Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

Спустя три дня относительного затишья, Синдел стояла на кухне замка (даже у императриц бывают моменты, когда хочется лично налить себе кофе, а не ждать слуг). Рассветное солнце слабо пробивалось через высокие окна, освещая её безупречную, но уставшую позу. Она подносила чашку к губам, когда дверь скрипнула. Вошёл Лео. Но не обычной, осторожной походкой. Он слегка пританцовывал на месте, переминаясь с лапы на лапу, его хвост нервно подрагивал, а на морде было выражение смешанной тревоги и возбуждения, которое бывает, когда несешь очень важные и очень опасные новости. Синдел медленно опустила чашку, одинокая бровь поползла вверх. — Лео? Что тебе? — спросила она, её голос был ровным, но в нём прозвучала лёгкая, отстранённая любопытность. Лео выпрямился, пытаясь придать себе солидности, но его подрагивающие кончики ушей выдавали волнение. — Милина! — выпалил он. — Она… она вышла на след! На след! К соучастнику! К Куан Чи! Говорит, что чувствует его… его смрад, или эхо, или что-то такое, своим таркатанским нюхом! Она уже собирает группу. Скоро… скоро пойдут за ним. Настоящая охота! Его слова висели в воздухе, пахнущем кофе и пылью. Три дня передышки закончились. Спокойствие было иллюзией. Тень второго колдуна, тихого, коварного Куан Чи, нависла над ними снова, и теперь у них был проводник — чья-то собственная, искажённая сущность, которая могла учуять родственную тьму. Синдел не улыбнулась. Не кивнула с удовлетворением. Она просто поставила чашку на стол с тихим, но чётким click. — Наконец-то, — произнесла она, и в её голосе не было радости, только холодная, стальная готовность. — Скажи ей: группу утверждаю я. Минимальный состав. Тихий подход. Мы идём не воевать с армией. Идём выкуривать змею из её норы. Пусть готовится. Мы выступаем сегодня, с заходом солнца. Она повернулась к окну, глядя на просыпающиеся окрестности замка. Отражение её лица в стекле было непроницаемым. Охота, которая могла положить конец одной из самых тёмных глав в их истории, только что получила зелёный свет. И вести её будет не бог, не генерал, а больная принцесса, чей недуг стал наконец оружием. Рассвет сменился утром, а утро несло с собой обещание новой, смертельно опасной тени. Бойцы MK, услышав приказ, быстро и молча собрались в главном зале. Звук проверки оружия — щелчок клинков, гул заряжающейся магии — наполнил помещение. Они перебрасывались короткими фразами, их лица были сосредоточены. В этот момент из бокового коридора вышли Рэй и, следом за ним, робко жмущийся, Вейшенг. Рэй выглядел лучше, но всё ещё бледен и двигается осторожно. Увидев сборы, он насторожился. — Куда вы? — спросил Рэй, его голос был тихим, но твёрдым. Кунг Лао, поправляя шляпу, ответил, не останавливаясь: — За Куан Чи. Наконец-то нашли ниточку. Рэй замер, его глаза загорелись смесью страха и внезапной, жгучей решимости. Он сделал шаг вперёд. — Можно… можно с вами? Вопрос повис в воздухе. Все обернулись. Джонни уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но его опередил ровный, безэмоциональный голос Кенши. Слепой мечник даже не повернул головы. — Нельзя, — сказал он просто, как констатируя факт. — Тебе надо лежать. Восстанавливаться. Твоё тело ещё не готово к бою. И у тебя, как бы… малыш. Новорождённый. Ты должен за ним следить. Это теперь твоя обязанность. Он произнёс это без упрёка, но с убийственной, железной логикой. Он напомнил Рэю не только о физической слабости, но и о новом, чудовищном грузе ответственности — о том гибридном существе, которое было извлечено из него и теперь существовало отдельно, но чьим биологическим источником он оставался. Рэй сжал кулаки, его нижняя губа задрожала. Он понимал логику. Но внутри бушевало желание сделать что-то, наказать тех, кто с ним это сделал, вернуть хоть тень контроля. — Ну пожалуйста… — вырвалось у него, и в его голосе снова зазвучали нотки того самого потерянного, обиженного ребёнка, который умоляет взять его с собой, потому что боится остаться один. Но на этот время «пожалуйста» не сработало. Они шли не на прогулку. Они шли на охоту за одним из самых опасных существ во вселенной. И раненый подросток с психологической и физической травмой, да ещё и с «обязанностями» перед живым результатом своего кошмара, был не тем, кого можно было брать с собой. Его мольба повисла в воздухе, встреченная молчаливым, но непоколебимым отказом в их серьёзных, подготовленных к бою лицах. Взрослые ушли, оставив за собой тяжёлое ощущение серьёзного дела. Рэй, Вейшенг и остальные звери с новичками остались в общей комнате. Воздух был наполнен их недовольством. — И что делать будем? — с обидой выдохнул Рэй, плюхнувшись на подушку. — Сидеть тут, как… как мебель? — Отдыхать, — неуверенно предложил Вейшенг, сам не веря своим словам. — Восстанавливаться, как они сказали… Но его фразу прервало внезапное явление. Воздух в центре комнаты задрожал, заискрился, и из ничего, в вспышке золотисто-огненного света, материализовалась фигура. Высокая, облачённая в простые, но внушающие благоговейный трепет одеяния, с лицом, полным невозмутимого спокойствия и древней, безмерной силы. Это был Бог Огня, Лю Кан. Для зверей и новичков он был абсолютно незнаком. Они никогда не видели его вживую. Он просто… появился. Тишина стала оглушительной. Уолору запищал и забился под стол. Чит ощетинился, приняв боевую стойку, но его лапы дрожали. Тасман просто застыл с открытой пастью. Вейшенг отпрыгнул к стене, его хитрые глазёнки выкатились от страха. Рэй, всё ещё находящийся в состоянии повышенной уязвимости, испугался так, что всё его тело сжалось в комок. Глаза наполнились слезами, а из груди вырвался тонкий, испуганный вопросик: — К… кто ты? Лю Кан медленно обвёл их своим взглядом, в котором читалась не угроза, а безмерная, спокойная сила и… лёгкая печаль. Он