иногда срабатывает. Но у людей есть право на комфорт при общении с медиками. Он прикусил губу и кивнул. — Дети — наш приоритет. Мы идем навстречу родителям, которым кажется, что доктор Кернос слишком молода, чтобы понимать, что делает, или тем, кто не хочет медбрата — мужчину вроде Майка. Мы говорим им, что придется подождать или переписаться к другому специалисту. Если они ведут себя вежливо, мы предлагаем альтернативу. — А если ведут себя по-хамски? — Если случай не экстренный, мы можем вежливо отказать им в обслуживании. В нашем уставе прописано, что мы вправе отказать клиентам, которые проявляют неуважение или ведут себя агрессивно по отношению к персоналу или другим пациентам. — Вы когда-нибудь так делали? Из-за расизма? — Раз в год или около того — да. — И как к этому относится Лина? — А как бы ты себя чувствовал, если бы мы указали клиенту на дверь за гомофобные оскорбления в твой адрес? Он пожал плечами. Казалось бы, «благодарность» должна быть на первом месте, но в голову пришло слово «унижение». — Наверное, это правильная политика. — Именно. Хотя Лина — человек застенчивый, её всё это смущает, и она предпочла бы избежать шумихи. Но наша обязанность перед пациентами и персоналом — делать эту клинику безопасным и принимающим местом для всех. Мы показываем детям, которые могут стать свидетелями скандала, что оскорбления и угрозы не заставят нас отступить. Он медленно кивнул. — И что теперь? — Теперь? Он покраснел, поняв, что о его собственном признании уже как будто забыли. Доктор Бокович помедлила: — А, насчет того, что ты гей? Ничего не изменилось. Ты хочешь, чтобы наш разговор остался конфиденциальным? Хотел ли он этого? Он устало потер лицо. — Мне всё равно. — Или мне стоит шепнуть Дженнифер, что ты занят, чтобы она перестала бегать в туалет поправлять макияж каждый раз, когда ты проходишь мимо? Он уставился на неё, а потом расхохотался. — Конечно. Да. Скажите ей, что мое сердце принадлежит Джону. — Вот как? — Да. — Это мило. Твоему Джону повезло. Райан, у нас здесь к ЛГБТ относятся нормально. Можешь быть открытым настолько, насколько тебе комфортно. Погоди-ка. — Она достала блокнот, что-то нацарапала и протянула листок ему. — Вот. Она лучший специалист по детям с синдромом Дауна в округе. Не самая титулованная, но та, с кем родители и дети чувствуют себя лучше всего. — Спасибо. — Он сунул бумажку в карман. — За всё спасибо. — Не за что. — Она добавила, когда он уже взялся за ручку двери: — Решай сам, рассказывать людям о Джоне или нет. Принимать важные решения в тяжелый день — не всегда лучшая затея. — Понял. Он вышел на террасу, куда медсестры бегали на перекур. Там была одна из них, но она лишь кивнула ему, сосредоточенно докуривая сигарету. Он прошел мимо кадок с растениями в тихий уголок и оперся на невысокую кирпичную стенку. Он не понимал, почему его вдруг так потянуло махать флагами и заявлять о своих отношениях. Можно было соврать себе, что он делает это ради Тори — ведь её жизнь станет проще с каждым человеком, совершившим каминг-аут до неё. Но хотя это и не было полной ложью, сейчас его действия не казались актом поддержки. В них чувствовалась злость. Эгоизм. И, возможно, страх. Он не хотел, чтобы рассказ о Джоне был «важным решением». Не хотел выбирать моменты и взвешивать порции правды. И он не хотел, чтобы какая-нибудь милая медсестра, глядя на Джона с Синтией и детьми, ворковала о том, какая они чудесная семья. Ему хотелось вернуться в тот коридор, повернуться к той медсестре и сказать: «Да, мой мужчина — прекрасный отец, а еще он божествен в постели». Ладно, пожалуй, этого говорить не стоит. Тем более в месте, где он может оказаться на клинической практике… И вот она снова — дилемма каминг-аута. Господи, какой он сегодня капризный и плаксивый. Можно подумать, ему тринадцать, а не тридцать один. Он со всем разберется. Шаг за шагом. Так же, как он вытащил себя из депрессии после травмы и заново научился ходить. Один шаг за