Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

14 августа. Вейшенг проснулся в своей скромной комнатке (уже не камере) от луча солнца, пробившегося через узкое окно. Он потянулся, зевнул, и его взгляд упал на грубый календарь из засохших листьев, который он вёл на стене, царапая отметки когтем. Его глаза загорелись. — Ура! — выкрикнул он в пустую комнату и подпрыгнул на кровати. — Наконец-то! Дверь тихо открылась. На пороге появилась Синдел. Она была одна, без свиты, и в руках держала небольшой, аккуратно завёрнутый свёрток. — С днём рождения, Вейшенг, — сказала она ровным голосом. В её тоне не было теплоты, но была официальная, безупречная вежливость. — Сколько тебе исполняется? Вейшенг, всё ещё подпрыгивая от возбуждения, выпрямился перед ней, стараясь выглядеть солиднее. — Шесть! — гордо объявил он. — Сегодня мне шесть лет! Синдел слегка кивнула, как бы занося эту информацию в некий внутренний реестр. — Шесть. Значимый возраст. Желаю, чтобы следующий год принёс тебе больше мудрости, чем прошедший. — Она протянула ему свёрток. — Это от меня. Практичный подарок. Вейшенг, почти не веря своим глазам, осторожно взял свёрток. Императрица лично дарила ему подарок! Он даже не посмотрел, что внутри. Его уже переполняли эмоции. — Спасибо! Большое спасибо! — затараторил он и, не в силах сдержаться, бросил: — Я побежал на кухню! Там наверняка уже что-то есть! И, не дожидаясь ответа, он рванул в дверь, сжимая в лапах драгоценный свёрток, его рыжий хвост мелькнул в коридоре, как праздничный флажок. Шесть лет. Для лиса — возраст, когда детство ещё в полном разгаре, но уже появляются первые проблески самостоятельности. И после всех ужасов, страхов и предательств, этот простой, детский восторг от собственного дня рождения казался маленьким, хрупким чудом — признаком того, что жизнь, какая бы она ни была, продолжается. А Синдел, оставшись в комнате, позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку, глядя на пустой дверной проём. Даже в самом строгом порядке иногда должно находиться место для маленького, личного праздника. На кухне его ждало не просто «что-то». Его ждал торт. Не огромный, не изысканный, но сделанный явно с душой и знанием его вкусов. Он стоял посередине большого деревянного стола. Основа была, судя по запаху, из сладких лесных ягод и орехов, скреплённых мёдом. Вместо глазури — узор из ярких, съедобных цветов и ягод. А на самом верху, неуклюже, но старательно, из тёмных ягод было выложено: «Вейшенг 6». Вокруг стола уже толпились остальные. Лео, Яра, Мила, Леонелла, Мартик, Чит, Уолору — все смотрели на него с улыбками (или, в случае Яры, с лёгким одобрительным кивком). Даже Тасман жался в сторонке, но его нос поводился, улавливая сладкий запах. — С днём рождения! — крикнула Мила, хлопая в ладоши. — Давай, задувай! — подбодрил Чит, тыча мордой в сторону торта, где вместо свечек торчали шесть тонких, тлеющих ароматических палочек, безопасных для меха. Лили стояла чуть поодаль, вытирая руки о фартук, — видимо, это она была главным кондитером. Джонни Кейдж прислонился к дверному косяку с видом знатока. — Неплохо для лесной столовой. Хотя в Лос-Анджелесе тебе бы испекли торт в форме целого курятника. Вейшенг замер на пороге, его глаза стали огромными. Он забыл про подарок Синдел, который сжимал в лапах. Он смотрел на торт. На свой торт. Для него. В честь его дня рождения. Он медленно подошёл к столу, его хвост дрожал от волнения. — Это… для меня? — прошептал он, как бы проверяя реальность. — Конечно, для тебя, именинник! — засмеялась Леонелла. — Дуй, пока не потухло! Вейшенг глубоко вдохнул, надул щёки и изо всех сил дунул. Ароматические палочки погасли с шестью маленькими клубами дыма. Все зааплодировали и заулюлюкали. В этот момент он почувствовал себя не бывшим пленником, не предателем, не испуганным зверьком. Он почувствовал себя Вейшенгом. Шестилетним