breakfast at bearman's

на следующий день после объявления войны джордж расселл буквально проснулся от ярости. она была густой, липкой и абсолютно бесполезной, как остывшая каша. он провёл полчаса, глядя в потолок и прокручивая в голове идеальную, убийственную тираду, которую так и не смог вчера высказать. а потом мир совершил самое подлое предательство. в 7:00 откуда-то снизу донеслось размеренное шипение кофемашины. в 7:05 началось активное шебуршание из квартиры №2. а в 7:30, ожидаемо, скрипнула дверца почтового ящика. дом жил. его бельгийский лен был безнадёжно испорчен, его турецкий ковёр лежал мёртвым грузом на балконе, его английское самолюбие было абсолютно растоптано, а вселенский хаос сделал вид, что ничего не произошло. это было хуже, чем новое нападение. это было всепоглощающее равнодушие мира к его трагедии. спускаясь за кофе на первый этаж – не потому что очень хотел, а потому что этот ритуал остался единственным, что ещё держало его на плаву, – джордж чувствовал себя дураком. его война оказалась локальным конфликтом в империи абсурда, и, кажется, пока шла без единого выигрыша. отсчитывая ступени до выхода, джордж почти пропустил тот факт, что его нагло снесли с пути к спасительной дозе кофеина. дверь той самой квартиры №2 с грохотом открылась, и на площадку вывалился ландо норрис собственной персоной, волоча за собой один конец гирлянды, которая мерцала и трещала искрами. – она живая! я же говорил, что мы её перегрузили! – кричал он, пытаясь не наступить на мигающую лампочку. – по статистике, вероятность возгорания гирлянды китайского производства – всего 3,7%, – из глубины квартиры донёсся голос оскара. – мы либо в удачном проценте, либо это просто особенность её работы. дай-ка я посмотрю. одну часть давным-давно разделенного надвое второго этажа терроризировали два откровенных распиздяя – ландо и оскар. они начали снимать жилье вдвоем, поступив в университет лазурного берега год назад, потому что «жить в общаге – прокрастинация, а снимать отдельно – слишком дорого для нашей стипендии». ландо учился на социолога, оскар – на экономиста, но, кажется, занимались они всем чем угодно, только не учебой. вполне возможно, что не только размер стипендии повлиял на решение съехаться этих двоих, но пока никто найти прямых доказательств этому не смог. ...что, впрочем, не мешало всему дому делать на этот счёт одни и те же, совершенно правильные выводы. на пороге появился оскар. в одной руке он держал дымящуюся кружку с рисунком грустного волка, в другой – паяльник. задаваться вопросом, а какого хуя здесь, собственно, происходит в почти девять утра в воскресенье, у расселла не было сил, но, что важнее в случае с этими двумя – не было абсолютно никакого смысла. – а, джордж. привет, – кивнул он, как будто встретил его в библиотеке, а не на лестнице рядом с коротящей гирляндой. – ты как раз кстати. ты же разбираешься в, э… симметрии. как думаешь, если я припаяю этот провод вот сюда, она перестанет мигать розовым или начнёт играть гимн нидерландов? – зачем ей играть гимн нидерландов?! – завопил ландо, отпрыгивая от очередной искры. – ну, новый сосед же голландец. можешь подарить ему на новоселье. жест доброй воли от этажа ниже. – он затопил джорджа! – да? – оскар наконец оторвал взгляд от гирлянды и внимательно посмотрел на джорджа. – серьёзно? прямо… водой? прямо сверху? – водой. сверху, – подтвердил джордж, чувствуя, как реальность и здравомыслие покидают его с каждой новой секундой этого диалога. – хм, интересный метод знакомства. такой… прямолинейный. уважаю, – оскар потянул за провод, и гирлянда вспыхнула ярко-оранжевым. – о, смотри, ландо, теперь она оранжевая. прогресс. так ты что, ему сейчас пойдёшь мозги выносить? – я пришлю счёт, – сказал джордж, одновременно понимая, что получит в ответ, и даже ни