видел их страх, их растерянность, их детские, травмированные души. — Успокойтесь, — произнёс он, и его голос был похож на далёкий, тёплый гул священного колокола. — Я не враг. Я — Лю Кан. Тот, кто дал этой новой реальности шанс. И тот, кто наблюдает за её… аномалиями. К коим, признаю, вы все, в некотором роде, относитесь. Он сделал шаг вперёд, и пламя в его глазах смягчилось. — Я пришёл не пугать. Я пришёл… проверить нить. Ту, что тянется от вас к тьме, которую сейчас ищут ваши старшие. И, возможно, предложить… перспективу. Лю Кан, видя их испуг, слегка склонил голову. — Пока ваши защитники в отъезде, я присмотрю за вами, — сказал он, и в его голосе была та же невозмутимая уверенность, с какой движутся планеты. Затем, к всеобщему изумлению, он просто… сел на пол. Не на трон, не на стул. На голый камень. Скрестил ноги, положил руки на колени ладонями вверх и погрузился в медитацию. Пламя вокруг него погасло, оставив лишь тёплое, золотистое свечение, исходящее изнутри. Он выглядел не как грозный бог, а как невероятно спокойный, древний монах. Поначалу все застыли, не зная, что делать. Но невозмутимость Лю Кана была заразительной. Через несколько минут напряжение начало спадать. Уолору первым осмелел. Он выглянул из-под стола, его любопытство пересилило страх. Он осторожно подкрался и стал разглядывать тихого гиганта, тыкая лапкой в его светящуюся одежду. Лю Кан не шелохнулся. Чит, видя, что ничего страшного не происходит, расслабился и снова улёгся, но уже не сводя глаз с медитирующего бога. Тасман просто сел в отдалении, всё ещё настороженный, но уже не парализованный страхом. Даже Рэй и Вейшенг немного расслабили плечи. Странный гость не представлял угрозы. Он был просто… там. Как скала или старое дерево. И в этой его ненавязчивой, абсолютной стабильности была своя, странная безопасность. Детёныши постепенно вернулись к своим делам, пусть и потише. Они начали играть, бросая украдкой взгляды на светящуюся фигуру в центре комнаты. Именно в этот момент в комнату, запыхавшись, ворвались Лео, Яра, Мила, Лили и остальные звери, закончившие свои дела или просто искавшие компанию. Они остановились на пороге, их глаза выкатились от изумления при виде картины: их самые младшие и новички спокойно играют, а в центре, как живой алтарь, сидит и медитирует сам Бог Огня Лю Кан, которого они видели лишь мельком и который считался почти мифической фигурой. — Что… — начала Лили, но Лео жестом остановил её, глядя на мирную сцену и на абсолютно спокойное лицо Лю Кана. Похоже, на время их отсутствия у детёнышей появился самый могущественный нянька во всех мирах. Лили, оправившись от шока, осторожно подошла ближе и, склонив голову, спросила с почтительным, но полным любопытства тоном: — Господин Лю Кан… куда же вы пропадали на целых полгода? Мы… многие думали, что вы покинули эту реальность. Лю Кан медленно открыл глаза. В них не было ни раздражения, ни смущения — лишь глубокая, бездонная сосредоточенность. — У меня были дела, — ответил он просто, и его слова, казалось, вмещали в себя целые вселенные событий, сводя их к этой одной, ёмкой фразе. — Нить Шан Цунга и Куан Чи тянулась дальше, чем казалось. Требовалось… проверить соединения. Укрепить узлы в ткани мироздания, которые они пытались распустить. Полгода для вас — мгновение для тех, кто следит за весами миров. Его объяснение было таким же загадочным, как и он сам, но в его тоне звучала неоспоримая истина. Вейшенг, пригнувшись за спиной Чита, не выдержал и прошептал, глядя то на Лили, то на бога: — А вы… что, знакомы? Лили обернулась к нему и кивнула. — Он… он был там, в самом начале. Когда мы все проснулись в этой новой реальности. Он говорил с нами. Дал… шанс. Потом исчез. — Она снова посмотрела на Лю Кана. — Мы думали, вы нас оставили. Лю Кан слегка покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Не оставлял. Наблюдал. Иногда самое мудрое действие — позволить нитям плестись самим, чтобы увидеть истинный узор. Ваш узор… оказался очень… живучим. И сложным. Теперь, когда тёмные нити вновь проявились, пришло время аккуратно их обрезать. Его слова были обращены ко всем в комнате. Он признавал их борьбу, их боль, их существование как часть некоего большего «узора». И в этом признании, исходящем от такого существа, была странная, успокаивающая сила. Они были не просто кучкой потерянных зверей в чужом замке. Они были частью чего-то огромного, за чем наблюдал сам Бог Огня. И сейчас он был здесь, с ними. Не как спаситель, а как… страж равновесия. Воздух в комнате снова задрожал, но на этот раз дрожь была иной — не тёплой и золотистой, а холодной, временной, словно лёд на поверхности реки. Рядом с Лю Каном материализовалась ещё одна фигура — высокая, закутанная в простые одежды, с лицом, хранящим печать бесконечных циклов времени. Герас. Его появление не было тихим. Оно принесло с собой ощущение надвигающейся крайности, как запах озона перед ударом молнии. Даже медитирующий Лю Кан открыл глаза, и в них впервые за всё время мелькнуло что-то, кроме спокойствия, — стремительная, тревожная ясность. Герас не стал тратить время на приветствия. Его голос прозвучал ровно, но каждое слово было отчеканено из самого хлада вечности: — Печати трещат. Кульминация приближается. Скоро будет Армагеддон. Не локальный конфликт. Конец цикла. Перезапуск всех весов. Времени почти не осталось. Услышав это, Лю Кан резко встал. Его обычно бесстрастное лицо исказила редкая, мгновенная гримаса. Он выругался тихо, но с такой силой, что слово прозвучало не как брань, а как приговор: — Чёрт! Затем он повернулся к Герасу, и между ними пронеслась целая буря беззвучных мыслей, взглядов, понимания. Лю Кан кивнул. — Значит, это сейчас. Они шли не просто за Куан Чи. Они шли к спусковому крючку. Он бросил последний взгляд на зверей, на их испуганные, ничего не понимающие