раз. Закончить работу. Поехать домой, поужинать с детьми. Поговорить с Джоном. Одна мысль о разговоре с Джоном заставила его услышать эхо его глубокого голоса, вспомнить запах его кожи. Он представил, как Джон обнимает его на кухне. Напряжение начало спадать — почти по Павлову. Маленькие шаги. Он проведет вечер с Джоном, они выспятся, и утром всё станет понятнее. Он выпрямился и решительно зашагал обратно в здание. Вторая половина дня прошла легче — видимо, открылось второе дыхание. Младенцы всё так же плакали, но теперь эти звуки не впивались в мозг ножом. Доктор Бокович позволила ему поприсутствовать на осмотре двоих пациентов, чьи родители дали согласие; он стоял в углу и слушал обсуждения, сбор анамнеза, наблюдал, как доктор общается с маленькими пациентами. Один случай был сложным — аллергия, — и Райан с интересом наблюдал за взаимодействием матери, ребенка и врача. К концу дня он вымотался, нога болела нещадно, но он снова чувствовал себя на своем месте в шкуре студента-медика. Когда он подъехал к дому, грузовик Джона уже стоял у входа. Райан припарковался следом и вышел, чувствуя легкость и воодушевление вопреки ноющей ноге. Джон хлопотал на кухне; он обернулся и наклонился для быстрого поцелуя. Райан ухмыльнулся: — Что готовишь? — «Неряшливый Джо». Будет готово через пятнадцать минут. — Идет. Я переоденусь. — Он поднялся наверх, смыл в душе запах дезинфицирующих средств, чужие микробы и всё остальное, что мог притащить с работы. Пять минут потратил на то, чтобы втереть мазь в шрамы на бедре, и переоделся в футболку и треники. Когда он спустился, дети уже сидели за столом. Сначала ели молча. Джон коротко обсудил с Марком график летних репетиций, так как через неделю заканчивалась школа. Выяснилось, что у его товарищей по группе, которые были постарше, есть работа, так что репетировать придется по вечерам. — Значит, днем ты будешь свободен для домашних дел и ремонта, — заметил Джон. Марк театрально застонал: — Я вообще-то планировал спать весь день. — Я тоже могу помочь, — вставила Тори. — Обожаю красить и возиться в саду. Когда маме и малышке не буду нужна. — Спасибо, солнышко, — отозвался Джон. — Мы сегодня поедем к ним? — спросила Тори. — На часок, наверное. Если только не передумали. — Нет-нет, поедем. Я доделала тот пледик, возьмем его с собой. Марк пробурчал: — Она вообще собирается давать имя ребенку? Мы сегодня утром часа два это обсуждали, а она так и не решила. Будем называть мою сестру «мелкая», пока она в колледж не пойдет. — Не так долго. Уверен, она скоро выберет, — спокойно ответил Джон. — Ей нужно успеть до выписки, чтобы заполнить все документы. Несколько часов — не такой уж большой срок для принятия важного решения. — Думаешь, она даст нам проголосовать? — спросил Марк. — Потому что «Руфь» — это реально плохая идея. — Поедем и узнаем. — Джон встал и начал собирать тарелки. Райан тоже поднялся и подошел к раковине. Он бросил полотенце Марку — тот со вздохом поймал его и встал рядом вытирать посуду. Джон посмотрел на Райана, по его взгляду было ясно: он заметил, что тот хромает сильнее обычного. — Ты поедешь с нами, Рай, или хочешь остаться дома, вытянуться и отдохнуть? Райан уже хотел сказать, что тихий вечер дома — предел его мечтаний, но глупая ревность снова подала голос, и он ответил: — Нет уж. Я с вами. Тоже хочу узнать, как назовут младенца. — «И я не хочу, чтобы вы там умилялись вместе без меня». Ему серьезно нужно было приструнить свое воображение. У них с Джоном всё было надежно. Он это знал и должен был начать вести себя так, будто верит в это. Завтра. Обязательно завтра. Вечером в родильном отделении было людно: посетители с цветами, шарами и мягкими игрушками. Из палат доносились смех и радостные голоса. Райан шел чуть позади Джона и детей, стараясь согнать хмурое выражение с лица. Младенцы — это хорошо. Синтия больше не была беременной, уязвимой и нуждающейся — и это было просто замечательно. Ребенок и бывшая