Удельная теплота плавления

Запись 5. 21 сентября 2015 года. Меня всегда гложет одна вещица, маленькая и незначительная: если кто-нибудь прочтёт мои записи, донесёт ли? А если донесёт — очутилась бы я в жёлтом домике? Мысль — не порок. Я не мыслю, я пишу. А письмо — это уже улика? Порок? Не знаю. Мишка Гумми умер в тюрьме не из-за своей лепсии, а из-за того, что убил человека. Но умер — и умер именно в тюрьме. Расправа неизбежна, просто формы у неё многообразные. Боже мой, а если я забуду флешку в компьютере? Пароль угадать нетрудно, я знаю это лучше других. Чужие руки слишком любопытны, когда чувствуют слабость. Сфера моих интересов всегда растекается по всей школе. Мне всё и приходится: ходить по классам, заглядывать к учителям, спрашивать, уточнять, чинить компьютеры, трясти системные блоки, ругать детей за внешний вид и за то, что они, как считают взрослые, совсем нахалы. «Понамалюются, как прости-господи! Обнаглели в корень!» — считала своим долгом изречь Широкова всякий раз, когда я подходила к ней по работе. Правда, особенной точкой притяжения — ежедневно и по нескольку раз — сделался для меня лист с расписанием уроков на всю школу. Он висел в холле второго этажа, недалеко от моего кабинета, и я всё бегала туда-сюда, как маятник, чтобы найти запретную графу «8Б». Я только и думала: сколько уроков осталось, какой сейчас урок и у какого учителя, сколько ещё выдержать. Сегодня понедельник. Я проснулась не от будильника, а от странного ощущения, что бывает только по понедельникам, будто кто-то кусает меня за большой палец ноги. Глупость, конечно. Сплю я, к слову, в носках. Дома никого нет. Тишина звенит. Странное чувство, будто квартиру выдуло сквозняком вместе с людьми. Я взглянула на своё расписание — благо, мне ко второму уроку. Второй — 9Б, третий — окно, четвёртый — физика у 8Б, пятый — физика 7А, шестой — окно, и седьмой — информатика 8Б. Чёрт. Информатика. Седьмым. И у 8Б. Впору дома оставаться и навесить на шею петлю. Я заправила кровать, кряхтя, водные процедуры, расчесалась, натянула первый попавшийся джемпер, вельветовые брюки и алую блузку, схватила ключи от машины, флешку, сумку — и полетела в район, потому что опаздывала. И ко второму уроку тоже. Охранница на посту кивнула мне, я перепрыгнула металлоискатель, забежала в кабинет, сбросила куртку. Потом — в физику, распахнула дверь, почти ввалилась. Проверила карман — флешка при мне. Я ношу её с собой. — Встали. Как по команде, дети поднялись. — Сели. Я сегодня себя дурно чувствую, поэтому самостоятельную писать не будем, — я горько выдохнула, — открываем задачник, решаем все задачи на сорок первой странице. В конце урока выборочно возьму тетради. В голове звенело, звякало, внутри било множество маленьких колокольчиков. В глазах двоилось, горло пересохло. Надо же мне заболеть. В субботу привезут сына, а я — как лошадь забитая. А может, и не заболела. Может, это погода. Я отсидела окно, глотая Терафлю, и звонок прозвучал, как приглашение на казнь. Восьмой Б. Я собралась, дописала до точки, сохранила документ, вынула флешку и вышла из своего закутка, уставившись прямо в коридор. В физику. После таблеток мне будто стало легче. Я провела привычное «встали-сели», плюхнулась за компьютер. — Бурденко. Почему ты пересел к Соболько? Я разве разрешала? Вы знаете, как относится Евгения Евгеньевна к пересадкам. — Мы тихо! — возразил он. Я не дослушала и посмотрела. О, мой бог. Видела ли я его раньше? Да. Но была слепа. И вдруг — прозрела. Голова поплыла вновь. Перед глазами колыхались эти отросшие шторы медвяных волос, эта не обременённая умом улыбка, вся эта теплоёмкость, будто от печки. Плечи широкие, упрямо расслабленные, чуть сутулые — при его несвойственно высоком росте это было даже трогательно, как защитная реакция тела, не успевающего за