лица. В его глазах было нечто похожее на сожаление, но не было времени на объяснения. — Держитесь вместе, — бросил он на прощанье, и его голос впервые прозвучал как команда. — И молитесь, чтобы узор уцелел. И прежде чем кто-либо успел что-то спросить или вскрикнуть, оба — Лю Кан и Герас — телепортировались, растворившись в вспышках золотого и синего света, оставив после себя лишь густой, тревожный воздух и полную, оглушительную тишину. Звери и новички застыли. Они не знали, что такое «Армагеддон». Но они видели реакцию. Лю Кан, бог, только что выругался. Герас, существо, от которого веяло вечностью, говорил о «конце цикла». Их защитники, только что ушедшие на опасную охоту, могли идти прямиком в эпицентр чего-то, что заставило содрогнуться самих хранителей реальности. Слово «Армагеддон» повисло в комнате, тяжёлое и незнакомое, но наполненное таким леденящим, абсолютным ужасом, что даже детёныши поняли: реакция богов была красноречивее любых определений. Что-то ужасное, вселенского масштаба, уже началось. И они, маленькие, травмированные, затерянные в чужом замке, оказались на краю этого. И их единственная защита только что исчезла в спешке, бросив лишь туманное «держитесь вместе». В тайне, движимые смесью страха и желания быть рядом со своими (и вопреки всем приказам), звери и новички потянулись следом по следам бойцов. Их привело к месту, от которого веяло древним, немыслимым злом — руинам, напоминавшим искажённую пирамиду Аргуса. Они притаились за грудами камней, наблюдая, как их бойцы замирают перед массивным, тёмным сооружением. И тут пространство разорвалось. Не один. Два гигантских, ревущих вихрем энергии портала разверзлись по обе стороны от пирамиды. И из них, как град из адской бури, начали вылетать фигуры. Они сыпались десятками. Все они. Но не те, кого знали звери. Другие. Из других времён, других битв, других реальностей. Здесь были и мёртвые, и живые, и те, кого они считали союзниками, и те, кого считали врагами, все вперемешку, в яростном, неконтролируемом хаосе. · Скорпион, но с пламенем другого оттенка. · Саб-Зиро, обёрнутый иным холодом. · Смоук, живой и дышащий. · Нуб Сайбот, Китана, Джейд, Милина — но их глаза горели чужим огнём. · Ермак, Сектор, Сайрекс, Кано — легионы Лин Куэй и Чёрного Дракона, смешанные в одну толпу. · Лю Кан, Рейден, Джонни Кейдж — но их лица были искажены незнакомой яростью. · И десятки, десятки других: Кай, Джерик, Фуджин, Ашра, Кобра, Мавадо, Бо Рай Чо, Хавик, Шива, Страйкер, Кабал, Синдел, Рептилия, Скарлетт, Хамелеон, Камелеона, Сарина, Мит, Соня Блейд, Коталь Кан, Хотару, Кенши, Горо, Кинтаро... и даже Шан Цунг, Мотаро, Шао Кан, кира, нитара, Кэсси Кейдж, Джекки Бриггс, Кун Лао, Барака, Онага... · Сотни силуэтов, знакомых и не очень, из всех уголков мифологии Mortal Kombat Armageddon. Более 78+ бойцов, и это были далеко не все. Для зверей это был апокалипсис в лицах. Они видели не всех, но видели достаточно. Достаточно, чтобы их разум, и без того перегруженный, захлебнулся от чистого, немого ужаса. И затем... всё взорвалось. Не было строя, не было команд. Началась жесткая, тотальная драка. Все против всех. Огненные шары, ледяные шипы, лезвия, пули, магия, телекинез — всё смешалось в оглушительном, сокрушительном вихре насилия. Пирамида Аргуса стала центром вселенской мясорубки, куда сошлись воины из всех времён и реальностей, движимые силой, которую они не понимали. И из-за своего укрытия, прижавшись друг к другу, Рэй не выдержал. Он не закричал. Он просто заплакал. Тихими, безутешными, детскими слезами, глядя на то, как мир (миры) окончательно, бесповоротно и с чудовищным грохотом сошёл с ума. Его тело содрогалось от каждого взрыва, каждого крика. Это было слишком. Слишком много всего. Слишком много боли, слишком много насилия, слишком много всего. Он просто плакал, а вокруг него рушились не только камни, но и последние остатки какой-либо понятной реальности. Лео, прижавшись к холодному камню рядом с плачущим Рэем, смотрел на разворачивающийся перед ними ад. Его глаза, обычно такие решительные, были полы абсолютного, животного недоумения. Голос сорвался у него с губ тихим, потерянным шёпотом, который почти потонул в рёве битвы: — Это… что такое… — прошептал он, и в его словах не было вопроса, а лишь констатация краха всего, что он когда-либо пытался понять. — Это же… все они. Но не они. И их… сотни. Они… все дерутся. За что? Он видел, как Скорпион из их времени пытался отбиться от двух других Скорпионов, чьё пламя было кроваво-красным и изумрудным. Видел, как Китана, которую он знал, сражалась спиной к спине с Ли Мэй против какой-то дико смеющейся Скарлетт и молчаливого Кенши в доспехах, которых он не видел раньше. Это была не война. Это был хаос, материализовавшийся в форме знакомых лиц. Абсолютный, бессмысленный Армагеддон, где не было сторон, а было только всеобщее, слепое уничтожение. Рядом с ним Яра молча сжимала его лапу, её фиолетовые глаза безучастно скользили по полю боя, как бы отказываясь воспринимать эту информацию. Мила рыдала, уткнувшись мордочкой в спину Леонеллы. Вейшенг просто сидел, уставившись в одну точку, его хитрость окончательно умерла, сменившись парализующим страхом. Вопрос Лео повис в воздухе, не требуя ответа. Ответа не было. Была только пирамида, порталы, рёв и бесконечная, безумная драка существ, которых было слишком много, чтобы их сосчитать, и которые, казалось, пришли из каждого кошмара, который только могло породить мироздание. И они, маленькие звери, застряли на самом краю этого кошмара, не в силах ни понять его, ни убежать. После леденящего взгляда Гераса и мгновенного, дезориентирующего возвращения в знакомую комнату, первое, что сменило шок, была глухая, всепоглощающая скука. Адреналин выветрился, страх сменился опустошением, а приказ «сидеть и не мешать» висел в воздухе тяжёлым, неподвижным