жена теперь существовали как отдельные единицы. Он прибавил шагу, догнав остальных у двери в палату Синтии. Синтия и её малышка могли бы послужить моделью для картины «Идеальное материнство». Она сидела в постели, выглядя гораздо опрятнее, чем утром: волосы уложены, лицо посвежело, тени под глазами исчезли. Малышка прижалась к ней во сне, вцепившись крошечным кулачком в край её голубого атласного халата. Поворот головы Синтии и изгиб её губ выражали любовь и сосредоточенность. Она подняла глаза и улыбнулась вошедшим: — Заходите. Райан прислонился к дверному косяку, пока остальные проходили внутрь. Джон указал на единственный стул: — Райан, присядешь? — Не, я постою. Дети, наверное, захотят её подержать. Тори с готовностью плюхнулась на стул: — Можно мне? Младенец благосклонно проспал все перемещения из рук в руки. Марк спросил: — Она вообще просыпается? Синтия улыбнулась: — О да, в этом можешь не сомневаться. — Так ты выбрала имя? Ты говорила — как только познакомишься с ней поближе. — Да, — ответила Синтия. — Её будут звать Лили. — Тори радостно пискнула, и Синтия кивнула: — Это твоё предложение. Коротко и мило. А второе имя — Джоанна, в честь Джона. — Ну, это не отстой, — заметил Марк. Джон легонько отвесил ему подзатыльник: — Следи за языком. Но да, имя красивое. Синтия добавила с довольным видом: — И я тут подумала… Знаете, Брэндону она не нужна. Очевидно, что он не станет о ней заботиться, если со мной что-то случится. Так что… Джон, что если я просто впишу твоё имя в свидетельство о рождении как отца? — Что?! — Джон уставился на неё. Тори воскликнула: — О, круто! Мы тогда будем по-настоящему сестрами. Джон наклонился и взял малышку с колен Тори. Лили казалась такой крошечной в его руках. Он смотрел на неё, потом перевел взгляд на Райана. Райан изо всех сил пытался сохранить на лице улыбку, хотя она ощущалась совершенно фальшивой. Джон был так идеален с детьми, а этой девочке отчаянно нужен был отец. Настоящий отец, который бы её защитил. И всё же Райану хотелось крикнуть: «Не делай этого! Не соглашайся!». В животе забурлило, когда Джон наклонился, чтобы осторожно подуть на редкий пушок на голове младенца; выражение его лица было до глупости нежным. Не просыпаясь окончательно, малышка зажмурилась, хныкнула и вскинула крошечную ручку, сжимая и разжимая пальчики. Джон прижал её ближе и начал покачивать. Это выглядело так естественно — привычное движение, под которое ребенок расслабился, уткнувшись в него, а маленькие пальчики вцепились в его футболку. Райан чувствовал себя предателем. Господи, какой же он гад! Джон обожает детей. Если он хочет этого ребенка, хочет любить её, заботиться о ней и иметь право оберегать — как Райан может сказать «нет»? Он ведь столько раз клялся, что пойдет на уступки ради счастья Джона. Даже если это значит позволить Синтии снова зацепить его… И если этим «крючком» будет крошечная, спящая Лили — какое право он имеет сопротивляться? Он сглотнул, почувствовав вкус желчи, и затаил дыхание, чтобы не издать ни звука. Очевидно, он эгоистичный, злой и бесчувственный человек, потому что на самом деле ему хотелось крикнуть «нет!», схватить Джона в охапку и бежать. Он часто замигал — глаза глупо щипало, и картинка расплывалась. По крайней мере, так он мог не смотреть на это нежное выражение лица Джона. Джон наклонился и бережно вернул спящего младенца в руки Синтии, осторожно высвобождая ткань своей футболки из её цепких пальчиков. Он выпрямился, посмотрел на них секунду и произнес: — Нет. Райан промолчал, но мертвой хваткой вцепился в дверной косяк, чтобы не упасть — такая волна облегчения его накрыла. Синтия и Тори уставились на Джона, который повернулся к дочери и сказал мягко: — Если говорить просто — это ложь. Мы не хотим, чтобы жизнь этой малышки начиналась со лжи. — Но… — Тори вздохнула. — Наверное. Ладно. Джон достал бумажник и выудил пару купюр. — Марк, мне дико хочется газировки. В холле есть автомат. Сходите с