на долю не представляя, что реально крутится у них двоих в голове. – счёт, – оскар кивнул, словно услышав разумное, но слегка скучное предложение. – можно. но, знаешь, если человек начинает знакомство с гидроперформанса, он вряд ли ценит бюрократию. ему нужно что-то… из его же оперы. например, ответный перформанс. у нас есть сигнальная ракета, оставшаяся с прошлого нового года. чисто теоретически, её можно запустить с балкона. ночью. для атмосферы. – оскар, мы же хотели её приберечь на день рождения тото! – вспомнил ландо. – это был план «б», потому что план «а» – живой пони – пока… провалился. так что ракета в свободном доступе. держи в уме, джордж. они исчезли в своей квартире, утащив за собой шипящую гирлянду. на площадке запахло палёной пластмассой. градус абсурда в жизни джорджа за эти десять минут взлетел до небес. кофейня «bearman’s» встретила его запахом свежесмолотых зёрен и сладковатым паром горячего молока. утром тут царил свой, особый порядок. здесь безраздельно хозяйствовал олли берман, молчаливый молодой человек 20 лет с туманным, густым прошлым, намертво запечатанным за вежливыми улыбками и редкими разговорами ни о чем с постоянными посетителями. его квартирка соседствовала с берлогой ландо и оска и ютилась прямо над его детищем, которое он терпеливо взращивал на кофеине и альтернативном молоке на протяжении нескольких лет. джордж даже рот не успел открыть, как олли, не отрывая взгляда от питчера, коротко кивнул ему. через две минуты на стойке перед джорджем материализовалась высокая керамическая кружка. внутри – флэт уайт на кокосовом молоке. идеальной температуры, с красивым, безупречным тюльпаном на кремовой пенке. олли помнил все. в углу, за столиком у окна, сидел кими. на странице его скетчбука рождались чёткие, угловатые линии человеческого профиля, знакомый завиток волос над ухом. увидев джорджа, он суетливо шлёпнул обложку блокнота о страницы и взметнулся. – джордж! ты жив! – его голос звенел в утренней тишине. олли даже бровью не повёл, но уголок его рта дёрнулся на миллиметр, раскрывая его редкую, но теплую полуулыбку. – мы все слышали! с четвёртого этажа! ты вызывал полицию? пожарных? экзорциста?! кими, крайне эмоциональное существо с огромными оленьими глазами, извечно направленными на одного молчаливого бариста, жил в западном пентхаусе на пятом этаже вместе со своим приемным отцом, тото вольффом – человеком, чьё присутствие в доме ощущалось, как перемена атмосферного давления перед грозой. тото появлялся редко, всегда безупречный и неспешный, его влияние витало в воздухе и, кажется, пахло dior sauvage и разноцветными деньгами. все силы и средства тото вкладывал в развитие своего архитектурного бюро, в котором и горбатился джордж; за годы оно обросло постоянными клиентами из всяческих элит с разных концов планеты. но главным его проектом, на который он не жалел вообще ничего – ни кнута, ни пряника, был именно кими. его все в доме знали, любили и по умолчанию считали младшим братом, особенно джордж, который по старой памяти тотовского поручения всё ещё приглядывал за ним, будто за не до конца контролируемой, но безумно важной инициативой. – я не вызывал никого, – сквозь зубы процедил джордж, делая глоток. сладковатый, бархатистый вкус кокосового молока на миг сгладил острые углы в его душе. – пока что. – но он же шеф! – кими произнёс это слово с благоговением, кажется, даже не замечая начинавшей бурлить злости джорджа от одного только упоминания этого инцидента. восторг едва не унес его вместе со стулом прямиком на пол, если бы не расселл, вовремя, с закатывающимися глазами успевший поймать его. – олли, ты же чувствовал? оттуда пахло... раем. олли бросил короткий взгляд сначала на кими, потом на потолок, а затем снова на кими. он задержался на лице антонелли на секунду дольше, чем