покрывалом. Они сидели. Минуту. Пять. Десять. Тишина давила. Лео первый не выдержал. Он встал, потянулся, его кости хрустнули. — Ладно, — сказал он, и в его голосе звучала беспомощная покорность. — Сидим. Но… от скуки сдохнем. Он подошёл к груде простых, деревянных игрушек, которые кто-то (возможно, Джейд) принёс ещё после операции Рэя — кубики, фигурки животных, мячик. Он взял кубик и неуверенно бросил его Мартику. Тот, всё ещё бледный, инстинктивно поймал. И пошло-поехало. Сначала нехотя, потом с большим энтузиазмом, они стали играть. Яра с необычной для неё сосредоточенностью начала строить из кубиков башню, которую Чит то и дело сбивал, пролетая мимо на своих длинных ногах, изображая «сверхзвуковой забег от скуки». Уолору и Леонелла устроили тихий турнир по перекатыванию мячика в нарисованные на полу мелом ворота. Мила, утирая следы слёз, присоединилась к Яре, стараясь строить выше. Даже Рэй, всё ещё бледный и тихий, взял одну из простых фигурок — деревянного льва, неуклюже раскрашенного — и начал переставлять её с места на место, будто проигрывая какую-то тихую, внутреннюю схему. Вейшенг сначала сидел в стороне, но видя, как мячик катится к его ногам, неуверенно подтолкнул его обратно Уолору. Потом ещё раз. Через какое-то время он уже вовсю «судил» игру в мяч, выкрикивая правила, которые выдумывал на ходу. Это не было весельем. Это было заполнением пустоты. Механическим, почти ритуальным действием, чтобы не думать о порталах, о драке богов, о перемотанном времени, о том, что где-то там решается судьба миров, а они здесь, под домашним арестом, тыкаются в кубики. Но в этом простом, детском занятии была своя, хрупкая терапия. Их мозги, перегруженные кошмарами, цеплялись за простые правила: построй башню, поймай мяч, не дай кубику упасть. Мир за стенами мог рушиться или перезапускаться, но здесь и сейчас существовали только эти кубики, этот мячик и тихое, сосредоточенное сопение друг друга. Они играли. Потому что больше делать было нечего. Потому что так было безопаснее. И потому что даже в самом страшном апокалипсисе, иногда, нужно просто катить мячик по полу, чтобы не сойти с ума. Игра продолжалась. Башни строились и рушились, мяч катился туда-сюда, кубики переставлялись. Но постепенно, сквозь механические движения, стала просачиваться скука. Настоящая, глубокая, разъедающая. Рутина без цели утомляла больше, чем прямая опасность. Чит перестал носиться, улёгся на бок и смотрел в потолок, лениво помахивая хвостом. Яра перестала поправлять свою башню после десятого падения и просто сидела, уставившись на кучку кубиков. Уолору зевнул, его большие ушки обвисли. — Скучно… — простонала Мила, растягивая слово. — Опять скучно. Игры дурацкие. Хочу… не знаю, что хочу. Но не это. Лео бросил кубик, который он уже минут пять просто перекатывал в лапах. — А что делать-то? Приказали сидеть. Даже Лю Кана нет, чтобы хоть на него посмотреть. Тишина снова начала давить, но теперь она была наполнена не страхом, а тоскливым бездействием. Они были отрезаны от всего: от событий, от решений, даже от простого движения. Они были как игрушки в коробке, которых вытащили, немного повозили и снова забросили в угол. А за стенами, как они знали, творилось нечто грандиозное и ужасное, и они могли только гадать. Даже игра, последнее прибежище, потеряла свой спасительный блеск. Они просто сидели среди разбросанных игрушек, чувствуя, как время тянется густым, липким сиропом. Скука была не просто отсутствием развлечения. Она была тюрьмой внутри тюрьмы. И ключей от неё у них не было. Лили, заметив всеобщую тоску и бесполезное времяпрепровождение, подошла к Рэю. Её голос был мягким, но в нём звучала та же прагматичная необходимость, что и у Джейд или Тани — найти хоть какую-то конструктивную точку приложения сил. — Рэй, — сказала она тихо. — Тебе, наверное, стоит сходить. Проверить его. Своего… сына. За ним же надо следить. Это важно. Слово «сын» всё ещё резало слух и вызывало внутренний спазм. Рэй поморщился, но не стал спорить. Это было хоть какое-то дело. Хоть какая-то, пусть и чудовищная, ответственность, которая вырывала его из трясины скуки. — Ладно, — буркнул он неохотно и, оттолкнув ногой надоевший кубик, поднялся. Он побрёл по коридорам в то самое крыло замка, которое теперь выполняло роль одновременно неонатального отделения и магического карантина. Воздух там был стерильным и тихим, нарушаемым лишь тихим гудением аппаратуры. Он вошёл в комнату. В центре, в прозрачном, слегка светящемся магическим полем инкубаторе, лежало Оно. Существо. Гибрид. Его «сын». Рэй остановился у самого стекла и посмотрел. Оно не было похоже ни на львёнка, ни на человека. Это было… нечто. Покрытое мягким, светлым пушком, с уродливо-непропорциональными конечностями — одна была больше похожа на лапу с когтями, другая — на руку с пальцами. Черты морды (лица?) были размыты, как у недоношенного детёныша, но в них угадывалось что-то чужеродное. Оно спало, его маленькая грудка равномерно поднималась и опускалась. Рэй не чувствовал любви. Не чувствовал отцовской нежности. Он чувствовал тяжесть, стыд и глухое, невыразимое отвращение — не к самому существу, а к тому, что оно собой представляло: к живому, дышащему доказательству того кошмара, через который он прошёл. Он не прикоснулся к стеклу. Не прошептал ничего. Он просто стоял и смотрел, его собственный шрам на животе чуть ныл в унисон с тихим светом инкубатора. Он «следил». Как его и просили. Но это наблюдение не принесло покоя. Оно лишь ещё раз напомнило ему, что даже когда мировой Армагеддон решался кем-то другим, его личный, тихий ад — в виде этого спящего гибрида — продолжался прямо здесь, в нескольких шагах от него. И сбежать от него было нельзя, даже если очень хотелось просто вернуться к скучной игре в кубики. Существо в инкубаторе пошевелилось. Его странный ротик (или клювик? Рэй не мог определить) приоткрылся, и оно издало тихий, жалобный звук — не плач, а скорее, скрипучий писк голода. Потом оно потянулось, и его смешанные конечности неуклюже дёрнулись. Рэй застыл. Внутри него всё сжалось. Оно хочет есть. Логично. Оно живое. Но мысль «и что делать?» пронеслась в его голове с панической беспомощностью. Он не знал! Он не львица, которая знает, как и чем кормить детёныша. Он даже не понимал, чем это существо должно питаться. Молоком? Магическим эликсиром? Чистой энергией? Мясом? Он оглянулся, но в комнате никого не было, кроме него и спящей на дежурстве у двери усталой сиделки-автоматона из Внешнего Мира. Спросить было не у кого. А писк становился настойчивее. — Чёрт… — прошептал Рэй про себя, чувствуя, как на него наваливается новая, абсурдная ответственность. — И что делать-то? Он сделал неуверенный шаг к панели управления инкубатором, на которой мигали непонятные символы. Может, там есть кнопка «покормить»? Он боялся нажать что-то не то. Боялся причинить вред. Боялся вообще всего, что было связано с этим существом. В конце концов, он просто стоял, беспомощно глядя на голодное дитя, которое было частью его самого и одновременно самой чужой вещью на свете. Желание убежать боролось с тупым, вынужденным чувством долга. Лили сказала «следить». Но «следить» — это одно. А «кормить» — это уже совсем другой, страшный уровень вовлечённости, к которому он не был готов. И тихий писк в стерильной тишине комнаты становился всё громче, превращаясь в немой укор его беспомощности. Рэй, не в силах справиться с тихим, нарастающим писком, почти побежал из карантинного крыла. Он нашёл Джейд в её кабинете, где она разбирала травы. — Джейд! — выпалил он, запыхавшись. — Ребёнок… там… он хочет кушать! Что делать? Джейд подняла на него спокойный, понимающий взгляд. Она отложила пучок сушёных листьев. — По его возрасту и… конституции, он ещё слишком мал для твёрдой пищи. Ему нужно молоко. Чтобы расти и набираться сил. Рэй уставился на неё. — Какое молоко? Коровье? Козье? — в его голосе звучала наивная надежда на простое решение. Джейд на мгновение опустила глаза, собираясь с мыслями. Потом посмотрела на него прямо. — Рэй, я не хочу тебя расстраивать, но… ему нужно грудное молоко. Конкретное. Биологически соответствующее. Его организм настроен на нутриенты именно того, кто его выносил. На твои. Слова повисли в воздухе кабинета, тяжёлые и нелепые. Рэй замер, его мозг отказывался обрабатывать информацию. — Моё… грудное молоко? — повторил он глупо. — Но я… я же не… у меня нет… — У тебя нет молочных желез в обычном понимании, — мягко продолжила Джейд. — Но твой организм претерпел… изменения. Магия колдуна и сама беременность перестроили некоторые системы. Выработка лактогенных гормонов — часть этой перестройки. Процесс уже начался. Тебе нужно… стимулировать его. Чтобы молоко пошло. Рэй смотрел на неё, и в его глазах читался ужасающий микс из стыда, отвращения и полнейшей беспомощности. — И… как это делать? — прошептал он, уже ненавидя сам вопрос. Джейд вздохнула. Её голос стал ещё более мягким, но оставался практичным, как инструкция. — Спокойно. Это естественный процесс, пусть и… в нетипичных обстоятельствах. Нужно приложить ребёнка к груди… то есть, к тому месту на твоей груди, где наиболее чувствительна ткань. Его сосательный рефлекс запустит выработку. Сначала будет трудно и… непривычно. Но это единственный способ его прокормить сейчас. Я могу показать, как правильно приложить, чтобы было менее дискомфортно. И дам травы, которые помогут стимулировать прилив. Она говорила об этом так, будто объясняла, как перевязывать рану. Но для Рэя это было не лечение. Это было новое, интимное и унизительное продолжение насилия над его телом, только теперь со стороны существа, которое было его же частью. Ему предстояло не просто «следить». Ему предстояло кормить своей грудью живой результат своего кошмара. И от этой мысли мир вокруг поплыл, став ещё более абсурдным и невыносимым. Рэй, всё ещё переваривая шокирующую инструкцию по кормлению, машинально ответил на вопрос Джейд, ухватившись за что-то простое и понятное в этом водовороте абсурда. — Семь, — прошептал он, глядя куда-то мимо неё. — Мне семь лет. Семь. Всего семь оборотов вокруг солнца. В его мире — возраст, когда львята только начинают отходить от матери, учатся основам охоты, играют, дерутся за место в иерархии прайда. Возраст детства, невинности, пусть и суровой, звериной. Джейд кивнула, и в её глазах мелькнула тень глубокой, бесконечной печали. Она понимала. Понимала чудовищную несправедливость происходящего. Семилетний ребёнок. Не взрослый лев, не сформировавшееся существо. Ребёнок. Которому сейчас предстояло выполнять функцию матери для другого, ещё более беспомощного и уродливого ребёнка. Вся эта ситуация была извращением не только биологии, но и самого естественного хода вещей, самой идеи детства и взросления. — Семь, — повторила она тихо, больше для себя. — Хорошо. Значит, мы будем делать всё очень и очень осторожно. И медленно. И если будет больно или… слишком тяжело морально, ты сразу говоришь. Это не твоя вина, что всё так вышло. Ты делаешь то, что должен, чтобы выжило другое живое существо. Это… очень храбро. Даже если тебе так не кажется. Её слова были попыткой дать ему хоть какую-то опору в этом падении. Но они не могли изменить факт: семилетний мальчик стоял перед необходимостью кормить грудью собственного, насильно зачатого отпрыска. И никакая храбрость в мире не могла сделать этот факт менее чудовищным. Рэй, сжав волю в кулак и заглушив в себе крик протеста, вернулся в карантинную комнату. Магическое поле инкубатора отключилось по его прикосновению. Он осторожно, дрожащими руками, взял тёплое, лёгкое тельце малыша — своего сына, гибрида, кошмара. Существо пискнуло, его смешанные конечности