Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

ео проснулся от непривычной тишины. В замке было пусто. Ни привычных тяжёлых шагов стражи, ни отголосков приказов Синдел, ни бесшумного скольжения Тани в тени. Тишина была густой, звенящей, и от этого тревожной. Он осторожно двинулся по коридорам к кухне. За ним, как тень, увязался Тиг — его друг словно чувствовал ту же настороженную странность. В опустевшей столовой не пахло едой. На огромном столе лежала лишь грубая записка, прижатая пустым кубком. Неразборчивый почерк, спешка. «Вызваны на Совет Реальностей. Срок неясен. Не устраивайте погром. Дж.К.» Лео перевёл взгляд на Тига. Тот лишь медленно моргнул. Свобода. Неожиданная, полная и пугающая. Весь огромный, враждебный замок — их. Вскоре собрались и другие. Идея родилась сама собой, ясная и неотвратимая, как зов крови. Надо выйти. Надо уйти с каменных плит под ногами. Надо вдохнуть воздух, который не пахнет пылью, металлом и человеческой злобой. Они выскользнули через потайную калитку в стене, ту, что показывал им Мартик, исследуя закоулки. И их встретил мир, закованный в лёд и молчание. Зимний лес у подножия горы, окружающей замок, был нем, величествен и безупречно красив. Для северян — Лео, Яры, Тига — это был болезненный, сладкий привет из дома. Для южан — леденящий душу ужас. Рэй шёл, высоко поднимая лапы, проваливаясь в снег по брюхо. Чит дрожал мелкой дрожью, шерсть дыбом. Но они шли, потому что стая шла вперёд. Вейшенг, как всегда, пытался быть умнее всех. Он увидел странный, почти не заметный проход между обледеневшими валунами — тропинку, слишком ровную для природы. «Смотрите! Здесь что-то есть!» — бросил он и юркнул в щель, пропадая из виду. Его крик прозвучал почти сразу: короткий, обрывающийся, и затем — глухой звук падения. Они бросились к краю скрытой расселины. Внизу, в синеватом полумраке, виднелось тело лисёнка на куче старого снега. А дальше — выдолбленная в скале пещера. И в ней, у потухшего, холодного очага, сидел он. Сгорбленная фигура в рваных одеждах, с лицом, похожим на высохшую восковую маску. Куан Чи. Некромант медленно поднял голову. Его глаза, тусклые, как угли, встретились с Вейшенгом, который, потирая ушибленный бок, поднимался на ноги. — А... — прошипел лисёнок, не в силах скрыть шока. — Ты... разве не сидишь в тюрьме? Куан Чи издал звук, похожий на скрип сломанных пергаментных листов. Это могло быть смехом. — Тюрьма, — проскрипел он, — понятие растяжимое. Особенно когда твой тюремщик... отвлечён. А старые долги требуют уплаты. Он встал, и тени в пещере зашевелились, приняв очертания когтистых, бестелесных рук. Его взгляд скользнул поверх Вейшенга, вверх, к краю расселины, где замерли в ужасе остальные звери. Он увидел Рэя. И на его безжизненном лице расплылась медленная, невыразимо мерзкая улыбка. — А вот и главный должник, — прошептал он так тихо, что слова долетели до всех, как ледяной ветер. — Пришло время собирать урожай, львёнок. Ты нёс в себе не только ребёнка. Ты нёс искру. Мою искру. И я пришёл её забрать. Тишина в ледяной пещере повисла густым, тяжёлым пологом. Слова Куан Чи, грубые и яростные, словно ударились о стены и замерли в воздухе. Вейшенг застыл, не веря своим ушам. Звери на краю расщелины не дышали. А Рэй стоял внизу, по колено в снегу, и смотрел на некроманта. Не со страхом теперь, а с каким-то новым, леденящим недоумением. Весь его мир, вся его боль последних недель была построена на одном имени — Шан Цунг. Оно было клеймом, объяснением, источником кошмаров. И теперь этот... другой... говорил, что всё было не так. — Зачем ты вообще это сделал? — голос Рэя прозвучал тихо, но чётко, разрезая морозный воздух. В нём не было дрожи, только усталая, страшная потребность наконец понять. — Зачем ты изнасиловал меня? Куан Чи, который уже начал собирать тени вокруг себя для какого-то жеста, замер. Его восковое лицо исказилось гримасой крайнего, почти комического отвращения и злобы. — Кто?! — он прошипел так, что с потолка посыпалась ледяная крошка. — Я?! Ты совсем, блять, долбаёб? Это сделал Шан Цунг! Шан Цунг, его величество, любитель экзотики! Я-то здесь при чём? Он сделал резкий шаг вперёд, и звери наверху инстинктивно отпрянули, но Рэй не шелохнулся. Он только смотрел. — Я тебя изнасиловал? — Куан Чи скривил рот, и его голос стал ядовито-саркастичным. — Я сбежал, когда этот старый извращенец только начал с тебя штаны стягивать! Я увидел, к чему идёт дело, и решил, что мои шансы выжить в одиночку чуть выше, чем в компании педофила-неудачника. Я ушёл. Никого не трогая. За три минуты до того, как твой личный ад начался по-настоящему. Он выдохнул, и из его рта вырвалось облачко пара, смешавшееся с клубящейся вокруг него тьмой. — И детей я не трогаю, — добавил он уже тише, но с ледяной, не вызывающей сомнений убеждённостью. — Это... не в моих интересах. У меня другие вкусы. Другие источники силы. Твоё страдание для меня было бы бесполезным шумом. А я терпеть шум не люблю. Рэй слушал. Каждое слово врезалось в него, как нож, но не приносило новой боли. Оно перестраивало старую. Рушило чёрную, монолитную глыбу вины, стыда и ужаса, которую он носил в себе, и на её месте оставляло... пустоту. И новую, более сложную и страшную истину. Весь этот ужас, всё это унижение, эта ломка тела и души... это был не холодный, расчётливый ритуал могущественного колдуна. Это была прихоть. Гнусная, простая, животная прихоть другого человека. А этот, Куан Чи, был просто... свидетелем. Который сбежал. Его ноги, целые и здоровые, подкосились. Он не упал, но опустился на снег, чувствуя, как мир вокруг теряет последние опоры. Врагов было двое. Один был мёртв. Другой... оказался не тем, кого он так ненавидел и боялся. Кого же ему теперь бояться? На кого теперь направлять всю эту чёрную ярость, что копилась внутри? Он поднял глаза на Куан Чи. В них уже не было прежнего отчаяния. Там бушевала буря нового, чистого, безудержного гнева. Но гнева, у которого пока не было цели. Куан Чи увидел этот взгляд и медленно, очень медленно отступил на шаг. Он понял. Он только что нечаянно вырвал у львёнка единственное, что у того было — простого, понятного монстра. И оставил его наедине с хаосом. А хаос, как знал некромант, — штука непредсказуемая и очень, очень опасная. Рэй сидел в снегу, и его взгляд, полный новой, не направленной ярости, был прикован к Куан Чи. Голос, когда он заговорил снова, звучал глухо, как будто из-под земли. — А зачем... — он начал, и слова давались с трудом, — зачем он это сделал? Куан Чи, уже отступивший на шаг вглубь пещеры, к своему потухшему очагу, остановился. Он повернул голову, и на его восковом лице отразилось искреннее, почти карикатурное раздражение. Как будто его отвлекли от очень важного и абсолютно бессмысленного занятия. — А я-то откуда знаю? — проскрипел он, разводя длинными, костлявыми пальцами. Тени вокруг них заколебались. — Я не заглядывал в его гнилой череп, чтобы изучать мотивы. Может, ему просто понравилась твоя грива. Может, он хотел создать нового повелителя зверей, а получил только проблему с пищеварением. Может, он сошёл с ума от скуки за тысячу лет. Кто его знает? Он пожал плечами, и этот простой, почти человеческий жест выглядел невероятно жутко в его исполнении. — Люди, — продолжил Куан Чи с ледяным презрением, — делают много глупостей. Очень много. И самые глупые из них они оправдывают высокими целями или низменными страстями. Шан Цунг был мастером и того, и другого. Он мог говорить о вечном балансе, о силе крови, о древних пророчествах... а на деле ему просто что-то в тебе приглянулось. И он взял. Потому что мог. Он прищурил свои потухшие угольки-глаза, вглядываясь в Рэя. — Ты ищешь смысл? Разумное объяснение? Его нет. Была только жажда. Его жажда. И твоё невезение оказаться рядом. Всё. Эти слова, такие простые и такие чудовищные, повисли в воздухе. Не было