собственным ростом. Он словно прятал себя. — К доске, Бурденко. Он вскочил легко, шелестя белой рубашонкой, и направился к доске пружинистой походкой. — Рассчитать, сколько потребуется энергии, чтобы расплавить триста грамм меди. Он скрипел мелом, выводя «Дано». Почерк сбивчивый, неровный, с сильным наклоном. Почерк обычного мальчишки. — Ну чего ты пишешь! — рявкнула я беззлобно. — Наотмашь! Лямбда равна 210. Двести десять чего? Котят? Он осёкся, приписал кривое «кДж/кг». — Считай. Формулу вспоминай. Андрей почесал голову, посмотрел на Толика. Толик показывал что-то на пальцах. Жирный идиот. Я была не своя. Хотелось подойти, поправить его «славянскую гриву», сказать: «всё хорошо», решить всё за него, поставить пятёрку. Две. Сколько угодно. Вызвать мать, расцеловать её. Найти отца. И его тоже. Господи, что я думаю. — Кью равняется лямбда, умноженная на массу… — протянул он ещё детским голосом. — Пиши. Он нацарапал формулу. Я усадила его. Вот увидишь вечером, мой мальчик, как в электронном журнале появится пятёрка. Обрадуешься. А может, и нет. Мать скажет: «Молодец, Андрюша», — и забудет в тот же вечер. — Сегодня на информатику не приходите. Идите домой. Мне плохо, я полечусь, — выпалила я, сдавая позиции. Ещё одного урока с этим классом я не переживу. Запись 6. 22 сентября 2015 года. Я позвонила Шуре и сказала, что сегодня не смогу прийти в школу. Меня обуяла Великая Красота. Я поняла это только вчера. Что для меня красота? Вискоза чёрных брюк, подшитых с запасом, потому что мама знала: мальчик ещё подрастёт. Улыбка абсолютно беспечная. Широкие ладони с обкусанными ногтями. Бледно-зелёные глаза, блестящие, как стекло под дождём. Что же я творю. Кто-нибудь вообще назовёт его «дрезденской куколкой», как назвала я? Кто-нибудь помнит это словосочетание? Он был весь худощав, нескладен — и оттого особенно красив. В лице ещё жила детская мягкость губ и вздёрнутость носа, но изгиб бровей был остр. — «Подстригись, а то уже в девочку превращаешься!» — бросила ему как-то математичка. Проклятая деревенщина. И мстительная. Верейский два года назад перешёл из её класса А в Б, к Широковой. Она до сих пор не простила. Занижает оценки, не пускает в кабинет без разрешения. Ужас. У меня есть сын. Сын того же возраста. Я пытаюсь вспомнить про Ваню хоть что-нибудь живое. Достаю фотографию. Он, наверное, всё такой же кучерявый, с большими карими глазами. В дедушку. Я не знаю про сына ничего. Что он любит. Как держит ручку. Как пишет «у», «з», «д». С закорючкой или без. А «т»? Как он решает задачи у доски? Не знаю. Он учится в хорошей школе. Не то что моя. Моя — школа для тёпленьких, ей-богу. Я должна любить только сына. Только в нём видеть красоту. А вижу её чёрт знает в ком. Я узнала красоту — и оказалось, мне её мало. Нет, это как разговор слепого с глухим. Красота глуха ко мне, а я слепа к ней. Но разве она обязана быть понятной? Нас так учили на балете. Пуанты до сих пор висят у меня на стене. Память. Всё, что болело, прошло. Непослушные сделались руки и ноги. Я узнала, где он живёт. Улица Nная, 6. Буду наворачивать круги на машине. Недалеко от школы. Вот почему он опаздывает: чем ближе живёшь, тем больше времени тратишь впустую. Господи, если ты есть, пошли мне удавку. Или сожги меня. Почему человек от стыда не загорается автоматически? Я бы давно успокоилась раз и навсегда. «Лепсия» по-гречески — захват. Он захватил меня. И почему я не боюсь, когда пишу это? Нет, не думайте, археологи, я не больная. Дам в глаз тому, кто так скажет. А ведь я могла бы быть нормальным человеком. Хорошо, что не вышло так. Хорошо, что я схожу с ума. Я запуталась. Оступилась. Потерялась. Бес попутал. Или это отсутствие сына, пусть и ментальное. Смешно. Чему равна удельная теплота плавления человеческого сердца? Мне выдался шанс посчитать.