того требовала вежливость. берман без слов подтверждал: чувствовал. пахло. и я вижу, как ты на меня смотришь. бариста оторвался от стойки. без единой замешки его руки сами совершили привычную последовательность: чёрная чашка с изображением пушистой овечки, эспрессо, молоко, корица. он поставил напиток перед кими, поправив подставку под горячее ровно вдоль края скетчбука. и кими, ещё секунду назад готовый взлететь от возбуждения, на миг затих, обхватив чашку ладонями. и все это – без единого слова. чашка стояла, от неё поднимался лёгкий, пряный пар. казалось, весь воздух в кофейне сгустился вокруг этого немого диалога. джордж, сидевший рядом с антонелли, вопросительно поднял бровь, кажется, начиная потихоньку складывать два и два. в этот момент, разрывая искрящуюся, даже интимную тишину, на сцене появился он. главный житель этой богадельни. им по праву считался кот по имени сэр льюис, официально проживающий на первом этаже у олли, а неофициально являющийся повелителем всего, что ниже пентхаусов. имя свое он получил от кими, который, едва заметив за барной стойкой у олли крохотную, но уже весьма наглую рыжую морду, сразу узнал в нем престиж и статность, присущую таинственному соседу, что уже было высшей формой лести и абсурда одновременно. сам сосед о том, что в его честь назвали абсолютно бесстыжего кота, свободно разгуливающему по всем квартирам с пищевой и мебельной инспекцией, конечно, ни сном ни духом. олли вздохнул. глубоко, как человек, принимающий свою судьбу, настойчиво и неумолимо приближающуюся рыжим облаком. он вернулся за бар и достал из-под стойки маленькую фарфоровую пиалу со смешным рисунком лапок. из-под крана с фильтром он лихо налил в мисочку воды, выставляя ее на соседний с единственными за сегодня гостями столик – с пола сэр льюис не пил. слушая тихое чавканье, кими протянул к коту руку, зарываясь в пушистой рыжей шерсти. джордж пытался повторить тот же трюк, за что жестоко получил роскошным хвостом по руке. – просто возмутительно, – буркнул он, убирая руки и позволяя антонелли по полной затискать животное. – как спать на моих чертежах, так пожалуйста. а как дать себя погладить… джордж сделал еще один глоток своего флэт уайта. сверху, сквозь перекрытия, донёсся приглушённый, но отчётливый звук дрели. всего три секунды. потом – глухой удар. и снова тишина. кими замер, прислушиваясь. сэр льюис, откровенно игнорируя все вокруг, продолжал пить воду. олли закатил глаза. джордж почувствовал, как по спине пробежал холодок знакомой ярости. его голландское бедствие обустраивалось. явно надолго. оплатив кофе за себя и за кими (он яростно пытался приложить свою карту к терминалу первым, но джордж оказался быстрее и проворнее), расселл попрощался со всеми, пожелав хорошего дня и напоследок потрепав антонелли по кудрявой голове. дела не ждали. едва джордж переступил порог своей квартиры, собираясь хоть что-то спасти от провалившегося утра, как в дверь постучали. три лёгких, отточенных удара, знакомых, уже заученных и узнаваемых с первого звука. на пороге стоял шарль. арт-директор vogue france и ходячая драма в трёх актах, шарль леклер был тем, кого в дом №44 заносило, как редкий ураган из чистого кашемира и дорогого шампанского – он не жил здесь, но иногда забегал по работе или просто посплетничать с джорджем. его появление всегда предварял шлейф парфюма с нотками дорогой типографской краски, очередной любовной неудачи и бергамота; он носил невозможные, сшитые на заказ вещи цвета «увядшей глицинии» или «утреннего тумана над темзой», и каждая его складка лежала с таким же тщательным небрежением, с каким он преподносил миру свои модные вердикты. как и всегда, совершенно не изменяя себе, сейчас он был одет так, будто случайно забрёл не в дом №44 на окраине ниццы, а на парижскую неделю моды: струящиеся