лисёнком, у которого есть друзья (какие есть) и который только что задул свечи на своём первом в жизни настоящем торте. И это чувство было таким ярким и тёплым, что на секунду затмило все тени прошлого. Он ухмыльнулся во всю свою лисью мордочку, и в его хитрых глазах впервые за долгое время блеснул не расчёт, а чистая, детская радость. Вейшенг улыбался, пока Лили острым ножом, которым она обычно резала тросы, аккуратно делила торт на куски. Каждому зверю достался ломтик на большом листе или плоской ракушке. Сладкий, липкий, немного грубоватый, но невероятно вкусный. Он ел, облизывая лапы, и чувствовал, как это теплое чувство разливается внутри, от кончика хвоста до ушей. Именно в этот момент в дверном проеме, рядом с Джонни, возникла Ли Мэй. Ее лицо было бесстрастным, как всегда. Она обвела взглядом пирующих, и ее взгляд на секунду задержался на Мартике, который, испачкав всю мордочку ягодами, с восторгом жевал свой кусок. — Наслаждайтесь, — сухо сказала она. — У вас есть восемнадцать дней. Шум стих. Все посмотрели на нее. — Восемнадцать дней на что? — спросил Лео, откладывая свой лист. — На подготовку, — ответила Ли Мэй. — Первого сентября начинается учебный год в земном царстве. Императрица Синдел распорядилась. Вы все будете посещать обычную городскую школу. Для интеграции. И для наблюдения. В кухне повисла гробовая тишина. Даже Джонни перестал жевать. — Школу? — пискнула Мила, ее уши прижались. — Как... как люди? — Именно. Вы будете изучать математику, историю, язык, естественные науки, — перечислила Ли Мэй, словно зачитывала приговор. — Ваше... уникальное происхождение будет скрыто под правдоподобной легендой. Вы — группа особых детей из закрытого интерната, проходящих социальную адаптацию. — Но мы же... мы не люди! — воскликнул Чит, размахивая липкой лапой. — Мы не знаем их правил! Их... всего! — Этому и предстоит научиться, — парировала Ли Мэй. — Это приказ. Не обсуждается. Сегодня отдыхайте. Завтра, четырнадцатого августа, вас поведут на рынок за необходимыми вещами: одеждой, письменными принадлежностями, рюкзаками. Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась, бросив последний взгляд на остолбеневших зверей. — С днем рождения, Вейшенг. Пусть это будет ваш последний день чистой, животной радости. С понедельника начинается взрослая жизнь. Она вышла. Тишина после ее слов была гуще, чем перед грозой. Радость от торта испарилась, как дым от ароматических палочек. Вейшенг смотрел на свой полуобглоданный кусок. Шесть лет. И всего восемнадцать дней до того, как его бросят в самый странный и страшный эксперимент из всех, через что они прошли. Не драконы, не колдуны, не киборги — обычная человеческая школа. Лео первым нарушил молчание. Он встал, и в его глазах горел знакомый огонь — смесь страха и решимости. — Ладно, — сказал он тихо. — Значит, будет школа. Значит, будем учиться. Как всему остальному. Но в его голосе не было уверенности. Была лишь тревожная пустота, в которую теперь предстояло заглянуть каждому из них. Вейшенг медленно доел свой торт. Сладость на языке теперь казалась горькой. Подарок от Синдел лежал у его лап — маленькая, плотная коробочка, обернутая в простую ткань. Он даже не решался ее развернуть. Что могла подарить ему императрица? Еще один урок? Еще одну ловушку? Джонни Кейдж свистнул, разламывая тяжелое молчание. — Школьная форма, учебники, домашние задания... Ребята, вас ждет настоящий ад. Тот, против которого даже магия бессильна. Добро пожаловать в самое страшное приключение — среднее образование. Никто не засмеялся. Тасман, съежившись, прошептал то, что думали все: — Люди... каждый день... в их логове... Я не выживу... Яра подошла к Вейшенгу и положила лапу ему на плечо. Ее взгляд был усталым, но твердым. — Съешь торт. Завтра... завтра подумаем о завтра. Сегодня тебе шесть лет. Постарайся запомнить этот вкус. Вейшенг кивнул. Он