великого заговора. Не было судьбы или проклятия. Был просто старый, могущественный мерзавец, который захотел и взял. И всё. В глазах Рэя что-то надломилось. Не гнев, а что-то более страшное — понимание полной, абсолютной абсурдности всего, что с ним случилось. Не было даже злого умысла мироздания. Был лишь случай. Грязный, ничтожный, бессмысленный случай. Куан Чи, видя это, усмехнулся — тонко, беззвучно. Он добился своего. Он не атаковал, не угрожал. Он просто рассказал правду. А правда, как он знал, иногда ранит куда сильнее любого заклинания. Она лишает опоры. Она заставляет сомневаться во всём. И существо, потерявшее опору... становится очень уязвимым. Или очень, очень опасным. — Теперь, — тихо сказал некромант, и тени вокруг него сгустились, приняв чёткие, когтистые формы, — оставим в стороне философию. У нас есть дело поважнее. Ты носишь в себе кое-что, что принадлежит мне. И я пришёл это забрать. Рэй поднялся с колен. В его глазах не осталось ничего — ни ярости, ни отчаяния, ни даже страха. Только ледяная, бездонная пустота. Голос, когда он заговорил, был плоским, лишённым всякой интонации, как скрип ветки под снегом. — Убей меня. Забирай друзей. Что хочешь. Возьми всё. Только... чтобы прекратилось. Чтобы кончилось. Слова упали в гробовую тишину пещеры. Наверху, у края расщелины, Лео рванулся вперёд, но могучие лапы Тига впились ему в загривок, удерживая на месте. Яра издала беззвучный стон, зажав морду лапами. Вейшенг внизу замер, превратившись в столб из страха и потрясения. Куан Чи не шелохнулся. Он стоял, окутанный шевелящейся тьмой, и смотрел на львёнка. Его восковое лицо не выражало ничего. Наконец, он медленно, преувеличенно наклонил голову. — И зачем мне это делать? — спросил он с искренним, почти научным любопытством. Не сарказмом, а настоящим недоумением. — Что я получу от твоей смерти? Ничего. Пустой сосуд, из которого уже вылили всё ценное. Твоё страдание? Оно уже достигло пика и теперь лишь тлеет. Скучно. А твоих друзей... — его взгляд скользнул вверх, к бледным мордам, выглядывавшим из-за края обрыва, — зачем они мне? Шумные, эмоциональные, непредсказуемые. Они испортят концентрацию. Создадут... беспорядок. Он сделал шаг вперёд, и тени потянулись за ним, как шлейф. Но в них не было агрессии. Была лишь холодная, расчётливая целеустремлённость. — Ты не понимаешь, детёныш, — проскрипел он, и в его голосе прозвучало что-то вроде снисходительного терпения. — Я не мясник. Я не коллекционер душ. Я — учёный. Архитектор. Мне нужны определённые... материалы. Энергии. Узоры. В тебе, после всего этого бардака, образовался уникальный клубок. След Шан Цунга, остаточная боль, искажённая жизнь того... ребёнка. И сквозь всё это проросла моя искра. Та, что я оставил, когда сбегал. Она видоизменилась. Мутировала. Стала интересной. Он протянул руку, и тени у его кончиков пальцев завились в сложный, мерзкий узор. — Я не заберу твою жизнь. Я не трону твоих друзей. Они — часть контекста. Я заберу только то, что моё. А потом уйду. И вы все сможете продолжать вашу жалкую, бессмысленную борьбу со своими демонами. Мне до этого нет дела. Рэй слушал, и пустота в его глазах начала заполняться новым чувством — леденящим ужасом оттого, что его даже не считают достойным жертвы. Его страдание, его готовность отдать всё — всё это было ничтожно, неинтересно для этой... вещи. Он был всего лишь сосудом. Контейнером для «интересного» образца. Он отступил на шаг, спина наткнулась на холодный камень стены пещеры. Бежать было некуда. Дать отпор — сил не было. Даже умереть по-своему ему не позволяли. — Нет... — вырвалось у него шёпотом, но это был уже не отказ, а жалоба. Жалоба на несправедливость мироздания, которое отняло у него даже право на финальный, отчаянный выбор. — «Нет» — не считается, — равнодушно констатировал Куан Чи. Тени устремились вперёд, холодные и беззвучные, нацеливаясь не на тело, а прямо в грудь Рэя, к тому месту, где таилась искра. — Это просто физика. Возврат ресурса. Не рыдай. Будет... не больно. Думаю. Тишину в пещере разорвал низкий, угрожающий рык. Сверху, с края расселины, сорвалась тень и тяжело приземлилась на снег рядом с Рэем. Это был Тиг. Его золотисто-чёрная шкура казалась тусклой в синеватом свете пещеры, но глаза горели холодным огнём. Вслед за ним, спотыкаясь и скользя, спустились остальные. Лео, с оскаленными клыками и вздыбленной шерстью, встал плечом к плечу с Тигом. Яра заняла позицию с другой стороны, её гибкое тело напряглось, готовое к прыжку. Даже маленький Мартик сполз по склону, цепляясь коготками, и встал позади них, трясясь от страха, но не отступая. Вейшенг, всё ещё лежавший в стороне, медленно поднялся на дрожащие лапы и отполз к своим. Куан Чи не шелохнулся. Он лишь смотрел на эту нелепую, трогательную картину: кучка детёнышей, окружившая своего сломленного товарища. Тени у его рук замерли, зависнув в воздухе. — Не тронь его, — глухо прорычал Лео. Голос его был молод, но в нём звучала непоколебимая решимость вожака, готового умереть за своего. Некромант медленно, очень медленно повёл головой, оглядывая их всех. На его восковом лице не появилось ни злобы, ни раздражения. Только усталое, почти скучающее недоумение. — Да нахер вы мне сдались? — спросил он начисто, без всякой агрессии. Просто констатация факта. — У меня свои дела. Специфические. С вами я никаких дел не имею. Дверь на выход вот там, — он мотнул головой вглубь пещеры, где в скальной стене действительно виднелась тёмная, низкая арка, припорошенная инеем. — Идите своей дорогой. Не мешайте. Лили, оттеснив на мгновение страх, вылезла вперёд. Её маленькие ручки сжались в кулачки. — А... а сражаться?! — выпалила она, и её голос прозвучал не как вызов, а как отчаянный, детский вопрос к жестоким правилам мира. Куан Чи наклонил голову в её сторону. Казалось, он впервые по-настоящему её разглядывал. — И нахуя? — спросил он с тем же искренним недоумением. — Я же сказал. Я детей не трогаю. Вы — дети. Вы — шум, эмоции, хаос. Вы портите концентрацию. Вы абсолютно бесполезны для моих текущих задач. Более того, вы — помеха. Зачем мне с вами сражаться? Чтобы потратить силы? Чтобы привлечь внимание тех, от кого я здесь прячусь? Это иррационально. Он выдохнул, и звук был похож на шелест сухих листьев. — Я не ваш враг. Я просто... прохожий. Которому нужно кое-что забрать со своей старой квартиры. А вы тут устроили сквот. Убирайтесь. Или не убирайтесь. Сидите тихо. Но не мешайте. Его слова, такие логичные, такие абсолютно бесчеловечные, повисли в воздухе. Они готовились к бою, к героической гибели, к яростному сопротивлению. А он... просто отказывался играть по их правилам. Он не видел в них противников. Он видел назойливых насекомых, которых нужно игнорировать, чтобы не тратить время. Лео почувствовал, как ярость внутри него застывает, превращаясь в ледяное недоумение. Как сражаться с тем, кто не считает тебя достойным боя? Как защищаться от того, кто просто хочет пройти мимо? Тиг, мудрый и видавший виды, первым почувствовал ловушку в этой логике. Он не опустил голову, но его рычание стихло. — А если он не захочет отдавать то, что ты называешь своим? — тихо спросил Тиг, кивнув на Рэя. Куан Чи на мгновение задумался. — Тогда придётся взять силой, — ответил он просто. — Но это будет не бой с вами. Это будет... хирургическое вмешательство. Быстро. Локально. Опять же, не ваше дело. Он снова повернулся к Рэю, и тени у его пальцев ожили, потянувшись вперёд. — Ну что, львёнок? Ты отдаёшь добровольно? Или мне придётся извлекать? Выбор за тобой. Но поторопись. У меня график. Рэй смотрел на протянутые к нему щупальца тьмы, на своих друзей, застывших в беспомощной готовности, и на равнодушное лицо некроманта. У него не было выбора. Ни настоящего выбора. Только иллюзия. И в этой иллюзии он видел только один способ хоть как-то сохранить лицо перед теми, кто за него стоял. Он медленно, очень медленно кивнул. — Бери, — прошептал он. — И уходи. Навсегда. — Разумное решение, — одобрительно сказал Куан Чи, и тени вонзились в грудь Рэя. Не было боли. Только леденящий холод и ощущение, будто что-то крошечное, но невероятно важное, вытягивают из самого центра его существа. Что-то, что он даже не знал, что носил в себе. Через мгновение всё было кончено. Тени отступили, сжимая в себе тусклую, пульсирующую искорку тёмного света. Куан Чи разжал пальцы, искра исчезла в складках его одежды. — Дело сделано. Спасибо за сотрудничество. Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал к тёмной арке в глубине пещеры. На пороге он обернулся, бросив последний взгляд на кучку зверей. — И совет на прощание, даром. Не лезьте туда, где вас не ждут. В этом мире полно вещей, для которых вы — всего лишь фон. Шум. И лучше быть шумом, который игнорируют, чем целью, которую уничтожают. До свидания. Или нет. Мне всё равно. Он шагнул в темноту, и арка сомкнулась за ним, оставив лишь гладкую стену скалы. Его не стало. Будто его и не было. В пещере воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием зверей. Они выстояли. Они не дали ему убить Рэя. Но почему-то это не чувствовалось победой. Это чувствовалось... унизительным снисхождением. Их ярость, их готовность к самопожертвованию оказались никому не нужны. Их просто... отмахнулись. Рэй пошатнулся и рухнул бы на колени, если бы Тиг вовремя не подставил ему плечо. Он чувствовал странную, гнетущую пустоту в груди. Не физическую. А будто у него украли последнюю, хоть и отравленную, связь с тем кошмаром. Украли и даже не посчитали это кражей. — Всё? — тихо спросила Яра, её глаза были полны слёз. — И... всё? — Всё, — глухо ответил Лео, и в его голосе звучала та же пустота, что и в груди у Рэя. — Пошли домой. Пока не началась метель. Они выбрались из пещеры, уводя с собой ошеломлённого, опустошённого Рэя. Зимний лес встретил их тем же безмолвием. Но теперь это безмолвие казалось не величественным, а насмешливым. Они были детьми в мире, где взрослые решали свои страшные, непонятные дела, даже не замечая их под ногами. И этот урок оказался горше любого боя. Они выбрались из ледяного чрева пещеры, и их встретил ослепительный, безжалостный белый свет. Метель, предсказанная Лео, ещё не началась, но мир вокруг был уже чужим. Каждая ель, каждый сугроб, каждое нагромождение камней выглядело одинаково под толстым слоем свежего снега. Следы, оставленные у входа, бесследно замело. Первые несколько минут они шли молча, увлечённые выбросом адреналина и горечью от унизительной «победы». Но постепенно Лео стал замечать, что знакомых ориентиров нет. Скрип снега под лапами стал звучать всё более гулко, а просветы между деревьями не обещали выхода на знакомую тропу. Он приостановился, оглядываясь. Ничего. Только бесконечная белизна и синеватые тени. Его уверенность, с которой он объявил «пошли домой», начала таять быстрее, чем снежинки на горячей шкуре. Тиг, шедший рядом, поддерживая Рэя, был первым, кто сломался. Его дыхание участилось. Он замер, широко раскрыв глаза, нос тревожно вздрагивая, втягивая воздух. — Ничего... — прошептал он, и его голос, обычно низкий и уверенный, дрогнул. — Ни знакомых запахов. Ни звуков. Только снег и ветер. Мы... мы идём по кругу. Я чувствую. Он сделал шаг вперёд, потом резко назад, как бы проверяя почву под лапами. Его хвост нервно подёргивался. — Не там. Мы не там. Это не та сторона. Лес... он другой. Весь другой. Паника, тихая и леденящая, начала подниматься в его глазах. Это был не страх перед врагом — с врагом можно сразиться. Это был ужас перед бесконечностью, перед потерей точки опоры. Для тигра, хозяина своей территории, нет ничего страшнее, чем оказаться в чужом, нечитаемом лесу, где каждое дерево может таить угрозу, а каждый звук — обман. — Мы заблудились, — уже громче, с нарастающей истерикой в голосе, произнёс Тиг. — Заблудились в этой... этой белой пустоте! Мы никогда не выберемся! Нас занесёт! Мы замёрзнем! Я... я не знаю дороги! Он начал метаться на месте, оставляя на снегу беспорядочные круги. Его могучие плечи дрожали. Из его горла вырвался странный, сдавленный звук, больше похожий на всхлип, чем на рык. И тут его остановил голос Лео. Не крик, а спокойное, почти раздражённое замечание. — А ты-то чё паникуешь? — спросил леопард, нахмурившись. — Ничего, что мы все тут, считай, лесные животные? Ну, кроме Чита да Рэя, но они хоть в кустах ориентироваться умеют. У тебя нос отсох? Уши заложило? Мы — стая. Мы не одни. Вместе — найдём. Он ткнул мордой в сторону Яры, которая уже внимательно обнюхивала кору ближайшей сосны, и к Лили, которая карабкалась на валун, чтобы оглядеться. — Тем более, — добавил Лео, и в его голосе прозвучала новая, неожиданная нота, — нам вообще, по-хорошему, надо тут жить, а не там, в каменной коробке. Так что это не «заблудиться». Это... разведка местности. Первый день на новой территории. Вот и всё. Но Тиг его уже не слушал. Слова Лео, должно быть, достигли какого-то особенно уязвимого места в его душе, уже расшатанной возвращением в чужой мир и сегодняшним унижением. Всё, что сдерживало его, рухнуло. Он опустил голову, его могучие плечи затряслись, и из его глаз, к потрясению всех окружающих, покатились крупные, горячие слёзы. Он не рыдал навзрыд, а плакал тихо, по-детски, с теми самыми всхлипами, которые Лео с неловкой грубостью назвал «как девочка». — Я не хочу... — сквозь слёзы выговаривал Тиг, — я не хочу снова быть потерянным... Я только вернулся... Я не могу... не могу снова всё потерять... Это была паника не просто из-за леса. Это был страх вернуться в ту пустоту небытия, из которой его выдернули. Страх снова оказаться нигде. И белый, безмолвный лес стал её идеальным воплощением. Все звери замерли, ошеломлённые. Видеть плачущего Тига — всё равно что видеть, как рушится гора. Лео растерялся, его предыдущая бравада мгновенно испарилась. Он подошёл и неуклюже ткнулся лбом в мокрую от слёз щеку друга. — Эй... Тиг... — пробормотал он. — Да ладно тебе. Мы же вместе. Я же с тобой. Мы... мы как-нибудь. Обогреемся. Ориентир найдём. Обещаю. Но это была лишь первая трещина. Лес, холодный и равнодушный, только начал проверять их на прочность. И первый, кто дал слабину, оказался не самым хрупким из них. Это было плохим знаком. Очень плохим. Тишь, которая повисла после слёз Тига, была хрупкой, как наст. Двигались они теперь осторожно, почти крадучись, будто боялись спугнуть и без того шаткое спокойствие. Тиг шёл впереди, опустив голову, сгорбившись. Стыд от своей слабости жёг его изнутри сильнее любого мороза. Именно поэтому он не смотрел под ноги. Он смотрел в пустоту перед собой, пытаясь прогнать прочь остатки паники и унижения. Его передняя лапа наткнулась на что-то твёрдое, скрытое под рыхлой снежной периной. Не камень — удар был глухим, с неестественным, полым отзвуком. Тиг, потеряв равновесие, грузно шлёпнулся мордой в снег. Ком белизны облепил его нос и усы. И тут в нём что-то сорвалось. Весь накопившийся за день страх, гнев, унижение от слов Куан Чи, стыд перед стаей за свои слёзы — всё это вырвалось наружу в одной, яростной, хриплой тираде. — А-а-а, блядь! Сука! Что за ёбаный пень?! — Его рык, обычно низкий и мощный, на этот раз был прорезан скрипучей, чисто человеческой, отборной матерщиной, которой он нахватался, невидимо присутствуя при разговорах бойцов Земного Царства в старой реальности. Слова были дикими, чужими, вылетавшими из звериной пасти с неприличной, шокирующей отчётливостью. Он вскочил, отряхиваясь, и с дикой злобой лягнул скрытый под снегом предмет задней лапой. Снег осыпался, обнажив не пень, а грубо вырезанную из тёмного, почти чёрного дерева фигурку. Это была статуэтка, не выше колена тигра, но безошибочно узнаваемая: сгорбленная поза, острый подбородок, длинные пальцы. Куан