Тори, купите мне баночку и себе что захотите. Марк насупился: — Если ты хочешь поговорить с мамой наедине, мог бы так и сказать. — Я хочу поговорить с Райаном и твоей мамой наедине. А вам это даст занятие и определит время отсутствия. — А, ну ладно. — Марк взял деньги. Райан добавил: — Мне что-нибудь с кофеином, пожалуйста. Очень надо. Когда дети ушли (Тори еще разок обернулась на пороге), Синтия произнесла: — Я думала, так будет проще для всех. — Это неправильно со всех сторон. — Джон встретился взглядом с Райаном, затем снова посмотрел на бывшую жену. — С юридической точки зрения: развод еще не оформлен. Тебе нужно, чтобы Брэндон платил алименты и обеспечивал ей страховку. Она опустила глаза: — Наверное. — С личной точки зрения: ты наговорила мне много резких вещей по поводу моего отцовства. Ты, может, и забыла, но я — нет, даже если я готов тебе сейчас помогать. Она переложила ребенка на плечо и протянула к нему руку: — Джон, прости. Я сорвалась. Я не это имела в виду на самом деле. Ты меня огорошил и заставил думать, что лгал мне всё это время. Он отступил на шаг, чтобы она не дотянулась до него. — Я сказал, что не лгал. Ты мне не поверила. — Ну, Брэндон говорил… — голос её затих. — Да, тебя очень волновало то, что говорил Брэндон. И это нормально, ты была за ним замужем. Но нельзя просто так взять и сделать вид, что ничего не было. — А если я искренне раскаиваюсь? — Это похвально. Извинишься перед Райаном тоже? Синтия повернулась к Райану и сухо кивнула: — Прости, Райан. Я тогда совсем не соображала. Я тебя не знала. Он молча кивнул в ответ. Это было мало похоже на полноценное извинение, но этот спор был делом Джона и Синтии. И Джон чертовски круто справлялся сам. Джон продолжил: — Я по-прежнему гей. Я с Райаном. И это не изменится, даже если ты будешь подкупать меня младенцем. — Я привыкаю к этой вашей «гейской теме». — Синтия попыталась снова улыбнуться. — В любом случае, дело не в этом. — Нет? — Нет. — Она потерла глаза. — Мне страшно, Джон. Мне придется растить особенного ребенка одной. Её настоящий отец её ненавидит. Разве это плохо, что я хочу обеспечить ей максимальную поддержку? Я не отдавала её тебе. Я отдавала тебя — ей. — Ты не можешь. Она — ребенок Брэндона и твой. Может, когда-нибудь ты встретишь другого мужчину, и он захочет её удочерить. Представляешь, какой будет хаос, если там будет вписано мое имя? Синтия отрезала: — С браками покончено. — Может быть. — Джон снова посмотрел в глаза Райану. — Но есть еще одна причина, важная причина, почему это неправильно. — Какая еще? — раздраженно спросила она. — Это неправильно по отношению к Райану. — Это не имеет никакого отношения к… — Имеет. В этом вся суть. — Джон держал взгляд на Райане, теплый и уверенный, пока Райан не почувствовал, что его собственная улыбка становится искренней. В груди отпустило, он наконец смог дышать. В конце концов, он не на втором плане после Синтии и её ребенка. — Мы с Райаном вместе. То, что касается меня, касается и его. Мало того, что это свидетельство было бы ложью обо мне — мол, я был с тобой в самом начале моих отношений с ним. Оно бы еще поставило этого ребенка и все её нужды в центр его и моей жизни. Навсегда. Никто из нас этого не хочет. — Ты хочешь. — Нет, — повторил Джон. — Не хочу. Для меня это тоже неправильно. Моя жизнь сейчас не об этом. Я хочу иметь время для нас с Райаном, для двоих взрослых, без такого груза ответственности. И я не хочу начинать всё сначала с новым младенцем и тобой в роли его опекунши. — Но у тебя есть дети. Со мной. — Да, и мы с Райаном оба любим моих детей и всегда будем делать для них всё возможное. Но они, слава богу, уже не младенцы! Райану осталось три года медуниверситета, а потом ему, возможно, придется переехать в другой город или штат. К тому времени Марк уедет в колледж, а Тори… сядет за руль. Райан увидел, как Джон сам поморщился от своих слов, и невольно хмыкнул, глядя ему в глаза: — Захотелось забрать эту милую