брюки цвета свежей лаванды, рубашка с невероятно сложным кроем и шарф, небрежно обмотанный вокруг шеи, хотя на улице с каждым часом все больше поднималась температура от палящего солнца. в руке он держал подарочный пакет от элитного ресторана, который, кажется, создавался именно в бюро у тото… возможно, и самим джорджем. – mon cher джордж! – воскликнул он, вскидывая руки к потолку с опасно качающейся упаковкой. – я только что от льюиса, и малыш кими из соседней квартиры в истерике рассказал мне всю эту ужасающую, сюрреалистичную историю. затопление? сверху? новым соседом? я принёс тебе сладкий подарок. и полусладкий. для моральной поддержки. он проскользнул внутрь, поставив пакет на единственный столик в минималистичной гостиной и тут же замер, зажав переносицу пальцами. – о, нет. нет-нет-нет. я чувствую. я чувствую это даже здесь, в твоей sanctuaire. это... это едва уловимый шлейф бытовой химии масс-маркета и.. о боже, подгоревшего масла. это нападение на все органы чувств сразу! ты живёшь в эпицентре эстетической катастрофы! – он подключил посудомойку не к той трубе, шарль, – устало сказал джордж, проводя рукой по лицу. – вода хлынула с его балкона прямо на мой. квартиру, слава богу, не задело, но балкон... там сейчас болото. и мой ковёр. и шезлонг… там все в воде. мыльной. – не тронуло квартиру? – шарль ахнул, но в его голосе послышалась неподдельная профессиональная досада. – какое отсутствие драматургии! какая бездарная, плоская злодейская выходка! настоящий эстет от хаоса затопил бы и спальню, и гостиную, превратил бы жизнь в водяной кошмар! а это... это просто грязный трюк, – он вдруг оживился. – покажи. я должен увидеть это место преступления. не дожидаясь ответа, шарль направился к стеклянной двери на балкон. джордж, порядком шокированный монологом леклера о водяном кошмаре, но покорный судьбе и привыкший к экспрессивности друга, молча последовал за ним. открывшийся вид заставил его замолчать на целых пять секунд. он медленно выдохнул. – mon dieu... – прошептал шарль наконец. – это... это даже хуже, чем я представлял. это не беспорядок. это надругательство, – его взгляд скользнул по мокрому, безнадёжно испачканному ковру, по бежевой ткани шезлонга, на которой расплылись коричневые разводы, по луже, всё ещё блестевшей на белой плитке. – твоя гармония... твоя симметрия... растоптаны. просто уничтожены. это похуже, чем затопить гостиную. это личное оскорбление. в этот момент, будто строго по таймингу, сверху донёсся тот самый, ненавистный звук дрели. громкий, яростный, длящийся ровно десять секунд. похоже, вбивали дюбель в бетонную стену, хотя, казалось, там весь день сносили эту самую стену подчистую. шарль вздрогнул, как от выстрела. его лицо исказилось в немой гримасе ужаса и.. восхищения? нет, скорее, острого интереса энтомолога, нашедшего новый, особо мерзкий вид жука. – ты слышишь?! – прошептал джордж, и в его голосе прорвалось всё накопленное бешенство. – он делает это целый день! дрель, стук, грохот! мало ремонта – он готовит с таким шумом, будто сам давно оглох и ни черта не слышит! и... и пахнет. всё время пахнет. не то что на балконе, а даже здесь. – mon chéri, – шарль обернулся к нему, и в его глазах горел странный огонь созидателя прекрасного, который постоянно пугал джорджа. хотя чаще всего самым страшным было то, что происходило непосредственно после. – он не просто невежа. он... он творец хаоса. у него есть метод. напор. видение. это пугает, – он помолчал, ловя отражение в грязном стекле двери. проведя пальцем по ней и собрав пыль, он перетер ее с вниманием ювелирного оценщика. – но и интригует, конечно, чертовски. что ты собираешься делать? – пришлю счёт, – буркнул джордж, понимая, насколько слабо это звучало на фоне шума дрели и пафоса шарля. – за ковёр, за чистку, за моральный