Чи. Примитивный, почти шаманский идол, воткнутый здесь, наверное, века назад как часть какого-то забытого ритуала или просто как зловещая отметка территории. Удар лапы отколол статуэтке голову. Она отлетела и закатилась под корни старой ели. Наступила мёртвая тишина. Но на этот раз она была другого качества — шокированной, неловкой. Все звери уставились на Тига широко раскрытыми глазами. Лео, Яра, даже вечно ёрничающий Вейшенг — у всех на мордах застыло одно и то же выражение: полное, абсолютное недоумение, смешанное с лёгким ужасом. Никто. Никто из них никогда не слышал, чтобы Тиг матерился. Он был тихим, мудрым, сдержанным. Его ругательства ограничивались ворчанием или угрюмым рыком. Эта вспышка грубой, заимствованной у людей брани была такой же неожиданной и неуместной, как если бы пещера заговорила. Тиг замер, осознав, что наделал. Он посмотрел на обломки статуэтки, потом на шокированные лица друзей. Стыд накрыл его с новой, сокрушительной силой. Он простоял так секунду, затем фыркнул, отвернулся и, не сказав больше ни слова, побрёл дальше, глубже в лес, оставляя за собой цепочку неровных следов и гробовое молчание. Лео перевёл взгляд с ушедшего друга на обезглавленную фигурку. Какая-то древняя, суеверная часть его насторожилась. Ломать чужие тотемы, даже тотемы врагов, в лесу — плохая примета. Очень плохая. — Э-э... — начал он, но слова застряли. Что можно было сказать? «Не переживай, мы все иногда спотыкаемся и посылаем неодушевлённые предметы на древнем диалекте ругательств»? Он просто вздохнул, пнул снегом оставшийся обломок идола и зашагал вслед за Тигом. Остальные, переглянувшись, потянулись за ним. Шок постепенно сменялся тревогой. Если даже невозмутимый Тиг начинает сыпаться, спотыкаться о следы прошлого и материться, как пьяный человек, то что ждёт их дальше в этом белом, безмолвном, явно враждебном лесу? Лес, казалось, в ответ лишь глубже укутывался в снежное безмолвие. Но теперь в этом безмолвии чувствовалось что-то новое. Не просто равнодушие. А внимание. И, возможно, оскорблённое высокомерие. Они шли за молчаливым, угрюмым Тигом, проваливаясь в сугробы. Звук — сначала едва уловимый, потом всё более явный — вывел их из тягостного раздумья. Это было журчание. Не замерзшее, не скованное льдом. Сквозь завесу голых, заиндевевших ветвей заблестела вода. Они вышли на берег незамерзающей речки. Вода была тёмной, почти чёрной, и пар от неё стелился по поверхности, создавая странные, зыбкие миражи. На противоположном берегу среди скал бил небольшой горячий источник, окрашивая камни в ядовито-жёлтые и оранжевые оттенки. Место было одновременно красивым и нездоровым. Именно из этого чёрного, парящего потока и поднялась она. Сначала показался кончик хвоста — тёмно-синий, почти чёрный, с едва заметным переливом, как у глубоководной рыбы. Потом обнажилась спина с фиолетовой кожей, покрытой каплями воды, блестящими, как ртуть. Она выпрямилась во весь рост, повернулась к ним, откидывая длинные, прямые волосы цвета воронова крыла, мокрые и тяжёлые. Вода стекала по её нечеловеческим, но безупречным формам. Её лицо было прекрасным и абсолютно чужим. Высокие скулы, тонкий нос, пухлые губи. А глаза... глаза были красными, как свежая кровь, и светились изнутри собственным, тусклым жаром. В них не было ни злобы, ни любопытства — только спокойное, древнее безразличие. Она стояла по пояс в чёрной воде, и её хвост медленно извивался за спиной, как отдельное существо. Голос, когда она заговорила, был низким, мелодичным, но в нём звенела сталь, от которой по спине побежали мурашки. — Кто, — произнесла она, не повышая тона, — осмелился нарушить мой покой? Кто принёс в мой лес шум, страх и... осквернение? — Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользнул по каждому из них, задерживаясь на Тиге, будто чувствуя на нём след сломанного идола. Все звери застыли, парализованные смесью страха и изумления перед этим существом. Даже Тиг поднял голову, и его гнев сменился настороженным интересом. Первым пришёл в себя Лео. Он сделал шаг вперёд, поставив себя между странной девушкой и стаей. Его шерсть встала дыбом, но голос он постарался сделать твёрдым. — Ты кто? — спросил он прямо, стараясь не смотреть в её горящие угольки-глаза. Существо наклонило голову, будто рассматривая редкий, но не особенно интересный экспонат. — Я, — ответила она с той же ледяной мелодичностью, — Хранительница этих вод. Дух этого места. Вы можете звать меня Никси. А теперь ответьте на мой вопрос. Зачем вы здесь? Ваша энергия... она тревожна. Она всколыхнула тину на дне и разбудила то, что лучше было оставить спать. Она плавно двинулась к берегу, выходя из воды. На песке оставались не следы, а легкие, быстро исчезающие углубления, будто она почти невесома. Её хвост волочился за ней, оставляя влажный след. — Мы... мы заблудились, — честно сказала Яра, чувствуя, что врать этому созданию бесполезно. — Искали дорогу назад. В замок. — Замок? — Никси усмехнулась, и это было похоже на лёгкий звон разбитого стекла. — Там, где живут шумные, слепые двуногие? Зачем вам туда? Их каменные стены гаснут дух. А здесь... — она обвела рукой с длинными, острыми ногтями зимний лес, — здесь жизнь просто спит. И видит сны. Или кошмары. В зависимости от того, что принесут с собой гости. Её красный взгляд снова упал на Тига. — Ты носишь на себе печать гнева и страха. И запах... сломанного обещания. Ты коснулся того, что не должен был касаться. И разбудил меня. Теперь вы все здесь. И у меня есть для вас предложение. Или предупреждение. Смотря как вы его воспримете. Лео, всё ещё не спуская с неё настороженного взгляда, проговорил, стараясь уловить хоть какую-то логику в её словах: — А что ты... за существо? Ты не похожа на людей. И не похожа на... на тех, кого мы видели. Никси снова склонила голову, и в её красных глазах мелькнуло что-то вроде усталой снисходительности. — Я, — произнесла она, и её голос зазвучал ещё более отстранённо, будто доносясь издалека, — мистическое существо. Дух реки. Хранительница. Ты можешь называть меня русалкой, если тебе так привычнее, детёныш суши. Хотя мои сёстры в других морях, возможно, сочли бы это оскорблением. Она сделала легкий, почти невесомый жест рукой в сторону, где за деревьями высилась покрытая снегом вершина. — Ваш каменный улей, логово той, что зовёт себя императрицей... он там. За той горой. Если идти по прямой, минуя овраги и топи, которые сейчас скрыты снегом... вам пешком около получаса. Она произнесла это так просто, будто сообщала прогноз погоды, а не давала им спасительное направление. И в её словах не было ни злобы, ни желания помочь. Просто... констатация факта. Лео почувствовал, как в груди что-то ёкнуло — смесь облегчения и нового беспокойства. — Почему... почему ты говоришь нам это? Никси посмотрела на него, и в её взгляде на мгновение вспыхнуло что-то древнее и непостижимое. — Потому что ваш страх и ваше смятение отравляют воду. А мне это не нравится. И потому что то, что ты сломал, — её взгляд снова, как шип, впился в Тига, — может привлечь сюда других, куда менее... терпимых хранителей. И мне не хочется убирать за вами. Теперь идите. Ваше присутствие здесь окончено. И прежде чем кто-либо успел что-либо сказать или спросить, она сделала шаг назад. Не в воду, а словно в саму тень, отбрасываемую паром от реки. Её фигура дрогнула, стала прозрачной, как мираж на горячем воздухе, и растворилась. В воздухе лишь повисел лёгкий запах влажного камня и чего-то горького, вроде полыни. От неё не осталось и следа, будто её и не было. Наступила тишина, нарушаемая только вечным журчанием чёрной воды. — Русалка, — наконец выдохнул Вейшенг, первый нарушив молчание. — Настоящая, блин, русалка. А я думал, они только в сказках и в мокрых снах моряков бывают. — Полчаса, — перевёл Лео, глядя на указанную гору. Облегчение было огромным, но его омрачали