Звери на смертельном Турнире 2 (Перезапуск)

Спустя пару месяцев Время, как песок в странных часах Внешнего Мира, текло неравномерно — то сжимаясь в адские, наполненные страхом и болью дни, то растягиваясь в монотонные недели школьной рутины. Но незаметно пролетели три месяца. Раны, если не зажили, то покрылись рубцами. Страх стал привычным фоном, а странное сосуществование со своими защитниками-похитителями — новой нормой. Лео проснулся от непривычной тишины. Не было резкого голоса Милины, неторопливых шагов Тани. Вместо этого в комнате царил странный, приглушённый покой, а свет, пробивавшийся сквозь высокое окно, был слишком ярким, белым, отражающимся откуда-то снизу. Он сел на кровати и потянулся к грубо сколоченному деревянному календарю, который Лили сделала, чтобы хоть как-то отслеживать время. На нём была перевёрнута табличка. 1 декабря. Дверь открылась без стука, но и без привычной резкости. На пороге стояла Синдел. На ней не было доспехов, только тёплый, длинный плащ из тёмного меха, отороченный серебром. Её лицо было спокойным, даже отстранённо-созерцательным. — Вставайте, — сказала она, и её голос звучал не как приказ, а как констатация. — Первый день зимы. Слова повисли в воздухе, встреченные не страхом, а недоумением. Уолору, детёныш древесного кенгуру, протёр сонные глаза. — А что такое... зима? — спросил он робко. В его австралийских джунглях такого понятия не существовало. Чит, потягиваясь, фыркнул: — Я тоже никогда не видел. У нас в саванне — сухой сезон и сезон дождей. Всё. Но самым заинтересованным оказался Рэй. Он уже был на ногах (его гибридный сын, теперь уже подросший и более активный, сидел у него на плече, цепляясь за гриву). Зима была для него абстракцией — в саванне перепады температур не были столь драматичны. Медленно, с осторожностью, присущей тому, кто уже видел слишком много чудес и кошмаров, он подошёл к большому, заледеневшему снизу окну. Чит и Уолору последовали за ним. И замерли. За стеклом творилось нечто немыслимое. С серого, низкого неба медленно, плавно, словно невесомые пушинки, падало что-то белое. Множество белых крупинок, танцующих в воздухе, укрывающих землю, крыши, ветки деревьев мягким, сверкающим на утреннем свету одеялом. Рэй широко раскрыл глаза. Его сын, гибрид, протянул крохотную лапку к стеклу, пытаясь дотронуться до непостижимого явления. — Синдел, — тихо, почти благоговейно, произнёс Рэй, не отрывая взгляда от окна. — Что это? Он обернулся к императрице. В его голосе не было страха, только чистое, детское изумление перед чудом, которое не несло в себе явной угрозы. Синдел, наблюдая за их реакцией, позволила себе едва заметный, почти смягчённый вздох. Для неё снег был обыденностью, частью циклов года. Но для этих существ из вечного лета тайги, саванны и джунглей это было магией иного рода. — Это снег, Рэй, — ответила она, и в её тоне прозвучала редкая, неуклюжая попытка объяснить простое. — Вода, замёрзшая в воздухе. Он падает с неба, когда очень холодно. Это значит, что наступила зима. Сезон холода и... покоя. — Снег... — прошептал Рэй, снова глядя на падающие хлопья. — Он... холодный? — Да, — кивнула Синдел. — И если выйдешь без одежды — можешь замёрзнуть. Но... — она сделала паузу, словно колеблясь, — его можно трогать. Лепить из него. Он тает в тепле. По комнате пронёсся возбуждённый шёпот. «Можно трогать!» «Лепить!» «Тает!» Даже самые уставшие и травмированные — Вейшенг, Яра, сам Лео — поднялись и подошли к окнам, глядя на преображённый, заснеженный мир. Для них, чья жизнь состояла из борьбы, страха и попыток понять чужой, жестокий уклад, это было чистым, необременительным