мысль обратно, да? — Если она попросит кого-то из нас научить её водить, это точно будешь ты. Синтия вставила: — Я же не прошу тебя усыновлять Лили и полностью её обеспечивать. Джон не оборачивался: — Нет, но ты же знаешь — я буду чувствовать за неё полную ответственность. Я этого не хочу. — Но то, что тебя запишут отцом, еще не значит… Джон перебил её: — Если Райану предложат отличную ординатуру где-нибудь далеко, я хочу иметь возможность уехать с ним. Если мы поженимся и решим провести медовый месяц в Греции, я хочу поехать, даже если у Лили начнется новый курс занятий, или ей понадобится врач, или ты будешь занята и тебе не с кем будет её оставить. Синтия резко вдохнула: — Я правда не думаю, что справлюсь сама. Джон наконец перевел на неё взгляд: — Ты не одна. Мы поможем, и мы поможем найти тебе оплачиваемую помощь. Мы будем твоей страховкой. Посидим с ней иногда, поищем информацию по её диагнозу, поможем найти специалистов или сад, что угодно. Райан прочистил горло и добавил: — Я уже нашел контакты лучшего педиатра по детям с синдромом Дауна в Йорке. — А если Брэндон решит, что её нужно куда-то сдать? — голос Синтии стал тонким и напряженным. — Что если я не смогу её защитить? Что если я умру? — Напиши завещание, — предложил Райан. — Впиши нас опекунами. — Обоих, — подтвердил Джон. — Если тебя не станет, мы подстрахуем. Пусть твой адвокат по разводу всё оформит юридически безупречно. Синтия поникла: — Терпеть не могу своего адвоката. Он тюфяк. — Найми нового. — Райану пришла в голову внезапная мысль, и он достал телефон. Отец ответил не сразу, голос его был осторожным: — Райан? Всё в порядке? — Пап, мне нужна услуга. — Слушаю. — Знаю, Лос-Анджелес не твой район, но ты же знаешь кучу юристов, у которых есть свои связи, верно? Мне нужно имя зубастого адвоката по разводам в ЛА. — Большинство моих знакомых — по уголовным делам, — ответил отец. — Но я поспрашиваю. Какой округ? — Я пришлю детали на почту, — сказал он. — Это для Синтии и косвенно для детей. Её без пяти минут бывший знает всех акул. Ей нужна косатка. Отец даже рассмеялся: — Картину маслом я себе составил. Присылай подробности, посмотрю, что можно сделать. — Спасибо. Надо будет как-нибудь созвониться, поболтать. Голос отца смягчился: — Буду рад. Райан убрал телефон в карман. — Вот и всё. Ресурсы мобилизованы. Синтия смотрела на Джона, теребя пальцами край одеяла. — Ну хорошо. А если мне придется переехать — может, из-за нужд Лили когда-нибудь? Что если Тори снова придется уехать со мной, далеко от тебя? — О нет, не выйдет, — отрезал Джон низким, жестким голосом. — Не смей угрожать мне вопросом опеки над Тори. В худшем случае я рискну и снова пойду в суд. Многие судьи учитывают мнение подростка о том, где он хочет жить. К тому же мы можем пересчитать алименты с учетом моей новой зарплаты. У тебя не все козыри на руках, и ты сейчас совсем не располагаешь меня к помощи. — Ни один судья не отдаст ребенка под опеку двум… — Не смей, — оборвал её Джон. Она притихла. — Я хотела сказать — двум мужчинам вместо родной матери. — Ты удивишься. Но мы можем сохранить дружеские отношения ради всех детей, включая малышку. Либо ты сейчас сожжешь мосты, которые не восстановишь. Она судорожно вздохнула и разрыдалась: — Я просто так у-устала… и мне так ч-чертовски страшно. Райану показалось, что на этот раз она не притворяется. Джон переводил взгляд с него на Синтию, и Райан почти кожей чувствовал его дилемму между верностью и рыцарством. Поэтому Райан сам подошел к кровати и протянул Синтии пару салфеток. — Вы измотаны, — сказал он. Малышка беспокойно завозилась, просыпаясь, и начала тыкаться носом в живот матери. Веки Лили приоткрылись, обнажив мутные голубые глазки, пухлые ручки задвигались. Райан потянулся к ней, и когда Синтия не стала препятствовать, он коснулся головки младенца, ощутив шелковистое тепло младенческой кожи. — Она скоро захочет есть. В груди у него кольнуло защитное чувство. Эта малышка