беспомощно задёргались. Следуя неуверенным указаниям Джейд, Рэй сел на стул, прижав ребёнка к себе. Он отодвинул край своей простой рубашки, обнажив грудную клетку — гладкую, детскую, на которой не было и намёка на то, что должно быть у кормящей матери. Там, где Джейд показала ему точку, кожа была чуть более чувствительной, слегка припухшей — единственное физическое свидетельство тех «перестроек», о которых она говорила. Он, зажмурившись от стыда и отвращения, поднёс головку малыша к груди. Гибридный детёныш, движимый слепым инстинктом, повертел головой, его странный ротик нащупал кожу, и он присосался. Первая волна ощущений была не болью, а глубоким, физиологическим шоком. Это было неестественно, неправильно, чудовищно. Но через секунду пришло и другое — странное, тянущее ощущение прилива чего-то тёплого изнутри. Его тело, вопреки всем законам и его собственной воле, откликнулось. Оно начало производить то, что было нужно для выживания этого другого существа. Рэй сидел, не двигаясь, уставившись в стену. По его щекам текли слёзы — тихие, бессильные. Он не кормил с любовью. Он выполнял биологическую функцию, навязанную ему самым чёрным злом. Его сын пил, а он чувствовал, как вместе с молоком из него уходит последние остатки той простой, звериной невинности, которая полагалась семилетнему львёнку. В этой тихой, стерильной комнате совершалось самое интимное и самое осквернённое действо, какое только можно представить. И единственным свидетелем был холодный свет магических ламп и его собственное, разбитое отражение в стекле инкубатора. Джейд, убедившись, что процесс запущен и Рэй более-менее справляется (или, по крайней мере, не впадает в истерику), тихо вышла, чтобы дать им privacy, которого в этой ситуации не могло быть по определению. В комнату, привлечённые тишиной и отсутствием Рэя, осторожно заглянули, а затем вошли остальные звери. Лео, Яра, Мила, Леонелла, Чит, даже Вейшенг пристроился сзади. Они застыли на пороге, их глаза выкатились от изумления. Картина, открывшаяся им, была за гранью понимания. Рэй сидел, прижимая к груди маленькое, странное существо. А это существо… сосало. Из него. Из Рэя. В воздухе повисло тяжёлое, оглушительное недоумение. — Рэй… — прошептал первым Лео, его голос сорвался. — Что… что ты делаешь? Мила ахнула, прикрыв мордочку лапками. Леонелла просто уставилась, её рот был открыт. Чит фыркнул и отступил на шаг, как от чего-то заразного. — Это… это же как у львиц с малышами… но… ты же не… Яра молча анализировала сцену. Её фиолетовые глаза скользили с Рэя на детёныша и обратно. Она быстрее всех сложила пазл, но даже её аналитический ум не мог найти этому нормального объяснения. Вейшенг, притаившийся сзади, прошептал то, что думали все: — Он… он его кормит. Своим… молоком? Но как? Он же… Вопрос повис в воздухе, не требуя ответа, потому что ответ был перед ними, ужасающе наглядный и нарушающий все их представления о мире. Они знали, что Рэй «родил». Но знать — это одно. Видеть, как их друг, семилетний львёнок, выполняет функцию матери, кормя грудью уродливого гибрида… это было новым уровнем шока. Это стирало последние границы между «нормальным» и «кошмаром». Они смотрели на Рэя не с осуждением, а с леденящим, животным недоумением и глубокой, беспомощной жалостью. Их друг не просто пережил ужас. Он стал его живой, функционирующей частью. И от этого зрелища не было спасения. Рэй, услышав их шёпоты и почувствовав на себе взгляды, полные ужаса и непонимания, не поднял головы. Он продолжал смотреть в стену, его голос прозвучал тихо, плоским, отстранённым тоном, как если бы он зачитывал чужие, ненавистные строки. — Это не просто молоко, — прошептал он. — Из-за… магии колдуна. У меня теперь… специальное. Для него. Так сказала Джейд. Оно… нужно, чтобы он выжил. Его слова были попыткой рационализировать абсурд. Объяснить необъяснимое через «магию» и «необходимость». Но от этого картина не становилась менее чудовищной. Наоборот, она обретала новую, леденящую чёткость: зло не просто изнасиловало его и использовало как инкубатор. Оно перестроило его, превратив в постоянный, функционирующий источник питания для своего уродливого творения. Он был не просто жертвой, а теперь ещё и инструментом продолжения того акта насилия. Его тело стало фабрикой по производству «специального молока» для существа, которое никто не хотел. Звери молчали. Даже Вейшенг не нашёлся, что сказать. Объяснение Рэя не принесло облегчения. Оно лишь загнало ужас ещё глубже, в область холодного, безжалостного факта: магия не просто ранила. Она перепрошивала саму суть, и последствия этого были так же живы и требовательны, как голодный детёныш у груди их друга. Они смотрели на эту сцену, понимая, что столкнулись не с временной травмой, а с новой, извращённой нормой для Рэя. И от этой мысли по их спинам пробежал холодок, предвещающий, что их собственное «нормальное» может быть не таким уж прочным в мире, где подобное возможно. Лили, стоявшая чуть позади других, смотрела на Рэя не с ужасом, а с глубокой, обезоруживающей прямотой. Её вопрос прозвучал тихо, но ясно, разрезая тяжёлую тишину. — Рэй… а ты его… не любишь? — спросила она. Не с упрёком. Просто констатация возможного факта. Рэй, всё ещё не отрывая взгляда от стены, на секунду замер. Потом его плечи слегка содрогнулись. Когда он заговорил, его голос был едва слышен, но в нём не было ни злости, ни притворства. Только пустота и усталая правда. — Как я могу любить то, чего не хотел? — прошептал он. — Он… он часть того кошмара. Каждый раз, когда я на него смотрю, я снова там. В темноте. От боли. А когда он вот так… — он едва заметно кивнул в сторону присосавшегося детёныша, — …это как будто тот кошмар всё ещё держит меня. И не отпускает. Любить? — Он горько фыркнул, и это был звук, полный недетской горечи. — Я не знаю, что это значит… по