чудом. Первый день зимы. Не угроза. Не испытание. А явление. Красивое, незнакомое, пугающее своей новизной, но не несущее явной боли. И в этом было что-то бесконечно ценное. После месяцев крови, слёз и страха, сама вселенная, казалось, дарила им минутку тихой, холодной магии. И они, затаив дыхание, смотрели, как падает снег, забыв на время обо всём остальном. Картина, открывшаяся на внутреннем дворе замка, была разделена на два контрастных мира. Первая группа — Лео, Тиг, Яра, Лили, Вейшенг, Мила и харзы — высыпала на улицу, как с цепи сорвавшаяся стая. Для них, рождённых в тайге или северных лесах, снег был не врагом, а старой знакомой средой, пусть и забытой за время скитаний. Их густая зимняя шерсть, уже успевшая отрасти и стать плотнее за прошедшие прохладные недели, надёжно защищала от мороза. Они не дрожали. Их дыхание не клубилось облачками пара с такой силой. Они отреагировали на снег так, как и должны были отреагировать дикие звери, вернувшиеся в свою стихию. Лео с громким, радостным рыком бросился вперёд и, разбежавшись, плюхнулся на спину в сугроб, поднимая фонтаны искрящейся белой пыли. Тиг, забыв на время свою величину, с глухим рёвом начал кататься по снегу, оставляя за собой широкие борозды, как живой танк. Яра, обычно сдержанная, прыгала через невысокие сугробы с грацией, которой позавидовала бы любая лесная кошка, её короткий хвост торчал пушистым вопросительным знаком. Лили немедленно начала строить что-то сложное из снега, видимо, задумав снежную версию своего воздушного корабля. Вейшенг с хитрой ухмылкой начал лепить идеально круглые снежки, прицеливаясь в ничего не подозревающую спину Чита. Мила и харзы носились друг за другом, оставляя за собой лабиринт следов, их визг и лай смешивались в единую симфонию дикой радости. Им было весело. Просто, безумно, по-детски весело. А потом были трое других. Рэй, Уолору и Чит вышли на крыльцо осторожно, как на край пропасти. Первый же глоток морозного воздуха заставил их вздрогнуть. Это был не просто холод. Это был пронизывающий, острый холод, которого их тела никогда не знали. Их шерсть, идеальная для саванны, австралийских лесов и сухих равнин, была лёгкой, не предназначенной для удержания тепла в таких условиях. Рэй обхватил себя лапами, его львиная гривка, обычно пышная, теперь казалась жалкой защитой от ледяных иголок, впивающихся в кожу. Его сын-гибрид на его плече жалобно запищал и зарылся носом в его шею, ища тепла. — Х-холодно... — выдохнул Рэй, и его зубы начали слегка постукивать друг о друга. Уолору, маленький древесный кенгуру, стоял, прижавшись к косяку двери, дрожа всем своим пушистым, но не приспособленным к морозу тельцем. Его большие глаза, полные ужаса, смотрели на белую пустыню, которая секунду назад казалась такой красивой из окна. — Я... я не пойду туда, — прошептал он. — Там... кусается. Чит, всегда такой стремительный и горячий, теперь стоял, съёжившись, его длинные, тонкие ноги подрагивали. Он пытался сделать шаг, но его лапа мгновенно утонула в снегу, и ледяная влага добралась до кожи. — А-ай! Это же как лёд! — воскликнул он, отпрыгивая назад и тряся конечностью. — Как тут вообще бегать?! Это ловушка! Они стояли на пороге, наблюдая, как их северные сородичи беззаботно резвятся в этом белом кошмаре, и чувствовали себя не просто чужаками, а инвалидами в собственной стае. Их тела, быстрые, сильные, идеальные для своих миров, здесь оказывались беспомощными и уязвимыми. Зима, такая красивая и волшебная, для них обернулась новой, безмолвной и очень физической пыткой. И в их глазах читалась не только дрожь от холода, но и горькая обида на