В этой жизни или следующей

      Древний период — Япония.         Времена были не самые лучшие, и Япония переживала не самый благоприятный период ни в каком аспекте. Тем не менее японский народ всегда стремился двигаться вперёд, поскольку его общество отличалось высокой функциональностью и устойчивостью.       Вот уже несколько лет страна не сталкивалась с военными конфликтами или, по крайней мере, с такими, которые могли бы серьёзно повлиять на население, что позволяло ей постепенно развиваться как обществу.       Примером среднестатистического японца, ведущего совершенно нормальную жизнь, — был тот ремесленник, который работал каллиграфом в центре Токио. Ещё один парень из толпы, хотя, конечно, его голубые глаза немного выделяли его, а кроме того, на макушке у него торчал «хохолок», который, если уж на то пошло, был парой непослушных прядей, которые всегда были на виду, как бы он их ни укладывал.       Он работал, как обычно. Это была профессия, которая передавалась из поколения в поколение: его отец тоже был каллиграфом, и его будущие дети тоже станут каллиграфами. Это был очень спокойный и размеренный образ жизни, он любил своё дело и ни при каких обстоятельствах не согласился бы на другую работу, например на службу в армии. Одна только мысль о том, чтобы убить человека, вызывала у него отвращение.       "Я бы предпочёл умереть, чем отнять жизнь у кого-то ещё. На самом деле я совершенно не понимаю, к чему приводят военные конфликты, ведь они несут с собой лишь отчаяние, смерть и разрушения. Неужели, человеку так сложно жить в мире?", — подумал он, убирая рабочее место, так как случайно пролил немного чернил.       Затем он услышал скрип дерева и перевёл взгляд на источник звука. — Добро пожаловать... — сказал он, немного удивившись внешнему виду посетителя.       — Добрый день, — по произношению было понятно, что этот язык не является для него родным, хотя, конечно, его внешность тоже говорила об этом. Голубые глаза собеседника встретились с его глазами, и затем наступила небольшая пауза.       Никто точно не знал, что происходит, но японец слегка занервничал.       Пронзительный взгляд иностранца его немного пугал.       — Простите, не могли бы вы подсказать, где поблизости находится кузница? — Спросил он, нарушив недолгое молчание. Его голос не дрожал, а, наоборот, звучал уверенно. Хотя японский не был его родным языком, он прекрасно его понимал и казался очень уверенным в себе.       Это был мужчина, который, судя по всему, был примерно его возраста, хотя, возможно, был немного старше — на год или два. Он никогда не видел никого, кто был бы похож на него: светлые волосы, бледная кожа, черты лица, сильно отличающиеся от азиатских, и, кроме того, он был татуирован.       Японец не знал, восхищаться ему этим человеком или бояться его; тем не менее он решил относиться к нему как к ещё одному клиенту. — Да, на самом деле мы довольно близко к ней, я могу нарисовать вам карту, если хотите, — сказал он, наблюдая за тем, как иностранец подходит к витрине.       Он взял листок бумаги, карандаш и сделал простой набросок, чтобы указать направление. — Ох, ты хорошо рисуешь? — взгляд смягчился, и теперь он смотрел на него с любопытством.       — Не совсем. Я занимаюсь каллиграфией, поэтому у меня хороший глазомер и я умею обращаться с карандашом, — пояснил он, говоря медленно, чтобы собеседник мог его понять.       — Не нужно так говорить, я прекрасно тебя понимаю. Я знаю, что моя дикция не самая лучшая, но у меня хороший слух, и я неплохо говорю по-японски, — сказал он, снова взглянув на него.       — П-простите, господин. На самом деле вы очень хорошо говорите. Как вы выучили этот язык? — он немного нервничал, хотя и не совсем понимал почему. Он не в первый раз общался с иностранцем, но впервые видел человека, который так привлекал его внимание.       Его собеседник рассмеялся — Не называй меня господином, я всего на пару лет старше тебя. У настоящих японцев проблемы с подчинением, не так ли? А что касается языка... я уже давно живу в Японии, но в Токио я впервые, поэтому не знаю этот район и не могу найти кузницу. Но, спасибо, я, пожалуй, пойду, — сказал он, поворачиваясь. Но после резко развернулся:       — Ах! Как невежливо с моей стороны. Меня зовут Михаэль, Михаэль Кайзер. Было приятно познакомиться, — сказал он, поднимая руку в знак прощания. На которой, кстати, тоже была татуировка.       — Исаги Йоичи. Так меня зовут. Надеюсь, мы ещё увидимся, Кайзер-сан, — это было единственное, что он успел сказать, прежде чем мужчина вышел из заведения.       Он почувствовал себя свободным, как будто с его плеч сняли тяжкий груз. «Что это было за ощущение?» — спросил он сам себя.