отношению к нему. Я просто… должен. Потому что он живёт. И если я не буду, он умрёт. И тогда… тогда всё это было зря? Вся эта боль? Я не знаю. Он не сказал «ненавижу». Он сказал нечто более страшное — «не могу любить». Он признал свою эмоциональную несостоятельность перед лицом чудовищных обстоятельств. Его чувства к ребёнку были не ненавистью, а эмоциональным вакуумом, заполненным лишь чувством долга, стыда и травмирующими воспоминаниями. Любовь здесь была не просто невозможна — она была чем-то чуждым, не применимым к этой ситуации. Он заботился не из любви, а из необходимости, навязанной самой биологией и магией. И в этом признании была вся глубина его личной трагедии: он был обречён быть родителем для существа, к которому не мог испытывать ничего, кроме боли и отчуждения. Лили, выслушав его, тихо кивнула. В её умных глазах не было осуждения, только понимание той сложной, чужой для неё, но всё же логичной механики чувств. — Тебе надо время, — сказала она просто, и её слова прозвучали не как пустое утешение, а как констатация факта, подобная её техническим расчётам. — Много времени. Сейчас ты как сломанный мотор после шторма. Ты крутишься, потому что должен, но внутри всё перепутано и болит. Любовь… она как правильная сборка. Её нельзя впихнуть силой. Она или есть, или её нет. А если её нет из-за… из-за того, как всё собрали неправильно, то нужно сначала разобрать и починить сам мотор. А потом уже смотреть, что к чему. Она сделала паузу, глядя на гибридного детёныша, который уже засыпал, насытившись. — А пока… пока он просто твоя обязанность. Как моя обязанность — чинить корабль. Не обязательно любить каждую шестерёнку, чтобы вставлять её на место. Главное — чтобы механизм работал и не разваливался. А про чувства… они, может, позже придут. А может, и нет. И это… — она пожала плечами, — …тоже нормально. В этой ситуации нормального почти ничего нет. Так что делай, что должен. А любить или не любить… это решится само. Или не решится. Но сейчас об этом думать — всё равно что пытаться покрасить корабль, пока в нём течь. Её сравнение было грубым, технократичным, но от этого — честным и каким-то освобождающим. Она не давила на него, не требовала «полюбить своего ребёнка». Она давала ему право не чувствовать. Право просто существовать и выполнять необходимые действия, без груза ожиданий и дополнительного стыда за отсутствие «правильных» эмоций. В её словах была странная, практичная мудрость: в самом сердце кошмара иногда единственное, что можно сделать — это признать, что всё сломано, и просто следить, чтобы оно не развалилось окончательно. А до чувств, если они вообще когда-нибудь появятся, ещё очень, очень далеко. После кормления, когда гибридный детёныш заснул, Рэй, всё ещё чувствуя странную, неприятную пустоту и лёгкую боль в груди, отправился обратно к Джейд. Он стоял перед ней, его плечи были ссутулены, а глаза полны не столько страха, сколько глубокой, уставшей растерянности. — Джейд, — начал он тихо. — Что я… что я теперь должен с ним делать? Вообще. Каждый день. Ты сказала следить, кормить… а что ещё? Джейд, видя его состояние, говорила медленно и чётко, как составляя список дел для самого сложного пациента. — Твои обязанности теперь — базовый уход. Во-первых, кормить. По графику, который мы установим, ориентируясь на его потребности. Во-вторых, купать. Аккуратно, специальными растворами, чтобы очищать его кожу и не давать развиться инфекции, учитывая его… нестандартную физиологию. В-третьих, контролировать его состояние — температуру, активность, любые изменения. И сообщать мне. Она сделала паузу, глядя на него. — И, по мере его роста… обучать. Рэй нахмурился, его брови сдвинулись. — Обучать? Обучать чему? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Он же… оно… что его учить? Охотиться? Рычать? Он… он даже не знаю кто. Джейд мягко улыбнулась, но в её улыбке была печаль. — Всему, чему учат любого детёныша, чтобы он мог жить в этом мире. Но его мир… он будет особенным. Ты должен будешь учить его контролировать то, что в нём есть. Его гибридную природу. Возможно, магические отголоски, унаследованные от… колдуна. Учить понимать своё тело, свои ограничения и свои способности. Учить общаться — как он будет это делать, мы ещё не знаем. Учить отличать безопасное от опасного. И, что самое сложное… — она посмотрела Рэю прямо в глаза, — …учить его жить с тем, кем он является. С существом, рождённым от насилия и магии. Чтобы его происхождение не сделало из него монстра. Чтобы он не стал… следующим Шан Цунгом или просто несчастным, озлобленным изгоем. Это будет твоей самой главной обязанностью. Не просто накормить и искупать. А социализировать. Сделать так, чтобы он мог существовать, не причиняя вреда себе и другим. Это огромная ответственность. Но она теперь — твоя. Её слова обрушились на Рэя новой, ещё более тяжёлой глыбой. Он думал, что обязанности — это про еду и чистоту. А оказалось, это про формирование личности существа, которое было живым воплощением его собственной травмы. Ему предстояло не просто ухаживать. Ему предстояло воспитывать свой кошмар. И от этой мысли у него закружилась голова. Как можно учить кого-то жить, когда сам еле понимаешь, как жить дальше самому? Джейд, видя, как его захлёстывает груз ответственности, положила руку ему на плечо, стараясь вернуть его в реальность практических шагов. — Рэй, послушай. Да, у тебя теперь есть сын. Это факт. Тяжёлый, несправедливый, но факт. Но ты не один. Тебе с ним помогать будут. Все. Рэй поднял на неё взгляд, в котором сквозь растерянность пробилась слабая искорка надежды. — К примеру? — спросил он тихо. — Кто? Как? Джейд начала загибать пальцы, перечисляя: — Я — буду вести медицинское наблюдение, подбирать питание, растворы для купания, следить за его развитием. Буду учить тебя основам ухода. — Лили — с её