природу, которая так несправедливо разделила их даже в таком простом, как игра в снегу. Ситуацию с мёрзнущей троицей заметила Ли Мей, наблюдающая за двором с галереи. Её лицо, обычно бесстрастное, на мгновение смягчилось — не умилением, а скорее практическим пониманием проблемы. Она исчезла внутри и через несколько минут вернулась, неся свёртки. — Эй, вы трое, — позвала она Рэя, Уолору и Чита. — Подойдите. На вас это не рассчитано. Она развернула свёртки, и в её руках оказалась не стандартная школьная форма, а тёплая, стёганая одежда из плотной, тёмной ткани, явно сшитая на скорую руку, но по индивидуальным меркам. Для Рэя — нечто вроде парки с капюшоном, достаточно свободной, чтобы не сдавливать, но тёплой. Для Чита — утеплённые штаны и куртка, облегающие, чтобы не мешать бегу, но сохраняющие тепло. Для Уолору — маленький, уютный комбинезон, закрывавший всё его тельце, с отверстием для хвоста. — Надевайте. Быстро, пока не заболели, — сказала Ли Мей, не ожидая благодарностей. Это был её способ заботы — суровый, без сюсюканья, но действенный. Они поспешно натянули одежду. Разница ощутилась мгновенно. Колющий холод отступил, сменившись приемлемой, даже комфортной прохладой. Рэй осторожно шагнул в снег. Его лапа в тёплом сапоге не промокла и не заныла от холода. Он выдохнул с облегчением. Уолору, теперь похожий на пушистый тёмный шарик, сделал робкий шажок, потом ещё один. Чит потоптался на месте, потом рванул вперёд коротким рывком — одежда не сковывала! Именно в этот момент с противоположного крыльца, ведущего в тренировочные залы, вышел Саб-Зиро. Он был в своей обычной, синей униформе Лин Куэй, без намёка на дополнительное утепление. Холод, казалось, не имел над ним никакой власти. Его дыхание не клубилось паром, лицо оставалось бесстрастной маской. Он остановился, окинул взглядом двор, где северные звери резвились, а южные только начинали осваиваться в новой экипировке. Затем, не сказав ни слова, Саб-Зиро спустился со ступеней и подошёл к большому, нетронутому сугробу. Он опустился на одно колено, снял перчатку и коснулся снега голой, бледной рукой. Снег под его пальцами не таял от тепла — он, казалось, наоборот, становился плотнее, кристаллизовался. Саб-Зиро начал лепить. Его движения были быстрыми, точными, без единого лишнего жеста. Он не играл. Он конструировал. Из-под его рук стали появляться не просто комки, а идеально ровные, сферические снежки. Размером с кулак, с гладкой, почти глянцевой поверхностью. Он складывал их в аккуратную пирамиду рядом с собой. Его действия привлекли внимание. Лео первым подбежал, заинтересованно наблюдая. Потом подтянулись Лили (ей понравилась точность), Вейшенг (оценивающий эффективность) и даже постепенно освоившиеся Рэй и Чит. Саб-Зиро, закончив первую партию, поднял один снежок, взвесил его на ладони и посмотрел на Лео. Затем, едва заметным движением запястья, он метнул его. Снежок просвистел в воздухе с неожиданной скоростью и с глухим, чётким шлёпком врезался в ствол старой сосны на другом конце двора, оставив на коре белую звёздочку. Всё. Ни улыбки, ни вызова. Просто демонстрация. Но этого было достаточно. Лео загорелся. Он схватил свой, менее совершенный, но не менее весомый снежок. За ним потянулись другие. Даже Чит, наконец-то согревшись, начал лепить свои, стараясь придать им хоть какую-то форму. И вот, на заснеженном дворе замка Внешнего Мира, развернулась невероятная картина: дикие звери, одетые и не очень, и безэмоциональный киборг-убийца (пока что бывший) вместе строили снежки. Каждый по-своему: Саб-Зиро — с холодной точностью станка, Лео и Тиг — с мощью и энтузиазмом, Лили — с