Удельная теплота плавления

Запись 7. 23 сентября 2015 года Сегодня мне случилось думать о Ване. Я даже обрадовалась — ошибочно, конечно, — решив, что встала на путь исправления, будто бы существует где-то этот путь. Буравила панель задач на мониторе взглядом, вцепившись в цифры, как в спасительный счёт. 11:59:47. 48. 49. Сейчас посчитаю до 50 — тогда отпущу класс. 50. — Девятый «А» может быть свободен, скоро звонок, — возгласила я. Кабинет вскоре зашуршал, как большая змея, — дети выплыли из него, оставив после себя только и разорванный воздух. Я осталась одна. На столе, под стеклом, у меня белело расписание уроков на сегодняшний день. Среда, 23 сентября. Белёные двери распахнулись вновь. Чудным, слегка расхлябанным строем в класс ввалился с задумчивым видом Коновалов, неся портфель на животе (отвратительная, оскорбительная привычка), за ним — улыбаясь — Бурденко. — Я пойду в столовую, ведите себя тихо. Лёник уже уселся, вальяжно раздвинул ноги, достал яблоко и принялся грызть несчастный плод белесыми кривыми зубами, с тупым усердием. Бурденко опустился рядом, что-то оживлённо фурыча. Счастливые ублюдки. Верейский обиженной походкой (а обида у него всегда выражалась слишком сильным размахиванием рукой) почти вбежал в класс, бросил сумку на своё место, уселся, сжав колени, на парту и принялся обмахиваться веером. Несчастный ублюдок. Чтобы дать разошедшемуся сердцу остыть, я вместо столовой юркнула в свой закуток, заперев дверь на ключ. В мутном зеркале отражалась я дурно — но и этого было достаточно, чтобы мне удалось дать себе две глухие пощёчины и рявкнуть в мерзкое стекло: — Ты — учитель! Я достала из кармана флешку. Вставила в системник. Вытащила. Снова вставила. Открыла «ЕГЭ-2016». Что же я творю, товарищи археологи..? В углу, рядом со значком «Мой компьютер», значился файл txt с названием «Смерть в Венеции». Я не выдумала ничего лучше, чем искать себе оправдание в этой книжонке какого-то полоумного немца. Бесспорно, это меня успокаивало. Не я одна такая. Не мне одной будет клином свет в окошке. Я принялась безудержно строчить текст и вдруг поймала себя на мысли, что надо бы позвонить Ванюшке. Время поджимало. Перемена всё равно шла двадцать минут. Я сохранила документ и вырвала флешку из порта. Пора и лямбду считать. Вышла из закутка, направилась к кабинету. Совсем немного приоткрыла дверку, только нос сунула — гляжу и вижу: он сидит. Мой милый, мой несчастный мальчик. Сидит на моём кожаном кресле, ногу на ногу, подносит какую-то пластмассочку ко рту. Изо рта — дым, тонкими струйками. Я, как образцовый педагог, естественно, обязана была бы зайти, отнять, рассказать классному руководителю, отвести к директору. Но нет — я застыла, точно вкопанная, и только глядела, не замечая, что глаза мои взмокли и покраснели. Чёрт. Кажется, физику я провести не в состоянии. Мне сделалось до жути больно. Мой мальчик, мой прекрасный А., смеет убивать себя, свою великую красоту какой-то противной пластмассой с надписью Juul. Я поползла — именно поползла — пока никто не видит, в туалет для преподавателей, снова заперлась и принялась вытирать рукавом ручьи слёз и потёкшую тушь. Сама не заметила, когда начала краситься. Раньше никогда таким не занималась. Дома валялась косметичка на особый случай, но в школу я никогда не малевалась. А теперь — каждое утро. Я не переживу. На урок физики к 8Б я просто не явилась. Они, должно быть, сидели там, кричали, разговаривали, кидались — а среди них, среди этой груды стекляшек — венец всего живущего. Запись 8. 23 сентября 2015 года, позже Я дождалась того победного момента, когда у 8Б кончились уроки, вышла на улицу, стояла в позе «я вожусь с машиной», а сама бесстыдно ждала, ждала, когда выйдет фавнёнок. Села в машину, завела — только тронуться осталось. Косилась в заднее стекло. Он вышел. Солнце вдруг больно ударило мне в глаз, но я не могла повернуть головы. Он был в чёрной дутой куртке — лёгкой, осенней; в такую погоду можно было бы и без неё, но ветер дул сильный, растрёпывал его медвяные волосы, наверное, слезил глаза. Ни к месту вспомнила я строчку из какой-то песни, какую пел какой-то грек. Я тронулась. Он шёл быстро — я ехала медленно. Он смотрел в землю — я смотрела на него. «Красота стыдлива», — подумалось мне. Улица Nная. Я почти свернула — он всё ещё шагал по тротуару. Дом номер 6 был обыкновенным, одноэтажным, небольшим строением. Кирпичи цвета серого хлеба, крыша под черепицу — коричневая, унылые герани на окнах, шиферный забор и покосившаяся калитка. Я остановилась. Дождалась, пока божество дойдёт. Пока калитка щёлкнет. Развернулась. Отчалила назад. Что. Я. Творю. Нет, в самом деле — я ведь не пойду от радости грызть стену его дома. Но что я пойду? Через полчаса удачных раздумий за рулём, оглашать которые и записывать даже сюда я не осмелюсь, мой мустанг — а с ним и я — оказались в центре города. Мне надо было заехать в «Перекрёсток», наверное, купить что-то. Людей было немного. Я бродила по пустым рядам, думая всё одно и то же: какой Ване нравится сок? Апельсиновый или вишнёвый? Взяла оба. И мультифрукт. Пришла домой, бросила бессильно сумку на пол. Тишина давила. Страхи ждали новостей. Я врубила на полную громкость телевизор на первом попавшемся канале. Мои мысли не давали мне покоя. Я действительно сошла с ума, и мне надо лечиться. Лечиться… от чего? Прийти к психиатру и сказать: «Здравствуйте, я влюбилась в своего 14-летнего ученика и теперь слежу за ним»?Даже самой смешно. А если… если вдруг Ваня что-то заметит не то? А что он может заметить? Что я его не знаю? Он меня тоже. А Вася? Вот тут уже… Нет. Я надену самое мамское платье, натяну самую мамскую улыбку и выйду встречать их с тортом. И приготовлю утку в печи. Где взять утку?