заслуживала того, чтобы они все держались вместе, насколько это возможно. — Мы с Джоном пойдем, а ты побудь с Лили. Постарайся отдохнуть. Всё как-нибудь устроится. Она всхлипывала сквозь стиснутые зубы, слезы катились по щекам; она не смотрела на него — только на Джона. Но когда малышка открыла рот и издала на удивление громкий вопль, Синтия поспешно вытерла глаза салфеткой и прижала Лили к себе. — Ш-ш-ш, маленькая. Мама здесь. Малышка захныкала, и Синтия ослабила пояс халата. — Мы пойдем, корми её, — сказал Джон. — Загляну утром. Синтия подняла взгляд от попыток поудобнее устроить Лили у груди, шумно шмыгнула носом и прошептала: — Спасибо, Джон. Правда. Я бы без тебя пропала. И вчера с Тори… за всё спасибо. — Ты же знаешь, я всегда буду заботиться о Тори и Марке. Он придержал дверь для Райана и закрыл её за ними. Они встретили детей у лифта. Марк протянул им две банки газировки. — С мамой всё нормально? — Да, — ответил Джон. — Собирается кормить сестру, зрители ей при этом не нужны. Можете заглянуть на секунду попрощаться. Только сначала постучите. Марк пожал плечами, отдал банки и сделал большой глоток из своей, даже не глянув в сторону палаты. Тори же со всех ног умчалась туда и исчезла за дверью на минуту. Вернулась она с умиленной улыбкой: — Лили така-а-а-ая милая. — Да, есть такое. — Джон приобнял её за плечи, и они пошли к лифту. — Так, Тори, ты останешься у нас еще на ночь или на две. Посмотрим, когда маму с Лили выпишут. — Ты правда-правда не хочешь быть папой и для Лили тоже? Джон улыбнулся с напускной беспечностью: — Точно. Мы тут прикинули: если я это сделаю, Брэндону не придется платить алименты. — О-о, — вставил Марк. — Да. Плохой ход. — Вот именно. — Райан позволил своей ухмылке стать чуточку хищной. — Хрен он отвертится. Он задолжал Лили одежду, велосипеды, брекеты, пони и замки. — А еще логопедов и очки. — Добавил Райан. — Мне вот пони не дарили, — заметила Тори. — Ну, скажем ему, что они продаются только парами, пусть раскошеливается на двух. — Мечтать не вредно. — Она улыбнулась. — Вообще-то я из возраста пони уже выросла. Я бы лучше хотела мотоцикл. — Нет, — хором ответили Райан и Джон. — Ну, когда мне будет шестнадцать, конечно. — Мечтай дальше, — хмыкнул Марк. Они ехали домой, непринужденно болтая. Дети сразу разошлись по своим комнатам, и Райан был только рад лечь пораньше. Но в постели с Джоном сон не шел. Нога зудела, в голове роились мысли. Было жарко, он откинул одеяло со своей стороны и отодвинулся от Джона — чужое тепло сегодня только мешало. Повернулся на бок, потом на спину. Через полчаса его бесплодных попыток замереть Джон спросил: — Ты в порядке? — Прости. Не даю тебе спать. Наверное, пойду в гостевую, здесь у меня не получится. — Ни за что. — Джон повернулся к нему, коснувшись коленом его колена под простыней. — Что случилось? — Не знаю. — Хотя это была лишь часть правды. — На самом деле, мне на миг стало страшно. — Страшно? — Что твоё чертово благородство заставит тебя взять на себя заботу о Синтии и ребенке любой ценой. Навсегда. — Оу. Райан услышал обиду в этом коротком вздохе и поджал губы. Джон сказал: — Я думал, ты знаешь… Я бы никогда не сделал ничего подобного, не обсудив с тобой. Райан постарался говорить ровно: — Да, но если бы ты захотел стать отцом малышке, которой иначе достанется Брэндон Карлайл… Ну как бы я мог сказать «нет»? — И кто из нас теперь благородный? — Джон положил ладонь Райану на грудь, в область сердца. Касание было теплым и влажным, но Райан прильнул к нему. — Я знаю, что не могу быть всем для всех, как бы мне того ни хотелось. Ты, Тори и Марк — вот те, кому я отдаю всего себя. А малышка… Ну, она тоже семья в каком-то смысле. Как если бы у твоего невыносимого брата родились дети и им нужна была помощь. Мы бы поступили правильно, поддержали их, но это не то же самое, что быть настоящими родителями. — Ты правда так считаешь? Не сказал «нет» только ради меня? Кажется, Синтия нравится