This not a dream, but incubation.

Свой почерк — это высшая форма контроля. Особенно если дело касается утилизации живых объектов. Работы того «писца» не было уже неделю. Голод — сухой, выжигающий изнутри — становился невыносимым. Мне было мало того, что оставляли другие. После очередной пустой смены, заполненной вскрытием безнадежных наркоманов и бумажной волокитой, я шагала по ночному городу в состоянии предельного раздражения. Сейчас было тихо. Это мне нравилось куда больше, чем дневной шум биологических марионеток. Цель появилась внезапно. Одинокий парень, лет двадцати, беспечно шагающий мимо старой стройки. Идеально. Беззащитный в своей самоуверенности. Уязвимый. Здесь, среди бетонных скелетов зданий, где обычно ошивается только шпана, никто не помешает мне найти свой стиль. — Парень, чего так поздно гуляешь? — я постаралась придать голосу будничность. — Не слышал, что в городе маньяк завелся? — Отвали, карга старая, — огрызнулся он, даже не оборачиваясь. Я подошла ближе. Он инстинктивно отшатнулся, почуяв неладное, но было поздно. — Глухая, блядь?! — выкрикнул он, но я уже вцепилась в его шею. Резкий рывок в темноту, вглубь стройки. Он оказался намного слабее, чем я рассчитывала. Точным движением я пережала сонную артерию. Десять секунд гипоксии — и «материал» обмяк в моих руках, погрузившись в глубокое беспамятство. Я достала скальпель, сменила лезвие на новое. Сталь холодно блеснула в лунном свете. Но прежде... Мой взгляд упал на обломок кирпича. В голове мгновенно выстроились расчеты. — Вес — около трех килограммов. При векторе удара о человеческий скелет и с учетом приложенной мною силы... лучевая кость превратится в крошево. Глухой удар. Парень пришел в себя слишком быстро — резкий, гортанный крик разорвал тишину стройки. — А-А-А! — Ти-и-ише, не кричи, — ласково прошептала я. Вторым ударом я симметрично раздробила ему вторую руку. Хруст был сухим и правильным. — Как думаешь, если я начну секцию прямо сейчас... ты успеешь доползти до освещенной улицы? Успеешь позвать на помощь? В моем воображении уже расцветала кровавая картина: сталь, разрезающая бледную, горячую кожу. Я больше не хотела стерильной тишины морга. Мне нужны были эти крики. Эти мольбы. Это будоражило сильнее электрического тока. Я сорвала с него футболку, обнажая поле для работы. — Не обессудь, — я почти пропела эти слова, вонзая скальпель в живую плоть. — Мне нужны материалы для исследования. Я проводила все привычные махинации, фиксируя реакцию живого организма на глубокие разрезы. Его крики были восхитительны — чистая, первобытная мелодия боли. Жаль только, что они слишком быстро стихли.