ущерб. я уже составил примерный список. – счёт? – шарль повернулся к нему всем телом; его шарф драматично взметнулся. – mon ami, на такого человека, как он, счёт подействует... как чтение сонетов шекспира бетономешалке. это вызовет у него лишь недоумение. тебе нужно что-то... символическое. что-то, что ударит по его пониманию порядка. у него же он наверняка есть, свой, варварский. ты должен найти его слабое место. его... его алтарь. – его алтарь – это, кажется, его духовка, – мрачно пошутил джордж, отвернувшись. разговор принимал странные обороты. хотя, казалось бы, страннее этот день стать не мог. – слишком буквально! – шарль отмахнулся. – ты же архитектор! действуй тоньше. ударь по атмосфере. создай ему свой, невыносимый для него, звуковой ландшафт. у тебя же есть эта твоя... гитара. ты же иногда бренчал, как та девушка из старой книжки, сушил волосы на балконе... почему бы и нет? джордж посмотрел на него с недоумением. – как холли голайтли из «завтрака у тиффани»? ты предлагаешь мне устроить… акустическую атаку? – я предлагаю тебе заявить о своём присутствии! – пафосно воскликнул шарль. – пусть он знает, что под ним живёт не безмолвная жертва, а человек со своим оружием. своим... голосом. это будет куда изящнее счёта, поверь мне. мысль, как ни странно, засела в голове. глупая, театральная, но... заманчивая. шарль вздохнул и, наконец, опустился на кремовый диван. он драматично приложил два пальца ко лбу, будто бы вся вселенская грусть за испорченный шезлонг опустилась на его плечи. джордж скрестил руки на груди, свысока оценивая эту сцену. внезапно он взметнулся, легко подскочив к столику в центре комнаты. он развязал шелковую ленточку на дорогом бумажном пакете с тиснеными золотыми буквами и ловко извлёк из него узкую бутылку в тёмном стекле. джордж даже не был удивлен такой смене настроений шарля. он привык. – а теперь, – шарль вздохнул, сбрасывая с себя мантию стратега страшной мести и превращаясь в старого друга, – reméde pour les nerfs. от меня. никакое потопление не должно лишать нас удовольствия, – в его руках материализовалось два хрустальных бокала. шарль знал эту квартиру слишком хорошо. – и не смей отказываться. я только что высидел час у льюиса, заслушивая все его требования к съемке. я заслужил компанию. он откупорил бутылку, и в воздухе запахло выдержанным дубом и тёмными ягодами. вино полилось по стенкам хрусталя, легкое и кроваво-красное. – ты был у льюиса? – удивился джордж, машинально принимая полный бокал. визит к призраку с пятого этажа был событием из разряда легенд. – я в последние дни его музыки не слышал, думал, он опять к нико укатил. о льюисе хэмилтоне из восточного пентхауса ходили слухи, передаваемые исключительно шёпотом: мировой художник, затворник, призрак в собственной крепости. его почти не видели, но все знали, что он есть – иногда по ночам из-за его двери лился безупречный звук рояля, а днём на его балконе изредка мелькала тень, заставляя замирать сердца случайных зрителей снизу. периодически его дорогой электрокар исчезал с привычного места во внутреннем дворе более чем на сутки, иногда – на недели, и все уже знали: он махнул в свою «командировку» – будто бы в монако, к бывшему партнёру и арт-дилеру нико росбергу, с которым его связывало нечто большее; что-то сложнее, прочнее и глубже, чем любая деловая связь. дом в такие дни затихал и словно пустел, будто лишился своего талисмана, своего молчаливого бога с верхнего этажа. – mais non! он вернулся, – шарль сделал изящный глоток. боже, он даже пил изящно, – и, кажется, привёз с собой целую симфонию новых идей. как я и сказал, заказал съёмку своей новой серии. абстракции, монохром. говорит, вдохновлялся... как бы это сказать... ландшафтами дома, – он слегка покачал бокалом. – странный он. но в нём есть эта… безупречная