последние слова Никси. «То, что ты сломал...» Он посмотрел на Тига. — Ладно. Теперь знаем куда. Пошли, пока она не передумала и не наслала на нас этих... «менее терпимых хранителей». Они двинулись в указанном направлении, теперь уже с определённой целью. Но лёгкости не прибавилось. Встреча с Никси оставила после себя странный осадок. Мир вокруг оказался ещё более странным и населённым, чем они думали. И теперь они знали, что даже в, казалось бы, безлюдном зимнем лесу они не одни. И что не все местные обитатели будут так... равнодушно-покровительственны. А Тиг всё это время молчал, неся на себе незримое бремя вины за то, что «сломал» и «привлёк внимание». Его первая паника и последующий срыв обретали новый, зловещий смысл. Они шли быстро, почти бежали, подгоняемые холодом и неясным предчувствием, которое оставила после себя Никси. Знание пути придавало сил, но не рассеивало тревогу. Гора, указанная русалкой, служила отличным ориентиром, и Лео, с врождённым чутьем таёжного зверя, уверенно вёл стаю по самому короткому маршруту, обходя глубокие овраги, на дне которых клубился снежный туман. Тиг шёл в арьергарде, его обычно гордая осанка ссутулилась. Он то и дело оглядывался на скрытый снегом лес, как будто ожидал, что из-за каждого дерева выглянут те самые «менее терпимые хранители». Каждое слово Никси о сломанном обещании жгло его изнутри, смешиваясь с остатками стыда. Через двадцать пять минут сквозь редколесье показались знакомые очертания — высокие каменные стены, башни, остроконечные крыши замка Синдел. Он высился на скалистом уступе, мрачный и неприступный, но в этот миг вид его вызвал у зверей почти что рыдания облегчения. — Дом, — просто сказал Лео, останавливаясь на опушке. В его голосе была усталость, но и твёрдость. — Всё. Дотерпели. Последние сотни метров они преодолели молча, ускоряя шаг. Подойдя к потайной калитке, которую использовали утром, Мартик проворно забрался на замок (он давно разгадал его простой механизм) и щёлкнул засовом изнутри. Дверь бесшумно отворилась, впуская их обратно в мир каменных коридоров, знакомых запахов пыли, масла и старого дерева. Тепло замка, после ледяного дыхания леса, обожгло их кожу. Они остановились в полутемном боковом коридоре, отряхиваясь от снега, который тут же начал таять, образуя лужицы на каменном полу. Яра первая нарушила молчание, обращаясь к Тигу: — Ты... как ты? — спросила она тихо. Тиг не ответил сразу. Он посмотрел на свои лапы, на капли талого снега, стекающие с шерсти. — Я... не знаю, — наконец произнёс он глухо. — Она сказала... что я что-то сломал. Что-то разбудил. — Он поднял взгляд, и в его глазах снова мелькнул тот же детский страх, что и в лесу. — Что, если из-за меня... с вами что-то случится? Опять? Лео фыркнул, но уже без раздражения, а скорее с усталой решимостью. — Слушай, если бы не ты, мы бы до сих пор шарили по сугробам и, в конце концов, стали бы ледышками. Да, ты споткнулся. Да, наматерился. Да, пнул какую-то жуткую рожу. Но мы же живы? Все. И мы дома. А если эта... Никси... или кто там ещё придёт — мы разберёмся. Вместе. Как стая. Его слова, простые и грубые, казалось, немного сняли тяжесть с плеч Тига. Тот кивнул, неловко, но с благодарностью. В этот момент из глубины коридора донёсся звук шагов — быстрых, лёгких, знакомых. Из тени вышла Таня. Она остановилась, её острый взгляд мгновенно оценил их состояние: мокрая, взъерошенная шерсть, усталые морды, следы грязи и снега на полу. — Где вы были? — спросила она без предисловий, голос ровный, но в нём слышалась сталь. — Гуляли, — буркнул Лео, не вдаваясь в подробности. — Заблудились немного. Выбрались. Таня внимательно посмотрела на Рэя. Львёнок стоял, прижавшись к стене, его взгляд был устремлён в пустоту, но в нём уже не было той сокрушительной опустошённости, что была в пещере. Была усталость. Просто усталость. — Совет Реальностей затягивается, — неожиданно сообщила Таня, отводя взгляд. — Императрица и другие вернутся не скоро. Вам предоставлена... свобода. Не злоупотребляйте. И — — она сделала небольшую паузу, — если будет нужно... выходите через главные ворота. Сторожа получили приказ вас не трогать. Но предупреждайте. Чтобы не было... недоразумений. Сказав это, она развернулась и растворилась в полутьме коридора так же бесшумно, как появилась. Звери переглянулись. Свобода. Официальная. После сегодняшнего дня это звучало как насмешка, но и как возможность. Возможность не прятаться. Возможность исследовать этот новый, страшный и прекрасный мир за стенами более осознанно. И возможность держаться вместе — потому что, как показал сегодняшний день, в одиночку здесь не выжить. — Ладно, — вздохнул Лео, отряхиваясь окончательно. — Кто на кухню? Я падаю с ног. И, кажется, мы все заслужили что-нибудь... неледяное. Они поплелись по коридору к своей комнате, оставляя за собой мокрые следы. За окном сгущались зимние сумерки. Лес, таинственный и полный скрытых угроз, оставался там, за стенами. Но теперь он был не просто враждебной пустотой. Он был местом, где жили русалки, где стояли идолы древних колдунов, и где их стая прошла первое, настоящее испытание на сплочённость не в бою, а в простом, страшном умении не потерять друг друга. А в комнате их ждал теплый полумрак, знакомые запахи и возможность просто лечь, закрыть глаза и на время забыть о красных глазах в чёрной воде и о сломанном деревянном лике, уставившемся в небо из-под снега. Завтра будет новый день. И они встретят его вместе. В их комнате в ангаре пахло не только привычной пылью и шерстью, но и слабым, чуть горьковатым ароматом целебных трав. У импровизированного очага, сложенного из старой металлической жаровни, сидела Ли Мей. Она не суетилась, не разжигала огонь, а просто сидела на низкой скамье, положив руки на колени, и смотрела на дверь. Её лицо, обычно являвшее собой образец холодной служебной дисциплины, было странно спокойным, почти усталым. Но в глазах, когда звери, мокрые и вымотанные, ввалились внутрь, вспыхнула быстрая, острая искорка — не гнева, а чего-то похожего на... облегчение. Она не вскочила. Не начала кричать. Она медленно поднялась, и её голос прозвучал тихо, ровно, но с той самой стальной нитью, которую они все узнавали: — Где вы были? Вопрос повис в воздухе. Звери замерли на пороге, обмениваясь быстрыми взглядами. Лео, всё ещё чувствуя себя ответственным, сделал шаг вперёд, отряхивая последние капли талого снега с ушей. — В лесу, — ответил он просто, без вызова. — Гуляли. Заблудились. Вернулись. — «Гуляли», — повторила Ли Мей, и её тон давал понять, что эта версия её не устраивает, но она не намерена выбивать правду пытками. Её взгляд скользнул по каждому из них, задерживаясь дольше обычного на бледном, молчаливом Рэе, на мокром, понуром Тиге, на перепачканной землёй шкурке Мартика. — Заблудились в зимнем лесу у подножия Острых Пиков. Без провизии. Без теплой одежды. Без предупреждения. — Она произнесла это как констатацию глупости, а не как обвинение. Потом её взгляд упал на маленькую фигурку Мартика. Белка, дрожа от холода и остаточного страха, неожиданно рванулся с места. Он проигнорировал всех и, подскочив к Ли Мей, уткнулся мордочкой в её прочные, кожаные штаны, обхватив её ногу тонкими лапками. — Мама... — прошептал он, и голос его дрожал, — там было страшно... и холодно... и была страшная тётя в речке... Слово «мама», сорвавшееся в третий раз, казалось, на мгновение парализовало Ли Мей. Её строгие плечи напряглись, а затем обмякли. Она не оттолкнула его. Не погладила. Просто стояла, глядя поверх его головы в стену, будто борясь с какой-то внутренней бурей. Когда она снова заговорила, голос её стал чуть тише, но не мягче. — Здесь не тайга. Здесь даже лес — не просто лес. Здесь воды помнят имена утопленников, а камни хранят старые проклятия. Вы не можете просто «гулять». — Она аккуратно, почти механическим