breakfast at bearman's

покой – это не тишина. покой – это предсказуемость. в 7:00 – шипение кофемашины из кофейни олли. в 7:05 – топот ландо и оскара из квартиры №2, уже проснувшихся или еще даже не засыпавших. в 7:30 – скрип дверцы почтового ящика. джордж расселл выстроил свою жизнь в доме №44 как безупречный график. его балкон на третьем этаже был крепостью этого спокойствия: изящные линии резной балюстрады, подушка на бежевом шезлонге, вмятина на которой точно соответствовала изгибу его лебединой шеи, чашка японского чая сорта сэнтя в левой руке. 10 мая в 7:47 утра график был не просто нарушен. он был уничтожен. сначала послышался странный, хлюпающий гул сверху. потом – короткое, отборное голландское ругательство. и затем на идеальную ткань его шезлонга, на страницы раскрытого журнала по архитектуре, на его босые ноги обрушился потоп. не легкий бриз. не пара капель. потоп. тёплая, мыльная, с лёгким запахом средства для мытья посуды вода. джордж замер, наблюдая, как коричневатая лужа медленно поглощает его ковёр. в голове вместо паники чётко и ясно щёлкнула мысль: «так. значит, война». расселл, можно сказать, в этом доме вырос, но этажом выше него никогда никто не жил на постоянной основе. это были съемные апартаменты, местный филиал ада, постоянно развлекающий джорджа своими резидентами: скандальная пара, мешавшая спать и функционировать круглыми сутками своими ссорами, группа эмо-рокеров, три нудиста, одинокая мать с четырьмя детьми и даже бывший космонавт, постоянно забывавший, что невесомость больше не держит предметы вокруг него. и вот теперь ко всему этому списку душевнобольных, крайне раздражающих и просто нехороших людей два дня назад, как вишенка на торте, добавился новый житель: макс ферстаппен, загадочная фигура с четвертого этажа, въехавшая в дом №44 по улице наполеона первого на тихой окраине ниццы. и прямо сейчас с балкона этой загадочной фигуры прямиком на имущество джорджа расселла выливались кубометры пенящейся воды. война была объявлена без единого выстрела. первыми жертвами пали бельгийский лен шезлонга, турецкий ковер девятнадцатого века и английское самолюбие. просто промолчать и досушить волосы на нежном французском солнышке больше не представлялось возможным. на то, чтобы сменить намокшие и противно прилипающие к телу домашние брюки у джорджа ушло ровно три минуты. за это время внезапный всплеск ярости успевает остыть до холодной и колючей злости. запахнувшись своим почти фирменным шелковым белым халатиком на голое тело в новых штанах, он отправился на четвертый этаж штурмовать (или осаждать, как получится) квартиру новосела. на площадке четвертого этажа стоял перманентный запах краски, свежего картона и… карамели? ванили? чего-то невероятно сладкого, пленительного, да что уж там, почти божественного. это сбивало с толку, и джордж, уже готовившийся вываливать тирады и претензии, едва не сошел с тропы только что начавшейся войны, поддавшись искушению. слегка мотнув головой для полной уверенности в том, что никакой такой запах его не остановит от выставления счета за нанесенный ущерб новому соседу, он продвинулся дальше к двери с потертым номером четыре. дверь в квартиру была приоткрыта; из-за нее тянулась полоска яркого света, слышалось еще больше голландских ругательств, неразборчивый лепет работающего на фоне телевизора, и еще более явственно чувствовался этот соблазнительный аромат вперемешку с уже печально известным запахом средства для мытья посуды. от такого обилия всевозможных раздражителей сразу всех органов чувств у джорджа медленно, но верно начинала болеть голова. все-таки постучавшись перед наглым вторжением и, ожидаемо, не получив никакой реакции, расселл распахивает дверь, и перед ним предстает такая картина, от которой его наточенный на минимализм архитекторский разум совершает кикфлип и мгновенно умирает. одно слово – хаос. абсолютный, беспощадный, даже не творческий, а какой-то совершенно антропогенный. почти все пространство завалено коробками, только некоторые из которых были хотя бы открыты, другие же – все еще стояли в слоях скотча. где-то между примостились ящики с надписью «осторожно, хрупкое», множество нераспакованных предметов мебели, пара упаковок от еды и гора мусорных пакетов. и в самом центре всей этой просто преступной вакханалии стоял он – макс ферстаппен. мышцы широких плеч были обтянуты белой футболкой, на которой виднелось множество мелких, уже не отстирывающихся пятен, фартук с дурацкой надписью «shut up and eat» болтался, держась только на завязках на шее, а сам он отчаянно рылся в ящике с инструментами. в итоге найдя то, что ему было нужно, макс, даже не взглянув на незваного гостя, понесся куда-то вглубь квартиры. закатав глаза от шока и просто беспросветной наглости, джордж двинулся за ним, пару раз споткнувшись и едва не упав на гору гофрированного картона. путь привел его на кухню, и здесь – порция нового потрясения. помещение было совершенно чистым, почти стерильным. явной доминантой здесь был огромный металлический стол, безупречно чистый, отполированный до зеркального блеска; он был установлен плотно к стене, у окна, при этом над ним виднелся лучший в квартире (и пока что единственный, который джордж вообще успел здесь заметить) точечный светильник. на самом столе лежала не уступающая самому столу по массивности деревянная разделочная доска, которая странно соседствовала с маленькой, изящной вазочкой с пучком свежего тимьяна. больше всего вопросов и мыслей вызывала настенная магнитная полоса с ножами. здесь висели лезвия с молотковой ковкой, шеф-ножи с изношенными деревянными ручками. они были рассортированы в строгом порядке, от самого маленького до огромного тесака, и каждый – это было видно