инженерной дотошностью, Вейшенг — с расчётом на коварство. Даже Рэй, с трудом управляясь в тёплой одежде, пытался слепить хоть что-то, а его сын с интересом наблюдал с безопасного расстояния. Это была не битва. Не тренировка. Это было зимнее приключение. Странное, неловкое, но настоящее. И в этом моменте, среди белого безмолвия и летящего снега, даже ледяная стена между мирами зверей и бойцов MK дала маленькую, почти незаметную трещину. Потому что иногда, чтобы найти общий язык, достаточно просто вместе слепить идеальный снежок. В одной из высоких башен, где личные покои часто пересекались со стратегическими наблюдательными пунктами, у широкого, заиндевевшего окна стоял Скорпион. В руках у него была простая глиняная чашка, из которой поднимался лёгкий пар тёплого, травяного чая. Его взгляд, обычно устремлённый внутрь, в пучину прошлого и долга, сейчас был расфокусирован, направлен на двор внизу. Там, среди искрящегося на солнце снега, разворачивалась картина, достойная странного, сюрреалистичного гобелена. Звери, одетые и не очень, носились, лепили снежки, а среди них, с невозмутимым видом, трудился Саб-Зиро, его брат, превращавший снег в смертоносные (пока что безвредные) сферы с точностью автомата. Скорпион сделал медленный глоток чая. Потом, почти неслышно, прошептал в тишину комнаты, обращаясь больше к самому себе или к призракам прошлого: — Ему за тридцать... А он это делает. Снежки. С ними. — В его голосе не было осуждения. Было что-то вроде усталого, почти неверящего изумления. Глубокого, странного облегчения. — Боже. Для него, чья жизнь была чередой предательств, воскрешений, мести и ледяного служения, эта сцена была такой же необъяснимой, как и всё в этом новом цикле. Его брат, холодный, перерождённый Саб-Зиро, занимался... детской забавой. И, кажется, делал это не по приказу. Просто потому, что... мог. И, возможно, даже хотел. Эта мысль была одновременно пугающей и бесконечно ценной. --- В это время в своих покоях просыпалась Милина. Её сон, как всегда, был неглубоким и прерывистым — болезнь Тарката не давала покоя ни днём, ни ночью. Она потянулась к занавеске и отдернула её. За окном лежал знакомый, холодный, белый мир. Зима. — Опять зима... — прошептала она, и в её голосе не было радости, только привычная, глубокая усталость. Холод всегда обострял симптомы её болезни, делая кости ломкими, а кожу — чувствительной к малейшему перепаду температуры. Но вместе с тем зима в её родном Внешнем Мире была временем особой, строгой красоты и... покоя. После осенней слякоти и грязи снег очищал всё, укутывал в безмолвие. Она не стала звать служанку. Сама подошла к гардеробу и выбрала не церемониальные одежды, а что-то мягкое, тёплое и практичное. Тёплую розовую одежду — длинное, стёганое пальто нежного оттенка, мягкую шапку и варежки. Розовый был её цветом, цветом хрупкости и внутренней силы одновременно, скрытой под бледностью кожи. Она тепло оделась и вышла из своих покоев. Её шаги по заснеженным дорожкам двора были тихими, осторожными. Она не побежала к суматохе со снежками. Она просто пошла. Дышала морозным воздухом, который обжигал лёгкие, но был чист и свеж. Смотрела, как снег искрится на ветвях древних сосен, как дымок поднимается из труб замка. Она увидела Скорпиона в окне башни — замершую, задумчивую тень с чашкой в руках. Увидела Саб-Зиро, строящего свою пирамиду из идеальных снежков, и зверей вокруг него. Увидела Ли Мей, наблюдающую за всем этим с привычной, слегка смягчённой строгостью. И на её бледном, уставшем лице появилась не улыбка, а что-то вроде покоя. Минутного, хрупкого. Зима была тяжёлым временем для её тела. Но