движением, отлепила от своей ноги Мартика и поставила его перед собой, опустившись на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне. — Вы должны сообщать. Хотя бы мне. Лео нахмурился. — Ты же была занята. И Синдел нет, Таня сказала... — Таня отвечает за безопасность принцесс, — резко перебила его Ли Мей. — Я — начальник стражи замка. И пока Императрица отсутствует, порядок внутри этих стен и в ближайшей округе — моя ответственность. В которую, по воле случая, теперь входит и ваша... безопасность. Она произнесла это последнее слово с лёгким оттенком exasperation, будто речь шла о непредвиденной и крайне обременительной повинности. Но в её глазах, когда она снова окинула их всех взглядом, была не просто служебная обязанность. Была та самая, едва уловимая тревога, которую они видели у края расселины, когда искали Вейшенга. Тревога не начальника, а... того, кто почему-то начал волноваться. — Вы промокли. Вы замерзли. Некоторые, — её взгляд снова кольнул Тига, — выглядят так, будто дрались с призраками. Идите. Согрейтесь. Есть в котле. — Она кивнула на небольшой чугунный котёл, тихо потрескивавший на жаровне. От него валил пар и пахло чем-то густым, мясным и съедобным. Она поднялась, отряхнулась, снова превращаясь в собранную, неумолимую Ли Мей. — Впредь, — сказала она, и это прозвучало как окончательный приговор, — если соберётесь «погулять» дальше внутреннего двора, вы сообщаете мне. Или кому-то из дежурных офицеров. Иначе в следующий раз, когда вы потеряетесь, искать вас будут не по доброй воле. И найдёт, возможно, не тот, кого вы хотите видеть. Ясно? Они молча кивнули. Даже Лео не нашёл, что возразить. В её словах не было угрозы — только холодная, неприятная правда. Кивнув в последний раз, Ли Мей развернулась и вышла, закрыв за собой дверь беззвучно, как и подобает начальнику стражи. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием углей и бульканьем котла. — Ну что ж, — хрипло произнёс Вейшенг, первым направляясь к жаровне. — Похоже, у нас появилась нянька. Строгая, с мечом и в латах. Но своя. — Он оглянулся на дверь. — И, кажется, даже немного в нас... вложилась. Они молча принялись за еду, за тихое отогревание. Слова Ли Мей, её холодная забота и неожиданное появление здесь, в их логове, казалось, поставили последнюю точку в этом долгом, страшном дне. Мир за стенами был полон опасностей. Но и внутри этих стен что-то менялось. Менялось медленно, почти незаметно, как лёд, подтаивающий под слабым зимним солнцем. И, возможно, это изменение было не таким уж и плохим. Дверь, только что закрытая Ли Мей, с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, тяжело дыша и с сияющей ухмылкой во всю ширину лица, стоял Джонни Кейдж. Но это был не обычный Джонни. На нём был пушистый, ярко-оранжевый костюм обезьяны с нелепо длинными руками, огромными пластиковыми глазами и пришитой глупой улыбкой. Костюм явно был мал, лопался по швам на его мускулистом торсе, а хвост волочился по полу. — ЭВРИКА! — прокричал он, размахивая длинными рукавами. — Я нашёл его! В гардеробной у сценографов! Идеально, правда? Я теперь одна из вас! Полноправный член банды! Он ввалился в комнату, неуклюже переступая в мешковатых штанинах, и замер, увидев Ли Мей. Та не шелохнулась. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с таким выражением ледяного, безмолвного презрения, что даже воздух, казалось, покрылся инеем. Джонни, нимало не смутившись, развёл руки (одна из них шлёпнула Тига по морде). — Ли! Привет! Что думаешь? Я — обезьянка! Как Лили, только... больше. И харизматичнее. Ли Мей медленно, очень медленно подняла одну бровь. — Маскарад? — спросила она голосом, которым обычно отдавали приказ о казни. — В честь чего? Вашего окончательного помутнения рассудка? — О, нет-нет! — Джонни с энтузиазмом затряс головой, и уши костюма замотались. — Это не маскарад! Это... солидарность! Я — обезьянка! — Он топнул ногой, и из подошвы его ботинка, не влезавшей в костюмную лапу, раздался чёткий стук. Ли Мей выдержала паузу. Её взгляд скользнул от его сияющего лица к дурацкому хвосту и обратно. — Джонни Кейдж, — произнесла она с убийственной, абсолютной ясностью, — ты и без костюма — обезьяна. Только без намёка на эволюцию и базовые нормы приличия. Сними это немедленно, прежде чем ты порвёшь единственный приличный реквизит и мне придётся объяснять это бухгалтерии. Джонни замер, его ухмылка на мгновение сползла. Он посмотрел на зверей, ища поддержки. Лео отвернулся, делая вид, что увлечённо чистит коготь. Яра прикрыла глаза лапой. Лили, та самая, в честь которой был надет костюм, лишь печально покачала головой и щёлкнула язычком. — Но... — начал Джонни. — Без «но», — перебила Ли Мей. Она сделала шаг вперёд, и даже в обезьяньем костюме Джонни инстинктивно отпрянул. — Ты пугаешь детей. И меня раздражаешь. Сними. Или я сниму его с тебя вместе со шкурой. Понятно? Под её ледяным взглядом бравада Джонни окончательно испарилась. Он вздохнул, плечи его в нелепом костюме обвисли. — Ладно, ладно... Искусство всегда непонято... — пробормотал он и, волоча хвост, поплёлся обратно к двери. На пороге он обернулся, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Вы просто не цените перфоманс! Дверь закрылась за ним. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только сдавленным хрюканьем Вейшенга, который пытался не захохотать. Ли Мей вздохнула — долгим, стонущим вздохом человека, чьё терпение вот-вот лопнет. — И за что мне это? — тихо спросила она у вселенной, глядя в потолок. Потом её взгляд снова упал на зверей, смягчившись на микродолю. — Ешьте. И... постарайтесь не уподобляться. С этими словами она наконец вышла, оставив их в покое с тёплой едой и воспоминанием о том, как самодовольная улыбка Джонни Кейджа растаяла под её ледяным взором. Это был маленький, но яркий луч нормальности в их странном, опасном новом мире. И, возможно, даже Ли Мей, в глубине души, была этому рада. Тишину после ухода Ли Мей нарушили не шаги, а лёгкий, едва уловимый шорох ткани и тонкий, знакомый аромат — смесь лепестков какого-то экзотического цветка и горьковатого лекарства. В дверном проёме, без стука, возникла Милина. Она выглядела бледнее обычного. Тёмные круги под глазами, обычно скрываемые искусным макияжем, теперь были видны отчётливо, а в её взгляде, всегда полном либо холодной надменности, либо болезненного блеска, читалась усталая тревога. Она была без своих обычных церемониальных одеяний, лишь в простом, тёмном халате, накинутом на плечи поверх тонкой сорочки. Её глаза медленно обошли комнату, задержавшись на мокрых, испачканных землёй шкурах зверей, на пустом, застывшем взгляде Рэя, на дрожащем у котла Мартике. Она ничего не говорила, просто стояла и впитывала картину этого маленького, потрёпанного мирка. Наконец, её губы шевельнулись, и голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая тяжёлый воздух: — Что происходит? Это был не начальственный окрик Синдел, не холодный допрос Ли Мей, не истеричный вопль. Это был простой, усталый вопрос. В нём звучала странная нота — не ответственности властителя, а почти... растерянности человека, который видит, что что-то идёт не так, но не понимает, как это остановить. Лео, проглотив кусок мяса, поднял голову. Он не знал, что ответить. Сказать «гуляли»? После всего, что случилось, это звучало бы как насмешка. Сказать правду? О русалке, о сломанном идоле, о Куан Чи? Он колебался. Но ответила не он. С краю, где сидел, прижавшись к стене, Рэй, не поднимая глаз, прошептал: — Ничего. Всё как всегда. Его голос был плоским, мёртвым. Но эти слова, сказанные именно им, были красноречивее любой длинной объяснительной. «Всё как всегда» — означало, что хаос, страх и боль стали их новой нормой. Милина вздрогнула, будто от прикосновения к чему-то горячему. Её взгляд прилип к Рэю, и в её глазах что-то дрогнуло — может, смутное воспоминание