запоминал. Он запоминал вкус сладких ягод, смешанный со вкусом надвигающегося, непостижимого ужаса под названием «школа». Он развернул подарок Синдел. Внутри, на бархатной подушке, лежал не драгоценный камень и не оружие. Там лежал простой, стальной, отполированный до зеркального блеска циркуль. Инструмент для черчения идеальных окружностей. Инструмент для точности, рамок и границ. Без единой пояснительной записки. Вейшенг взял его в лапу. Металл был холодным. Как будущее. Через два часа после оглушительной новости Китана вела их по шумному, пестрому рынку Земного Царства. Воздух был густым от запахов жареной пищи, специй, человеческого пота и металла. Звери жались друг к другу, их глаза бегали по толпе, ушам было больно от гомона. Чит натыкался на людей, Уолору прятался за ногами Лео, а Тасман дрожал так, что у него стучали зубы. Магазин одежды оказался тихой, прохладной ловушкой. Кондиционер гудел, ряды ярких тканей и пластиковых манекенов казались инопланетным лесом. Продавщица с неестественно розовыми губами и яркой улыбкой бросила на них беглый, оценивающий взгляд, но Китана одним холодным кивком дала понять, что вопросы не нужны. — Школьная форма, — четко сказала она. — Для всех. Подходящие размеры. И началось самое странное и унизительное испытание за последнее время. Им никогда не нужно было носить одежду. Мех был их единственным и идеальным покровом. Сначала они просто не понимали, что с этим делать. Лео смотрел на белую рубашку, как на хитрого змея, которого нужно победить. Мила застряла в пуловере, пытаясь пролезть в рукав головой. Китана, вздыхая, с помощью Джонни (который ржал до слез и снимал все на свой коммуникатор) начала их учить. — Нет, Лео, лапа — сюда. Голова — в этот большой вырез. Застегивай пуговицы сверху вниз. — Леонелла, это — юбка. Ее носят на талии. Да, поверх ног. Нет, хвост не поверх, хвост — внутрь. — Мартик, перестань крутиться, штаны спадут. Но главным кошмаром оказались хвосты. Их нельзя было просто оставить снаружи — это нарушало «естественный вид» легенды. Их нужно было запихивать внутрь. Хвосты мялись, мешали, упирались в ткань, создавая нелепые, неудобные выпуклости. — Мне душно, — жалобно прошептал Вейшенг, пытаясь уложить свой пушистый хвост в узкие брюки. Он чувствовал себя закованным, скованным. — У меня все чешется! — чуть не плакала Мила, елозя спиной о стенку примерочной. Ее тонкий хвост ласки бугрился под юбкой, мешая ей сидеть. — Я не могу так ходить! — возмущался Чит, чей длинный хвост гепарда отказывался целиком помещаться в штанине и торчал сбоку, как неудачная подушка. — Я теряю равновесие! Даже практичная Яра хмурилась, безрезультатно пытаясь расправить свою короткую «куцую» кисточку под строгими серыми брюками. Это было физически неприятно, неестественно, словно их лишили части тела, загнали ее в тесный чехол. Тасман в своей форме, похожей на мешок, просто сидел на полу примерочной, тупо уставившись в стену, полностью сломленный этим новым видом пытки. Китана наблюдала, скрестив руки. В ее глазах читалось нечто среднее между сочувствием и холодной констатацией факта. — Придется привыкать. В школе так носят все. Ваши хвосты должны быть скрыты. Это правило. Джонни, утирая слезы смеха, похлопал несчастного Чита по плечу. — Не переживай, спринтер. Думай об этом как об аэродинамическом обтекателе. Будешь самым быстрым парнем в классе... ну, в обтягивающих штанах с шишкой сзади. Но шутки не помогали. Одежда, эта вторая кожа из чужой ткани, стала для них материальным воплощением грядущего ада. Она натирала, сковывала движения, пахла химией и чужими людьми. Им было не просто неудобно. Им было противно. Они вышли из магазина не с покупками, а с грузом унижения. Каждый нес свой пакет с формой, как приговор. Их мех был примят, походка стала неуверенной, скованной этими новыми, ужасными оболочками. А впереди их ждали еще тетради, пеналы, рюкзаки