для её души, измученной жестокостью мира, кровью, которую она проливала, и той, что лилась из-за неё, это белое безмолвие было бальзамом. Она могла просто стоять, смотреть, как резвятся те, кому холод не вредит, и чувствовать, как ледяной воздух очищает её от тяжких мыслей. Она была принцессой, воином, больной женщиной. А сейчас, в розовом пальто на фоне белого снега, она была просто Милиной. Наблюдающей за тем, как жизнь, несмотря ни на что, находит свои простые радости даже в самых суровых условиях. И в этом было своё, тихое чудо. Тишину заснеженного двора, наполненную лишь смехом, шуршанием снега под лапами и тихим хрустом лепки, нарушил чёткий, ровный голос. На крыльцо вышла Таня, как всегда бесстрастная и подтянутая, даже в простой, но безупречно сидящей зимней куртке охраны. Она обвела взглядом разбросанную по двору компанию — зверей, Саб-Зиро, задумчиво стоящую в стороне Милину — и, не повышая тона, объявила: — Всем внимание. Развлечения окончены. У нас сегодня субботник. Слово повисло в морозном воздухе, встреченное всеобщим недоумением. Лео, вытирая мокрую от снега морду, нахмурился. Он слышал много странных человеческих слов за последние месяцы, но это было новым. — Суббот... ник? — переспросил он, растягивая слово. — А что это? Таня скрестила руки на груди. — Это когда в свободный от основных занятий день, в данном случае — в субботу, коллектив занимается общественно-полезным трудом для наведения порядка на закреплённой территории, — отчеканила она, словно зачитывая устав. — Проще говоря: убираем снег. Весь двор. И расчищаем дорожки к конюшням и служебным постройкам. По двору прокатился сдержанный, но единодушный стон. Радость от снега мгновенно померкла. Убирать его? Весь этот огромный двор? Лапами? Лопатой? — Но... зачем? — не удержалась Мила. — Он же красивый! И он сам растает... когда-нибудь. — Он мешает нормальному функционированию, — парировала Таня. — Заметает проходы, создаёт опасность падения, осложняет перемещение грузов и дежурных смен. Приказ от Ли Мэй. Все, кто способен держать лопату или двигать снег, — на уборку. Инвентарь выдадут. Приступаем через десять минут. Она развернулась и ушла, оставив их наедине с внезапно ставшим враждебным снежным великолепием. Теперь белое покрывало выглядело не волшебным ковром, а работой. Тяжёлой, холодной, монотонной работой. Лео взглянул на Тига. Тот пожал могучими плечами. — В тайге снег не убирают. В нём живут. Но тут... видимо, их правила. Саб-Зиро, услышав приказ, без лишних эмоций отложил свой последний, идеальный снежок. Работа есть работа. Он первым направился к сараю, откуда уже выносили лопаты и скребки. Веселье кончилось. Начался субботник. Новый, странный и абсолютно неожиданный вид пытки, придуманный людьми. Зима из волшебного приключения внезапно превратилась в трудовую повинность. И как всегда в этом мире, стоило им найти хоть крупицу радости, как система тут же напоминала: расслабляться нельзя. Даже в первый день зимы. Особенно в первый день зимы. Суровый порядок Тани разогнал первоначальную весёлую суматоху. Звери, нехотя, но уже привычно подчиняясь, потянулись за Саб-Зиро к служебному сараю, где хранился инвентарь. Именно в этот момент из главных дверей замка, потягиваясь и зевая, выкатился Джонни Кейдж. Он был в ярком, явно дорогом пуховике и с чашкой кофе в руке. — Эй, народ! — крикнул он, оглядывая пустеющий двор. — Где все разбежались? Снежную битву уже проиграли? Чит, тащивший за собой лопату почти своего роста, мрачно буркнул: — Не проиграли. Отменили. Пошли за лопатой. «Субботник». Джонни замер с чашкой на полпути ко рту. Потом фыркнул, и на