о том, что она сама сделала с Шан Цунгом, мстя за то, что было сделано с ним. Может, просто человеческое (насколько это слово было применимо к ней) сострадание. Она сделала шаг вперёд, но не к Рэю, а к центру комнаты, к котлу. Она посмотрела на него, потом на зверей, сидящих вокруг. — Ли Мей докладывала, что вы... отсутствовали. Нас не было. Замок был пуст. — Она говорила медленно, подбирая слова. — Я... я пришла убедиться. Что вы... целы. Это прозвучало неловко. Как будто она сама не верила, что говорит это. Как будто забота о благополучии кучки зверей была неким странным, новым для неё ритуалом, алгоритм которого она ещё не освоила. — Мы целы, — отчеканил Лео, и в его голосе прозвучал металл. — Пока. Спасибо за беспокойство. Его тон был вежливым, но отстранённым. Барьер между их мирами всё ещё был огромен, и они это чувствовали. Милина кивнула, будто удовлетворившись этим формальным ответом. Но она не уходила. Она стояла, глядя на огонь в жаровне, и её тонкие пальцы теребили край халата. — Совет... затягивается, — сказала она вдруг, словно про себя. — Там... сложности. Древние союзы дают трещины. — Она подняла глаза, и в них мелькнул тот самый болезненный блеск. — Мир... наш мир... он нестабилен. Даже здесь, за этими стенами. Вы... вы должны быть осторожнее. Это было не приказание. Это было предупреждение. И исходило оно не от принцессы Внешнего Мира, а от существа, которое само знало, что значит жить на грани срыва, в мире, где почва уходит из-под ног. — Мы поняли, — коротко сказала Яра, и в её голосе впервые за этот день прозвучала не тревога, а усталая решимость. — Мы будем. Милина ещё раз кивнула. Её взгляд снова скользнул по Рэю, задержался на секунду, полную невысказанного чего-то — может, вины, может, сочувствия, — а затем она развернулась и так же бесшумно, как появилась, вышла, растворившись в полутьме коридора. Оставшись одни, звери переглянулись. Визит Милины был самым странным за сегодня. Он не принёс ни гнева, ни угроз, ни даже чётких инструкций. Он принёс лишь смутное подтверждение того, что они и так чувствовали: что их маленькая драма разворачивается на фоне чего-то большего, хрупкого и опасного. И что даже те, кто казался всесильными, были напуганы. — Ну что ж, — вздохнул Вейшенг, ковыряя в котле. — Сегодня нас посетили: призрак колдуна, лесной дух, начальник стражи в роли няньки, голливудская обезьяна и больная принцесса. Ставки растут. Интересно, кто придёт завтра? Сам Бог Огня спросить, не мёрзнем ли мы? Никто не засмеялся. Но напряжение в воздухе, кажется, чуть-чуть спало. Они были вместе. Их странным образом «опекали». И пусть мир вокруг трещал по швам — у них была эта комната, этот котёл и друг друга. Пока что этого хватало. Шли они по длинному, слабо освещённому коридору в нижних ярусах замка, возвращаясь с кухни после позднего ужина. Усталость давила на плечи, мысли были тяжёлыми и разрозненными. Вейшенг, как всегда, шёл чуть в стороне, погружённый в свои расчёты. Его хитрющий ум перебирал события дня: Куан Чи, русалка, слова Милины. Он пытался выстроить из этого какую-то схему, понять, где в этой новой реальности можно найти хоть какую-то безопасную щель для себя. Он не смотрел под ноги. Поворот коридора, глубокий арочный проём, который вёл не в очередной зал, а в зияющую, ничем не огороженную пустоту широкой винтовой лестницы, уходящей вниз, в кромешную тьму нижних этажей. Обычно здесь стояла переносная решётка или хотя бы факел, предупреждающий об обрыве. Но сегодня, в суматохе отъезда высшего командования и общем разладе, проём gaped открытой, тёмной пастью. Вейшенг, уставившись в каменную стену напротив, думая о «ресурсах» и «выгодах», сделал шаг в пустоту. Он не успел даже вскрикнуть. Лишь короткий, захлёбывающийся всхлип — и его тело, лёгкое и хрупкое, исчезло за краем, кубарем полетело вниз, по ударяясь о каменные выступы узкой лестницы. Звук падения — глухие, страшные удары, прерываемые хрустом и визгом — донёсся снизу, растянувшись в долгие, леденящие душу секунды. Все замерли на месте, парализованные ужасом. Потом Лео рванулся к провалу, свесившись над ним. — ВЕЙШЕНГ! Внизу, в непроглядной тьме, на каменном полу у основания шестиэтажного спуска, лежала маленькая, тёмная кучка. Не двигалась. Спуск занял у них вечность. Они слетали вниз, не чуя под собой ног, сердце колотясь где-то в горле. Подбежав, они увидели его. Вейшенг лежал на боку, неестественно вывернув одну заднюю лапу. Его шерсть была в пыли и крошечных осколках камня. Глаза были закрыты. Из носа и уголка рта сочилась тонкая струйка крови. — Не трогайте! — резко сказала Яра, отталкивая Лео. — Мог позвоночник сломать... Но в этот момент Вейшенг застонал. Его веки дрогнули, открылись. В глазах, обычно таких хитрых и насмешливых, плавала только тупая, всепоглощающая боль и животный ужас. Он попытался пошевелиться, и тело ответило новой, острой волной агонии, исходящей от сломанной ноги. Он скривил морду, и из его горла вырвался не рык, не ругательство, а тонкий, пронзительный, детский плач. — А-а-а... б-больно... — всхлипывал он, слёзы, смешиваясь с пылью и кровью, текли по морде. — Мама... больно... ой, как больно... Он плакал, как самый маленький и беззащитный щенок, забыв всю свою циничную взрослость, все свои расчёты. Перед лицом настоящей, физической, сокрушительной боли он снова стал просто ребёнком, который хочет, чтобы ему помогли, чтобы боль прекратилась. Лео оцепенел, глядя на него. Его собственная роль вожака рассыпалась в прах перед этим простым, страшным фактом: его товарищ истекает кровью и плачет от боли, а он не знает, что делать. Тиг, стоя на задних лапах, нюхал воздух, пытаясь уловить запах серьёзных внутренних повреждений. Яра уже рвала когтями подол своей простой одежды на полосы для жгута и шины. — Бегом за помощью! — крикнула она Мартику, самому быстрому из тех, кто мог нормально передвигаться. — Ищи Ли Мей! Или любого гвардейца! ИЛИ КОГО УГОДНО! Неси бинты, спирт, всё! Мартик, не раздумывая, рванул прочь, его маленькое тельце мелькнуло в темноте коридора. А Вейшенг всё плакал, тихо, безутешно, хватаясь лапкой за ногу Яры, которая пыталась осторожно ощупать место перелома. — Я не хочу... не хочу так... — шептал он сквозь слёзы. — Это... это всё из-за меня... это наказание... за всё... Его слова, полные боли и суеверного ужаса, падали в тишину подземелья. И в этой тишине, нарушаемой только его рыданиями и их тяжёлым дыханием, звери впервые за долгое время почувствовали себя не воинами, выживающими в жестоком мире, а просто детьми, потерявшимися в огромном, тёмном, каменном лабиринте, где одна неверная ступенька может обернуться падением в шестиэтажную бездну. И где единственное, что они могут сделать — это кричать о помощи и держаться друг за друга, пока кто-нибудь не услышит. Хаос в подземелье разрешился быстрыми, жёсткими шагами. Ли Мей, приведённая перепуганным до икоты Мартиком, появилась в сопровождении двух гвардейцев с носилками. Её лицо было каменным. Она одним взглядом оценила ситуацию, отстранила Яру профессиональным движением и, опустившись на колени, быстро, но аккуратно ощупала лисёнка. Услышав его стон при касании задней лапы и увидев неестественный изгиб, она отдала приказ одним резким жестом. — Перелом открытый, возможны внутренние повреждения от ударов о ступени. Осторожно на носилки. Ногу зафиксировать тем, что есть. Бегом в лазарет. Гвардейцы, люди дела, без лишних слов уложили всхлипывающего Вейшенга на жесткие полотнища и понесли, стараясь не трясти. Ли Мей шла рядом, её рука лежала на голове лисёнка, не позволяя ему дёргаться. Лазарет замка был стерильным, белым и пахло резкими травами и антисептиком. Сюда, за последние месяцы, они попадали слишком часто. И каждый раз это было следствием новой катастрофы. Когда Вейшенга унесли за дверь операционной, в приёмной собралось немое, потрёпанное «общество». Звери, прижавшись друг к другу. Лео, сжавший кулаки так, что когти впились в ладони. Тиг, снова погружённый в молчаливую вину. Яра, вытирающая окровавленные лапы о тряпку. Рэй, сидевший в дальнем углу и смотревший в одну точку, будто видя в этой сцене отголоски собственного кошмара. Вскоре пришла Милина. Она стояла в дверном проёме, обняв себя за плечи, и смотрела на эту знакомую картину. Её лицо исказила гримаса не боли, а какого-то леденящего, усталого отвращения — не к ним, а к самой ситуации. — Это... — её голос прозвучал тихо, но в гробовой тишине его было слышно отчётливо, — это какой по счёту раз мы здесь, в этих стенах, за последние... четыре месяца? Ли Мей, стоявшая у стены со скрещёнными руками, ответила не глядя, голос её был плоским, как отчёт о потерях в бою: — Много. Слишком много. Счёт идёт не на разы, а на катастрофы. Сначала — Мартик, подстреленный в Лас-Вегасе. Потом... — она бросила быстрый взгляд на Рэя, — главная травма. Роды. Теперь — Вейшенг. Между этим — попытки суицида, психологические срывы, стычки в школе, отмороженные лапы... Мы не лечим. Мы латаем пробоины на тонущем корабле. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Они не были семьёй, попавшей в полосу невезения. Они были ходячей мишенью для вселенского злого рока. В этот момент дверь операционной открылась. Вышел врач — немолодой человек с усталым лицом и острыми, внимательными глазами. Он снял окровавленные перчатки. Таня, появившаяся из тени как раз вовремя, чтобы услышать последнюю реплику Ли Мей, шагнула вперёд. Её вопрос был краток, как удар кинжалом: — Что с ним? Врач вздохнул, потирая переносицу. — Повезло. Шесть этажей по каменной лестнице — могло быть гораздо хуже. Открытый перелом малой берцовой, три ребра треснуты, сильная контузия, множество ушибов и ссадин. Внутренних кровотечений, слава древним, нет. Ногу собрали, зашили. Теперь — время, покой и уход. Он будет хромать. Долго. Месяцы. И боль... будет сильной. Он посмотрел на собравшихся — на зверей, на принцессу, на начальника стражи, на безжалостную телохранительницу. — Кто будет за ним ухаживать? Ему потребуется постоянное наблюдение. Обезболивающее. Помощь с... естественными нуждами. Это не игра. Ответ пришёл не сразу. Все смотрели друг на друга. И тогда, из угла, тихий, но чёткий голос: — Я. Это сказала Яра. Она подняла голову, и в её глазах не было сомнений. Только усталая решимость. — У меня уже есть... опыт. — Она не смотрела на Рэя, но все поняли, о чём она. После его родов и психологического состояния она была главной сиделкой. — Я справлюсь. Ли Мей кивнула, одобряя не выбор, а наличие хоть какого-то плана. — Организую смены. Кто-то должен подменять её. И приносить еду, лекарства. — Её взгляд обвёл Лео, Тига, даже маленькую Леонеллу. Это была не просьба. Это была диспозиция. Милина, слушавшая всё это, медленно покачала головой. — Это не может продолжаться, — прошептала она, больше себе, чем другим. — Мы... они... не выдержат. Одна трагедия за другой. Это... система сломана. Таня ничего не сказала. Она лишь посмотрела на закрытую дверь операционной, потом на Рэя, потом на Яру. В её каменном взгляде промелькнуло что-то сложное — не сострадание, а холодное признание факта: эта группа существ стала не просто обузой, а точкой постоянного кризиса. И с этим нужно что-то делать. Радикально. А звери просто сидели, слушая тихие стоны, доносившиеся из-за двери, где их хитрый, циничный товарищ боролся с болью. И понимали, что их «путешествие» окончательно сменилось на что-то иное. На окопную жизнь. На выживание от одной катастрофы до другой. И следующая, как они уже чувствовали костями, не за горами. Потому что в их мире тишина никогда не была предвестником покоя. Только затишьем перед новой бурей. Дверь в палату открылась без стука. Таня вошла с той же бесшумной, неумолимой грацией хищницы. Комната была полутемной, пахло лекарствами, травами и слабым, но зловещим запахом свежей крови и антисептика. Вейшенг лежал на узкой койке, закутанный в простыни, его сломанная лапа, забинтованная в жёсткий корсет из деревянных шин и полотна, лежала на специальной подставке. Он был бледен, морда осунулась от боли и слабости, но глаза, когда он увидел Тани, сузились с привычной осторожностью. Таня остановилась у изголовья, скрестив руки. Её взгляд, холодный и пронзительный, изучал его, будто пытаясь найти признаки симуляции или скрытого умысла. — Зачем ты прыгнул? — спросила она прямо, без предисловий. Голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Жить надоело? Устал от нашей «заботы»? Вейшенг моргнул, его хитрый ум, даже затуманенный болью, мгновенно проанализировал вопрос и его подоплёку. В её тоне не было сочувствия. Было подозрение. Как будто его падение было не несчастным случаем, а очередной проблемой, которую она должна была расследовать. — Что? — выдавил он, и голос его был слабым и хриплым. — Нет! У меня не было... такого в планах. Я не... — он попытался сделать более выразительный жест, но боль резко дёрнула в боку, заставив его скривиться. — Я не заметил лестницу. И упал. Всё. Темно было. Думал о другом. Просто... не увидел. Он посмотрел на неё, и в его глазах, помимо боли, вспыхнуло что-то вроде оскорблённого недоумения. Как будто сама мысль о том, что он мог намеренно шагнуть в шестиэтажную пустоту, была для него абсурдной. Самоубийство? Нет, это было не в его духе. Слишком иррационально, слишком... окончательно. Вейшенг всегда искал выгоду, лазейку, путь к сохранению себя. Добровольный уход из игры противоречил всем его инстинктам. Таня несколько секунд молча смотрела на него, будто сверяя его слова с каким-то внутренним детектором лжи. Наконец, она слегка кивнула, не в знак веры, а как бы принимая эту версию к сведению. — Не заметил, — повторила она без интонации. — В замке, где ты живёшь уже месяцы. Где каждую щель должен знать наизусть, если хочешь выжить. — Она не улыбалась. Это было констатацией его, по её мнению, вопиющей некомпетентности. — Я... отвлёкся, — пробормотал Вейшенг, отводя взгляд к забинтованной лапе. Её холодная уверенность заставляла его чувствовать себя ещё более ничтожным и виноватым, даже в этом. — Думал... о том, что сказал Куан Чи. О том, что происходит. — Думал, — отрезала Таня. — Дорогое развлечение для тебя вышло. Ты теперь обуза. На тебя будут тратить ресурсы, время, силы. Яра будет привязана к этой палате. Лео будет чувствовать себя виноватым, что не доглядел. Вся их хрупкая система, которую они едва поддерживают, получила ещё одну трещину. Из-за того, что ты «не заметил». Каждое её слово было как удар хлыстом. Она не утешала. Не жалела. Она взвешила его несчастный случай на холодных весах практической целесообразности и вынесла вердикт: он стал проблемой. Лишним звеном. Вейшенг сглотнул. Слёзы, которые он выплакал от боли, теперь подступали от совсем другого чувства — жгучего стыда и осознания своей новой роли. «Обуза». «Трещина в системе». Он, всегда старавшийся быть полезным (или, по крайней мере, казаться таковым), чтобы его терпели, теперь был тем, кто отнимает ресурсы. — Я... поправлюсь, — тихо сказал он, больше себе, чем ей. — Буду полезен. Как-нибудь. Таня снова кивнула, на этот раз с тенью чего-то, что могло бы быть сарказмом, если бы её лицо было способно на такое выражение. — Постарайся. Потому что в этом мире балласт долго не носят. Его выбрасывают. Чтобы корабль не утонул. Выздоравливай. И в следующий раз смотри под ноги. Сказав это, она развернулась и вышла так же бесшутно, как и вошла, оставив его наедине с болью, лекарственным запахом и гнетущим осознанием: его ценность здесь, в этом жестоком микрокосме, упала ниже нуля. И чтобы выжить, ему придётся не просто выздороветь. Ему придётся доказать, что он того стоит. И времени на это, судя по холодному взгляду Тани, у него было не так уж много.