тебе гораздо больше, чем Брент. — Иногда да, но… — Наступила долгая пауза. Затем Джон произнес едва слышным шепотом: — А еще она — та женщина, которую я когда-то любил и которая сидела передо мной и спрашивала, не заразил ли я её СПИДом, пока мы были женаты. — Оу. — В суматохе того дня, когда он впервые встретил Синтию и на него посыпались гомофобные шпильки, Райан упустил из виду, как сильно это должно было ранить Джона, который всегда был воплощением верности. Он сжал запястье Джона, сильнее прижимая его шершавую ладонь к своей груди, чувствуя, как она мелко дрожит. Джон продолжил нетвердым голосом: — И которая заявляла, что мне нельзя находиться рядом с собственными детьми. Пусть она и передумала с тех пор. Так что нет, по большей части мне и самому не слишком хочется делать ей одолжения от своего имени. Райан подался вперед и поцеловал его. В темноте он сначала промахнулся, но тут же исправился, найдя его губы. Они целовались — сначала жадно, потом мягче; языки встречались и ласкали, губы нежно посасывали, пока напряжение не ушло окончательно, и они не смогли отстраниться, чтобы поговорить. — Я люблю тебя, Джон. — Это было самое важное, что он должен был сказать. — И я ни на что не променяю нашу сложную жизнь. — Я тоже. Он добавил задумчиво: — Хотя от лета в Греции я бы не отказался. — Лета в… ? А-а. — Пауза: Джон наверняка вспомнил слово «медовый месяц». — Мне эта идея тоже пришлась по вкусу. Райан провел пальцами по губам Джона. Ему хотелось и целовать его, и говорить одновременно. — Я тут на днях подумал, что нет подходящего слова для того, кто ты для меня. Партнер, любовник, парень — всё не то. Джон издал неопределенное «М-м» в его пальцы. — А потом я понял, что такое слово есть. И это слово — «муж». Но здесь мы не можем оформить это официально. Джон перехватил ласкающие пальцы Райана, отвел его руку, но не отпустил. — Некоторые всё равно играют свадьбу — ради смысла, если не ради налоговых льгот. — Ну-у… да. — Он не мог подобрать слова, но должен был попытаться. — Я хочу этого и в то же время нет. Дело не в налогах. Просто если мы устроим «фальшивую» церемонию, мы как бы признаем, что это нормально — не иметь законного права. Это как добровольно согласиться на статус «второго сорта». — То есть ты хочешь ждать, пока это станет законным? Это может затянуться. — Знаю. Хотя нас уже наконец-то признали полноценными людьми в пяти штатах; процесс пошел. Но да, я думаю, когда я буду выходить за тебя замуж, я захочу сделать это по-настоящему, по закону, перед всеми. Мне плевать на цветочные композиции и скатерти, но я хочу иметь право на такую же свадьбу, какая была у Брента и Энн. — Я тебя понимаю. Я тоже готов ждать. Только в этом процессе сейчас не хватает одной детали. Райан нахмурился: — Какой? Джон ничего не ответил. Он просто поднес руку Райана к своим губам и начал целовать и облизывать его костяшки — влажно и многозначительно, обводя языком безымянный палец… Райан рассмеялся: — Боже, прости. Это было самое нелепое, самовлюбленное и полное допущений предложение в истории, да? Смех Джона был глубоким и нежным. — А мне понравилось. Райан Уорд, когда-нибудь, когда штат Висконсин наконец вступит в двадцать первый век, ты выйдешь за меня? У Райана перехватило дыхание, по телу разлилось тепло. — Да. Джон Барретт, когда-нибудь, когда это тупое ханжество падет, я смогу называть тебя своим мужем? — Да. Они снова поцеловались, скрепляя обещание. Джон прошептал: — А пока я могу придумать кучу других слов для тебя. Сексуальный, умный, невыносимый. — Он скользнул рукой под резинку боксеров Райана. — Голый? Райан приподнял бедро, позволяя их снять. — Да. — Горячий, твердый. — Рука Джона убедилась в этом лично. — Чудесный, властный, понимающий, резкий, заботливый, щедрый. — Он замер, перестав двигать рукой. — Мой? И это было то самое слово, которого хватало до тех пор, пока закон не изменится. Райан поцеловал его — жадно и быстро. — Твой, — выдохнул он.