и осознание того, что через восемнадцать дней им предстоит войти в этот дикий, шумный мир людей не как зверей, а как неуклюжих, плохо сшитых подобий детей. И их хвосты, символы баланса и выражения, будут насильно спрятаны, сдавлены, забыты. Это была маленькая, бытовая смерть. И они должны были принять ее, чтобы выжить. Лили, осторожно поглаживая жесткую ткань своего нового пиджака (ей выдали самую маленькую, почти кукольную форму), подняла взгляд на Китану. Ее практичный ум, привыкший вычислять расстояния, напряжения и сроки постройки, искал точные данные в этом хаосе. — А... сколько это будет длиться? — спросила она тихо, но четко. — Учеба. Один год? Два? Все замерли, прекратив свои бесполезные попытки примириться с неудобной одеждой. Даже Джонни перестал ухмыляться. Китана, поправляя на манекене галстук, обернулась. Ее лицо было спокойным, как гладь озера перед бурей. — До совершеннолетия по местным законам. Стандартная программа. Это девять, иногда одиннадцать лет, в зависимости от успехов и выбранного направления. Тишина, которая воцарилась, была гулкой, ледяной и абсолютной. Казалось, даже шум рынка снаружи на секунду стих. Девять лет. Одиннадцать лет. Для них, чья жизнь в тайге измерялась сезонами, а вся их новая, безумная реальность уместилась в несколько месяцев, эти цифры прозвучали как вечность. Как пожизненное заключение. Мартик тихо ахнул, и его пакет с формой соскользнул на пол. Леонелла инстинктивно прижалась к брату, ее глаза стали огромными от ужаса. Уолору, не понимая до конца, начал мелко дрожать, улавливая общую панику. — Одиннадцать... лет? — прошептал Лео, и его голос сорвался. Он представлял себе несколько месяцев, от силы год. Но не это. Не большую часть своей жизни, которую ему еще предстояло прожить. — Всю жизнь в... в этих? Среди них? Чит, только что возмущавшийся штанами, теперь казался придавленным. Его скоростные ноги, способные обогнать ветер, оказались бессильны перед этим приговором. Он не мог убежать от одиннадцати лет. Яра закрыла глаза. Ее разум, и так перегруженный травмой, моральными тупиками и болью, содрогнулся под тяжестью этого нового, монументального кошмара. Девять лет притворства. Девять лет сжатых хвостов и заученных человеческих фраз. Это было хуже любой клетки. Тасман издал странный, сдавленный звук, похожий на рыдающий хрип, и сполз по стене, полностью отключившись. Вейшенг, только что ощущавший сладкий привкус торта и теплоту внимания, почувствовал, как холод циркуля в его кармане пронзает его насквозь. Девять лет. Циркуль — инструмент для бесконечных кругов, для циклов без выхода. Теперь этот символ обрел жуткий, окончательный смысл. Даже Лили, задавшая вопрос, казалась ошеломленной. Ее инженерный ум, привыкший к конечным проектам, не мог охватить такой временной масштаб несвободы. Джонни Кейдж присвистнул, но на этот раз в его звуке не было издевки. Было что-то вроде леденящего душу понимания. — Ох, ребята... Вы только что получили самый длинный контракт в своей жизни. Без возможности разорвать. Китана наблюдала за их реакцией. В ее глазах мелькнуло что-то — возможно, жалость, быстро задавленная долгом. — Это не тюрьма, — сказала она, но ее голос звучал пусто. — Это образование. Шанс понять мир, в котором вы теперь живете. Но для зверей это прозвучало именно как приговор. Не яркий, кровавый приговор арены, а серый, бесконечный, будничный. Приговор на девять-одиннадцать лет медленного, повседневного угасания в чуждой, неудобной, враждебной оболочке. Они стояли посреди магазина, сжимая свои пакеты с формой — не одеждой, а униформой заключенных долгосрочного эксперимента. И страх, который они испытывали сейчас, был тише, глубже и оттого страшнее любого ужаса, что они видели раньше. Возвращение в замок было похоже на похоронную процессию. Они брели по коридорам, волоча за собой не столько пакеты с вещами, сколько