техническим умом поможет адаптировать среду под него, если понадобятся какие-то приспособления. И… она умеет объяснять сложные вещи просто. Может помочь с «обучением» на начальном этапе. — Лео и Яра — они твоя стая. Они могут помогать с присмотром, когда тебе нужно отдохнуть. Могут играть с ним, когда он подрастёт, учить… ну, как играть, как общаться с другими. Яра, со своей аналитической головой, может помочь понять его поведение. — Джонни Кейдж… — Джейд слегка усмехнулась, — …ну, он может научить его… защищаться. Или как не принимать всё слишком близко к сердцу. В своём роде. — Кунг Лао и Кенши могут научить дисциплине и концентрации, если в нём проявится что-то, требующее контроля. — Даже Синдел обеспечит все необходимые ресурсы и безопасное пространство. — А твой отец… — её голос стал мягче, — …он будет твоей опорой. И, возможно, сможет дать ему то, чего не можешь дать ты сейчас — чистое, безусловное принятие, без груза прошлого. Она обвела его взглядом. — Видишь? Ты не один на один со своей… обязанностью. Ты — в центре целой сети поддержки. Пусть странной, но поддержки. Твоя задача — не делать всё самому. Твоя задача — принимать помощь и быть для него главным, тем, кто его знает лучше всех. Ты — его связь с миром. А мы все — мир вокруг. Мы поможем тебе этот мир для него построить. Пусть он будет не идеальным, но… живым. И безопасным. Для него. И для тебя. Рэй слушал, и камень на душе понемногу, едва заметно, становился чуть легче. Одиночество в этом кошмаре было самым страшным. А знать, что за спиной есть другие, даже такие нелепые, как Джонни, или такие суровые, как Синдел… это уже было что-то. Он кивнул, всё ещё не веря до конца, но уже видя хоть какие-то контуры пути вперёд. Пути не в одиночку. Воздух в кабинете Джейд снова задрожал тем же холодным, временным вибрациям. Рядом с ними, без звука и вспышки, материализовался Герас. Он выглядел ещё более усталым, чем обычно, словно на его плечи легла тяжесть не просто лет, а целых переписанных эпох. — Проблемы Армагеддона устранены, — произнёс он своим монотонным, но теперь отягощённым голосом. — Цикл стабилизирован. Временные разрывы запечатаны. Лишние… версии возвращены в небытие или в свои потоки. Баланс восстановлен. На данный момент. Он посмотрел на Рэя, и в его взгляде, лишённом обычной отстранённости, мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее… оценку. — Ваше вмешательство было преждевременным и рискованным. Но, по иронии судьбы, именно хаос, вызванный вашим присутствием и последующим за ним перемотом времени, позволил выявить ключевую точку сбоя. Она была… нейтрализована. Он не стал вдаваться в подробности. Какие «версии», какая «точка сбоя» — это было не для них. — Угроза вселенского масштаба отведена. Остаются угрозы локальные. И личные. — Его взгляд скользнул в сторону, откуда, видимо, находилось карантинное крыло. — С ними вам и предстоит разбираться. Я возвращаюсь к наблюдению. Не нарушайте поток снова. И прежде чем кто-либо успел задать вопрос, поблагодарить или что-то уточнить, Герас растворился, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и ощущение невероятной, только что завершённой работы. В комнате воцарилась тишина. «Проблемы Армагеддона устранены». Звучало как приговор: самое страшное, что могло случиться со вселенной, — позади. Но в то же время это было и освобождением. Больше не нужно было бояться, что в любой момент откроются порталы и хлынут легионы безумных бойцов. Больше не нужно было сидеть под домашним арестом, боясь стать «спичкой в пороховом погребе». Но облегчение было странным, неполным. Потому что, как и сказал Герас, оставались угрозы локальные. Охота на Куан Чи. И угрозы личные. Маленький, гибридный сын, который ждал своего следующего кормления. И отец, который должен был научиться с этим жить. Конец света был отменён. Но их личные, тихие апокалипсисы — продолжались. Только теперь без риска, что им помешает вселенская мясорубка. Они могли сосредоточиться на своих битвах. Какими бы маленькими и уродливыми те ни были. Джейд, выслушав Гераса, медленно кивнула, как бы ставя точку в одной гигантской главе. Затем она повернулась к Рэю. Её взгляд был твёрдым, но не давящим. — Хорошо, — сказала она, но это «хорошо» относилось не к вести Гераса, а к чему-то другому. Она смотрела прямо на Рэя. — А теперь про другое. Прими его. Не как сына, если не можешь. Прими как факт. Как часть новой реальности, которую нельзя отменить или перемотать назад. Как погоду, которую нельзя изменить, но к которой можно приспособиться. Чем быстрее ты перестанешь бороться с самим фактом его существования, тем меньше сил уйдёт на эту внутреннюю войну. И тем больше останется на то, чтобы просто… жить. И делать то, что нужно. Она не требовала любви. Не требовалa немедленного смирения. Она говорила о прагматичном принятии, как врач, констатирующий неизлечимую болезнь, с которой теперь придётся как-то существовать. Рэй слушал её, глядя в пол. Потом он тихо, но чётко выдохнул: — Хорошо. Это было не радостное согласие. Это была капитуляция перед неизбежным. Признание, что борьба с фактом — бесполезна и истощает. Что этот гибрид, это «сын», этот кошмар — теперь часть его жизни. Как шрам на животе. Как воспоминания. Как обязанность. Он кивнул Джейд, больше не глядя на неё, и развернулся. Он ушёл. Не побежал. Не пошёл медленно, как на казнь. Просто ушёл — по коридору, обратно в ту комнату, где его ждало спящее, нуждающееся в нём существо. Его шаги были не уверенными, но и не дрожащими. Они были… решительными в своей новой, горькой роли. Он шёл не сражаться с фактом. Он шёл жить с ним. Потому что другого выхода не было. А Армагеддон, как выяснилось, уже позади, и тратить силы на войну с собственной реальностью было глупо. Оставалось только принимать её, шаг за шагом, кормление за кормлением, день за днём.