честность. нежелание притворяться. в нашем мире сплошного грима это дорогого стоит. а ты выпей. это лучше, чем думать о ковре. джордж послушно отпил из бокала. вино было потрясающим, тёплым и сложным. на минуту стало легче. загадочная коробка все еще стояла на столе в пакете, как несдетонировавшая бомба. – мне пора, – объявил шарль, ставя бокал. – у меня в семь фотосессия с этим невыносимым скандинавским минималистом, который считает, что белый цвет – это эмоция. держись, джордж. и помни: даже в войне есть место стилю. не опускайся до его уровня. возвысься над ним своим... своим безупречным вкусом, – он уже был в дверях, когда обернулся. – и, mon cher ami... открой коробку. хотя бы посмотри. страдание должно быть сладким. au revoir. он ушёл, оставив после себя лёгкий шлейф дорогого парфюма, полупустую бутылку, два бокала и странное, смешанное чувство в груди джорджа. с одной стороны – понимание, что его друг прав, и счёт действительно смехотворное оружие. с другой – активное отрицание предложенного варианта символической мести. дверь закрылась. тишина квартиры, привычная и уютная, теперь казалась зыбкой, ненадёжной. она в любой момент могла быть разорвана любым, абсолютно любым звуком сверху. джордж подошёл к двери на балкон, запер её на ключ, как будто мог запереть проблему снаружи. потом опустился в кресло, а его взгляд упал на изящный пакет. хотя бы посмотри. шурша пакетом, он нетерпеливо достал плотную, тяжелую, еще теплую коробочку. в нетерпении он развязал очередной слой лент и поднял крышку. и замер. внутри, на пергаментной бумаге, лежали шесть идеальных заварных булочек. их поверхность была глазированной, тёмно-янтарного оттенка, и в этот раз – без единого изъяна. и от них исходил запах. тот самый. ваниль. жареная карамель. сливочное масло. тот самый наркотический, божественный аромат, который вчера заполнил квартиру №4 и на мгновение заставил забыть о войне. джордж отшатнулся. сердце застучало настойчиво и глухо. значит, так. его враг не просто творил хаос на своей кухне. он уже покорял город. шарль, сам того до конца не осознавая, принёс джорджу не утешение, а доказательство. доказательство того, что противник был серьёзнее, талантливее и влиятельнее, чем он мог предположить. война только что перешла на новый, совершенно несправедливый уровень. джордж аккуратно вернул крышку обратно в пазы, и со скоростью болида на гоночной трассе на вытянутых руках отнес коробочку на кухню и запихнул ее в холодильник, с характерным стуком захлопывая дверцу. уперевшись в него спиной, чтобы точно убедиться в том, что он запер это глютеновое искушение, джордж внезапно понял – теперь им пропахнет не только его одежда, но и вся его еда. в подтверждение этому сверху раздался треск передвигаемой по полу мебели. джродж едва не взвыл, осев на пол кухни.  день продолжился в том же ключе. каждый новый звук теперь комментировался в его голове изысканным, паникующим голосом шарля. «о, этот стук – это явно атака на вертикаль твоего душевного равновесия!» или «этот запах – психологическая война на поражение обонятельных рецепторов!» к вечеру нервы джорджа были натянуты тоньше струн на рояле льюиса. пытаясь наверстать упущенное, джордж сел за чертёж, пережидая короткий момент затишья, и ждал. он уже знал, что тишина ненадолго. и он дождался. сверху понёсся стук. чёткий, быстрый, методичный стук ножа о разделочную доску. тук-тук-тук-тук. и джордж вспомнил слова шарля. создай ему свой звуковой ландшафт. сердце екнуло от абсурдности. но ярость была сильнее. он отложил карандаш, перед этим трещавший в его руках. подошёл к шкафу, где за книгами по архитектуре пылился старый чехол. достал гитару. недорогую, потрёпанную, с потертым грифом, но от этого не менее драгоценную – память о студенчестве, о другой, более свободной жизни, где можно