груз осознания. Одежда, тетради, пеналы — все это казалось теперь якорями, привязывающими их к девяти годам каторги. В большом зале, отведенном им под жилье, их ждала еще одна сцена, вырвавшаяся из другого, не менее жуткого кошмара. Рэй сидел на широком подоконнике, склонившись над свертком в одеялах. Его движения были осторожными, уставшими, отточенными за три недели вынужденной практики. Его гибридный сын, маленькое существо с львиной гривкой пушком и слишком разумными, темными глазами, тихо посапывал. Услышав шум, Рэй поднял голову. Его взгляд, обычно потухший от стыда и боли, сегодня был острым, тревожным. Он увидел сумки, бумажные пакеты, общий вид подавленности. — Что это? — его голос был хриплым от недосыпа. — Школьные принадлежности, — мрачно бросил Лео, отшвыривая свой рюкзак в угол. Рэй помедлил, его взгляд перебегал с их лиц на сумки, а потом на лицо Китаны, которая вошла последней. — А мне? — спросил он тихо, но в тишине зала это прозвучало громко. — Мне что, тоже с этим... с ним идти в школу? Он не назвал ребенка «сыном». Он не мог. Это было все еще «это», «гибрид», «последствие». Все замерли. Даже те, кто был поглощен своим отчаянием, обернулись. Вопрос повис в воздухе, абсурдный и ужасающий в своей логике. Китана остановилась, медленно повернувшись к нему. Ее лицо было бесстрастной маской, но в уголках глаз читалось напряжение. — Да, Рэй, — сказала она четко, без колебаний. — Ты тоже пойдешь. Все, кто физически способен и соответствует видимости возраста. Рэй уставился на нее, словно не веря своим ушам. Потом его взгляд упал на спящее у него на руках существо. Трехнедельное. С его кровью. Рожденное от насилия и извращенной магии. — Но ему... — голос Рэя дал трещину. — Ему всего три недели. А я... — Он замолча, сжав губы. Стыд, жгучий и знакомый, накатил новой волной. — Я знаю, Рэй, — голос Китаны стал тише, но не мягче. В нем была холодная, неумолимая констатация фактов. — Я знаю, что тебе семь лет. Я знаю, что ты из-за Шан Цунга выносил и родил ребенка. Я знаю, что ты мальчик. Но правила школы и условия нашей интеграции не делают исключений для... личных трагедий. Ребенок будет зачислен в ясли при учебном заведении. Ты будешь посещать занятия. Как все. В зале стало так тихо, что было слышно, как посапывает детеныш. Все смотрели на Рэя, на его бледное, искаженное мукой лицо. Это был новый уровень жестокости, столь же абсурдный, сколь и неотвратимый. Его не просто заставляли быть «отцом». Его заставляли играть в нормальную жизнь с живым свидетельством самого ненормального акта насилия. Водить в ясли. Возможно, кормить грудью в специальной комнате между уроками математики. Рэй опустил голову, уткнувшись лбом в мягкую ткань одеяла рядом с мордочкой спящего гибрида. Его плечи слегка дрожали, но звука он не издавал. Это было беззвучное кричащее отчаяние. Яра отвернулась, ее собственное нутро сжалось от сочувствия и ужаса. Лео сжал кулаки, но что он мог сделать? Против правил, против системы, против холодной логики Синдел? Даже Джонни Кейдж не нашел что сказать. Он просто стоял, глядя на эту сцену, и впервые за долгое время его лицо выражало не насмешку, а что-то вроде ошеломленного отвращения от чудовищной реальности, в которую они все были втянуты. Китана, выдержав паузу, добавила, уже обращаясь ко всем, но ее слова висели в воздухе, обрамляя немыслимую судьбу Рэя: — Распакуйте вещи. Привыкайте к ним. С понедельника начинается ваша новая жизнь. Вся ваша новая жизнь. И под этими словами каждый понял: для Рэя эта «новая жизнь» была вдвойне адской. Он должен был учиться решать уравнения, пока его тело помнило боль родов. Он должен был общаться с человеческими детьми, пока его собственный, чудовищный ребенок ждал его в яслях. Ему предстояло проживать два кошмара одновременно: кошмар школы и кошмар отцовства, навязанного через насилие. И убежища от этого не было.