***

      Прошло несколько дней, а светловолосый парень всё не мог выбросить из головы этого ремесленника. При первой встрече с ним у него странно сжалось сердце. В этом японце было что-то особенное, но что именно?       Это был обычный японец, один из множества тех, кого он уже знал. Но в то же время нет. Его огромные глаза были самого красивого оттенка, который он когда-либо видел, щёки были округлыми и румяными, а руки — изящными. Руки, которые никогда никому не причинят вреда, не выходили у него из головы. Этот парень произвёл на него неизгладимое впечатление, которого он никак не мог понять. Но он точно знал, что должен вернуться в это место, хотел увидеть его снова, узнать его получше, ведь сейчас он жил довольно далеко от этого места.       Прошло несколько дней, и его тело практически по инерции направилось в мастерскую каллиграфии. Ему даже не пришлось придумывать отговорку, он уже был там.       — Ах. Добрый день, Кайзер-сан... верно? — продавец вспомнил его имя, и это странным образом обрадовало его.       Этот парень с синими-чёрными волосами выглядел ещё более сияющим, чем в прошлый раз, по крайней мере, ему так показалось.       — Привет. Не нужно обращаться ко мне на «вы», мы в Германии так не делаем, — сказал он, снимая шляпу.       "Герма-ния? Значит, он немец...?" часть его любопытства была удовлетворена, хотя ему даже не пришлось задавать вопрос.       — Прости, мне сложно, тем более что мы едва знакомы. Сколько тебе лет? Мне двадцать, — сказал японец, изобразив на лице любезную улыбку.       Собеседник немного удивился, увидев, что кто-то может так невинно улыбаться. — Мне двадцать два. Я же говорил, мы с тобой почти ровесники. Так что, пожалуйста, расскажи мне о себе, — мысленно он торопился придумать оправдание, чтобы попасть в это место.       — Понятно. Тогда я попробую. Что тебе нужно сегодня? Ты тоже что-то потерял или пришёл за услугами каллиграфа? Я могу писать письма, стихи, официальные документы или даже могу научить тебя письму, если ты мало что об этом знаешь. — К счастью для немца, Исаги сделал ему несколько предложений, и теперь ему оставалось только выбрать какое-нибудь оправдание наугад.       — Э-э... На самом деле я могу говорить и понимать по-японски, но очень мало знаю о письменности. Если честно, для нас, иностранцев, это слишком сложно, — взволнованно ответил собеседник. Японец, даже не выслушав немца, достал свои инструменты и повёл его в мастерскую, которая находилась прямо у него дома.       Кайзер этого не заметил, потому что наблюдал за ним из-за витрины, но Исаги был одет в белую хакаму и синее хаори, которые идеально сочетались с его глазами, волосами и длинной лентой, украшавшей его голову. Он выглядел невероятно привлекательно.       Младший усадил своего «клиента» на татами, а на стол перед ним положил все необходимые материалы для небольшого урока по написанию кандзи. — Какие иероглифы ты знаешь? — с энтузиазмом спросил он. Ему действительно нравилась его работа.       — На самом деле я могу прочитать некоторые базовые иероглифы, но не умею их писать, — он был готов учиться, потому что видел эмоции на лице собеседника, который почесал подбородок, размышляя об идеальном иероглифе для практики. — Хотя однажды я хотел научиться их писать, но это оказалось очень сложно.       Исаги с любопытством наблюдал за ним: — Какой? Если есть тот, который вы уже практиковали, вам будет легче, и лучше, если он будет иметь какое-то особое значение, я мог бы научить вас сложным кандзи, но я думаю, они ничего не значат. Я думаю, что это будет более особенным, если вы выберете что-то конкретное.       Его улыбка снова заставила его сердце трепетать. Он не знал, нравится ли ему это чувство или, наоборот, оно ему неприятно. — Любовь.       — А? — младший на мгновение растерянно посмотрел на него. — Ах! Конечно, это тот кандзи, который ты хотел выучить, — его нервозность необъяснимым образом усилилась, — если честно, это довольно сложный иероглиф для новичка, в нём много черт.       Пока он игнорировал зрительный контакт и готовился перенести его на бумагу, — Я знаю, поэтому так и не научился его писать. Если хочешь, можешь научить меня чему-нибудь попроще, — предложил он, но на самом деле собеседник его не слушал, он был сосредоточен на своём.       — Слушай, я буду рисовать, а ты повторяй за мной, хорошо? — спросил он, раскладывая на столе всё необходимое, чтобы они оба могли писать.       Немец кивнул и стал повторять за ним, пока не добрался до сложного для него участка.       — Нет, так не получится. Позволь мне помочь тебе, — недолго думая, Исаги взял Кайзера за руку, чтобы направлять его.       Закончив линию, которая получилась почти идеальной, он осознал свою неосмотрительность и нервно отпустил руку.       — Ах! П-Прости, я дотронулся до тебя, не спросив разрешения. — Из-за того, что он резко отдёрнул руку, он нечаянно задел пузырёк с краской.       Указанная бутылка перевернулась, и то небольшое количество, что осталось, упало в штаны блондина... — О нет! Извините! — младший неуклюже протянул ему носовой платок, хотя, конечно, это было бы бесполезно, так как чернила были практически несмываемыми.       Кайзер схватил Исаги за запястье, чтобы тот не приближался. — Спокойно, не трогай меня, а то тоже испачкаешься, — он впервые держал в руках такую нежную кожу. Кайзер был очень силён, поэтому схватил его осторожно, чтобы не причинить боли.       Глубокие голубые глаза, казалось, вот-вот наполнятся слезами, было видно, как он расстроен случившимся. — Да не волнуйся ты, мои штаны и так чёрные, не так уж и заметно. Спасибо, что хочешь научить меня каллиграфии, но мне пора идти, — часы показывали время ухода.       Исаги был очень расстроен, он боялся, что всё испортил и больше его не увидит. Но почему он так себя чувствовал? Они виделись всего второй раз, и он не был для него кем-то важным.       Старший собирался выйти из лавки. — Я ещё увижу тебя? — спросил он, боясь услышать отрицательный ответ. Немец лишь посмотрел на него и улыбнулся, и в этой улыбке смешались разные чувства. Это было похоже на обещание, но в то же время на прощание.