невооруженным глазом – был идеально заточен. чуть меньшее пространство, чем стол, занимал холодильник. внушительный, подпирающий собой не такие уж и низкие потолки, двустворчатый, с морозильной камерой, по размерам почти совпадающей с основной частью. на нем единственным пятном висел выцветший, заляпанный детский рисунок – четырехъярусный торт с розовыми рюшами в окружении трех человечков. рядом с ним же – серьезный, профессиональный духовой шкаф. модель не новая, видимо, привезенная из старого жилья, но с таким же усердием, как и все остальное (но только в этой комнате), содержащаяся в чистоте. её дверца, заляпанная старыми брызгами, которые уже давно не оттирались, была приоткрыта. внутри, на решётке, стоял противень и на нём, в строгом геометрическом ритме, подрумянивались шесть идеальных заварных булочек. цифровая панель рядом со стеклом выдавала отметку в 189°C, а над духовкой тикал таймер, отсчитывая последние три минуты до совершенства. это выглядело так несправедливо хорошо, почти безупречно, что у джорджа перехватило дыхание от зависти, неутихающей злости и голода. через невообразимые человеку трудности заставив себя очнуться от гипноза сладкой выпечки (господи, ну и позорище – потерять дар речи от сдобы на противне), джордж наконец обратился к максу, яростно и от того не менее безнадежно ковырявшегося под раковиной, из-за которой, судя по луже на полу, медленно вытекающей на балкон (а потом и на балкон этажом ниже!), и присоединенным к смесителю странным шлангам, и началось великое наводнение. – вы, – голос расселла прозвучал резко, но почему-то идеально вписываясь в ужасный микс из звуков, – заливаете мой балкон. и мой ковер. девятнадцатого века. макс оборачивается до комического медленно. на его лице нет ни единой эмоции замешательства, что кто-то проник в его квартиру. есть только немного пугающая сосредоточенность, сейчас резко переметнувшаяся от раковины на внезапного гостя. взгляд, ярко-голубой и невероятно цепкий, скользнул по джорджу. бледный, в безупречном белом халате, с мокрыми тёмными волосами и глазами цвета грозового неба. он был так безумно красив в своей ярости, что макс на секунду потерял дар речи. – девятнадцатого?.. – он выпаливает это без единой задней мысли. его взгляд на секунду ловит расфокус, явно пытаясь вспомнить что-то, в спешке и из крайней необходимости подоткнутое полотенцами у выхода на балкон. – да. извините. я пытался подключить посудомойку, – он кивнул в сторону одиноко стоящей у стены блестящей коробки с этикеткой. – кажется, не тот шланг подсоединил. – кажется?! вам не кажется! весь мой балкон залит водой! – джордж почувствовал, как у него начинает дергаться глаз. весь ужас его морального ущерба разбивался об эту каменную, абсолютно непробиваемую отвлеченность. – это не догадка, это факт! макс хмуро посмотрел на лужу под раковиной, затем на соседа, будто сравнивая два типа проблем: гидродинамическую и социальную, и решая, какую из них нужно решить быстрее. его губы сжались. и прежде, чем он успел еще раз открыть рот явно не для извинений, как будто с небес раздался пронзительный, оглушительный, разрывающий реальность визг электронного таймера. – твою мать! всё в максе изменилось мгновенно. сосредоточенность сменилась чистой, животной паникой. его голубые глаза расширились, всё тело напряглось, как у спринтера на старте. он рванул к духовому шкафу, окончательно открывая дверцу одной рукой и неизвестно откуда хватая силиконовую прихватку-варежку другой. в следующий момент с почти благоговейной осторожностью макс достает противень с выверенным рядом почти идеальной выпечки, блестящей подрумянившейся корочкой. их вид портит только один и тот же подгоревший бочок у каждой булочки. пар вырывается из духовки вместе с жаром, и кухню заполняет такой плотный запах ванили и корицы, что его почти можно потрогать руками; от него едва не подкашиваются ноги, и джорджу приходится опереться на косяк кухни, чтобы не упасть на колени. ферстаппен расплывается в абсолютно глупой и настолько очаровательной улыбке, что расселл готов капитулировать прямо сейчас. но пока что шезлонг был ему дороже. пока что. – хотите одну? – макс оборачивается, и в его взгляде только какое-то голое воодушевление и ни капли гнева. раскаяния за великий потоп, правда, там тоже не наблюдалось. – я макс, кстати. макс ферстаппен. в голове у джорджа на секунду воцаряется пустота. да. чёрт возьми, да, он хочет. он хочет эту булочку больше, чем когда-либо чего-либо хотел в жизни. но больше он хочет сохранить лицо и остатки гордости перед противником. – я пришлю вам счет, – отрезает он, давясь слюной. он разворачивается, собираясь уходить. эта битва была проиграна. но война? война только началась. – джордж. джордж расселл. из квартиры три. он не стал ждать ответа. развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь, словно запирая в этой кошмарной квартире невыносимый больше запах, какофонию из тысячи разных звуков и образ этой дурацкой улыбки. на лестничной клетке было прохладно; здесь все так же пахло краской и картоном. …и почему-то до сих пор – ванилью, будто этот дурманящий запах прилип к его халату и въелся в кожу. он спускался вниз, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. в такт ему в голове билась одна фамилия: ферстаппен-ферстаппен-ферстаппен. он ненавидел тот факт, что уже гадал, какую сумму выставить в счёте, чтобы не выглядеть полным идиотом после такого нелепого поражения. добираясь к своей затопленной крепости, он чувствовал, как ярость оседает на дно, оставляя после себя странную, щемящую пустоту. и где-то глубоко, в самом центре этой пустоты, тлела одна настырная, нелепая мысль. булочки. они ведь, наверное, и правда были божественны.