было пить дешёвое вино и бренчать что-то ночами напролёт. он вышел на балкон. вдохнул воздух, всё ещё пахнущий влагой и мылом. посмотрел вверх, на тёмный силуэт балкона этажом выше, откуда доносился тот самый, методичный, безумно раздражающий стук. и провёл пальцами по струнам. первые аккорды прозвучали фальшиво и злобно. он просто бил по струнам, пытаясь заглушить врага шумом. но пальцы, помнящие что-то далекое лучше сознания, вдруг сами нашли знакомую последовательность. простой, грустный перебор. и почти против его воли из горла вырвался хриплый, сдавленный шёпот, постепенно усиливающийся, набиравший силу. – tell me something, boy... aren't you tired tryna fill that void?... это была «shallow». песня о страхе, усталости и прыжке в неизвестность. он пел её неразборчиво, почти себе под нос, боясь ошибиться, но яростно борясь со стуком сверху. это было невыносимо глупо. он, джордж расселл, стоит на своём затопленном балконе и орет поп-балладу 2018 года в пустую ночь, в надежде досадить соседу-вандалу. и тут произошло нечто. сначала стук ножа прекратился – резко, на полуслове. неожиданная тишина обрушилась сверху, звонкая и уже ставшая непривычной. джордж инстинктивно умолк, пальцы застыли на грифе. он ждал крика, хлопка балконной двери, нового потопа. но ничего. только его собственное сбивчивое дыхание. он сделал паузу, прислушиваясь к тишине. это была не просто пауза – это было внимание. кто-то там, наверху, отложил нож и слушал. сердце екнуло. не от страха, а от странного, щекочущего нервы азарта. он провел по струнам – еще один неуверенный, но чистый аккорд. тишина в ответ не дрогнула. тогда он начал снова. громко, хрипло. – i'm off the deep end, watch as i dive in... и в этот раз, едва его голос набрал силу, стук возобновился. но уже не в том бешеном, хаотичном темпе. он стал ровным. мелодичным. он попадал в ритм. точь-в-точь в ритм его неуклюжего бренчания. тук-пауза-тук-тук. почти как метроном. джордж не поверил своим ушам. он продолжил играть, нарочно сбивая темп, ускоряя, замедляя. и стук сверху следовал за ним, как тень, как эхо, отбивая каждую долю на своем кухонном языке. это был уже не просто шум. это был диалог. примитивный, абсурдный, но безошибочный. его бросило в жар, а потом в холод. волна какого-то первобытного, необъяснимого понимания накрыла с головой. он резко оборвал песню на полуслове и замолчал, ошеломленный. стук сверху продолжился еще пару тактов в пустоту – тук-пауза-тук-тук – будто задавая вопрос. потом затих. окончательно. война шумов завершилась ничьей. но поле боя изменилось навсегда. а потом, как будто сама вселенная решила поставить точку в этом абсурде, на самом верху, на балконе пентхауса, зажёгся свет. неяркий, золотистый, выхватывающий из темноты силуэт. льюис. он вышел, опёрся о перила и поприветствовал джорджа, мирно подняв руку с дымящейся чашкой. его лицо было в тени, но фигура на фоне теплого света не была грозной. он смотрел вниз, и в этой позе, в наклоне головы, читалось странное, всепоглощающее понимание – не судьи, а мудрого отца, наблюдающего за бурными играми своих взрослых, но таких наивных детей. его молчание было не осуждением, а терпеливым ожиданием того далекого, казалось, недостижимого момента, когда они сами устанут от криков и игр на выживание. и это молчание, накрывшее сверху с головой, как одеяло, было громче любой музыки и красноречивее любых слов. джордж медленно опустился в шезлонг, высохший на уже зашедшем французском солнце. он больше не злился. он был опустошён и сбит с толку. он проиграл битву за ковёр, но, кажется, только что провёл первый, абсолютно сюрреалистичный сеанс связи с врагом. и этот сеанс оставил после себя не ярость, а щемящее, навязчивое любопытство. и один вопрос, пульсирующий в такт отзвучавшему ритму: что, блять, это было?