его лице расплылась широкая, сардоническая ухмылка. — Охренеть. Субботник. В замке у императрицы Внешнего Мира. Логично. Ну что ж, развлекайтесь, ребята. Я пойду... прогрею свой голливудский зад у камина. — И он, посмеиваясь, удалился обратно в тепло. Спустя двадцать минут двор представлял собой картину усердного, но крайне неравномерного труда. Бойцы MK, которым выдали стандартные лопаты, работали с привычной, безэмоциональной эффективностью. Саб-Зиро счищал снег ровными, мощными пластами, будто рассекая воздух в тренировочной форме. Китана и Милина, несмотря на статус, тоже взялись за лопаты — их движения были отточенными, без суеты. Даже Скорпион, появившийся без комментариев, методично очищал свой участок. А вот звери... У них всё было иначе. Им тоже выдали несколько лопат, но инструменты в их неуклюжих лапах казались непослушными, а работать в вертикальном положении долго было тяжело. Поэтому они быстро нашли свой, звериный способ. Лео и Тиг просто лапами сгребали огромные кучи снега и отталкивали их мощными движениями тела, как бульдозеры. Яра и Лили работали в паре: Яра рыхлила снег острыми когтями, а Лили сгребала его маленькой лопаткой. Харзы носились туда-сюда, волоча за собой на верёвке самодельные деревянные волокуши, нагруженные снегом. Вейшенг, найдя самый маленький скребок, методично и с хитрой ухмылкой очищал один-единственный, но идеально ровный квадрат тротуарной плитки. Самые южные звери — Рэй, Чит и Уолору в своих тёплых комбинезонах — пытались подражать, но выходило хуже всего. Их лапы не были приспособлены для такой работы. Рэй неуклюже махал лопатой, Чит больше разбрасывал снег, чем убирал, а Уолору просто сидел на очищенном кем-то пятачке и с недоумением наблюдал. Получилась сюрреалистичная, но по-своему слаженная картина: люди (и киборги) с лопатами и звери с лапами сообща боролись со снежным покровом. Глухой стук лопат, тяжёлое дыхание, рычание усилия, визг волокуш по камню — всё смешалось в странную симфонию зимнего труда. Снег, который час назад был источником радости, теперь был врагом, которого нужно было победить. Но в этом совместном, хоть и навязанном, труде была своя, странная дисциплина и даже что-то вроде... общности. Все, от принцесс до бывших дикарей, были заняты одним делом. И пусть Джонни Кейдж грелся у камина, здесь, на морозе, стирались границы. По крайней мере, до тех пор, пока двор не будет очищен. А потом, наверное, всё вернётся на круги своя. Но пока что они просто работали. Вместе. Шесть часов непрерывного, изматывающего труда под холодным небом сделали своё дело. Двор, наконец, был расчищен. Снег лежал аккуратными, внушительными сугробами по краям, а тёмный камень брусчатки и расчищенные дорожки зияли чёрными полосами на белом фоне. Последние лопаты были воткнуты в снег, последние волокуши оттащены в сторону. По всему двору прокатился единодушный, глубокий вздох облегчения, смешанный с усталостью. Кто-то прошептал матерное слово (Джонни, вышедший на крыльцо с новой чашкой кофе), кто-то просто рухнул на очищенную землю (Чит, не обращая внимания на холод камня). — Всё, — голос Ли Мей, появившейся для инспекции, прозвучал как приговор и как спасение одновременно. — Достаточно. Пора поужинать. Они побрели обратно в замок, волоча ноги, с побелевшими от инея мордами и заиндевевшей шерстью. Холод, который сначала бодрил, теперь въелся в кости, и единственным желанием было тепло. И они его получили. В большом, непарадном зале с низкими сводами и толстыми стенами Джонни Кейдж, выполнив свою единственную полезную миссию за день, уже разжёг камин. Огонь трещал и плясал за чугунной решёткой, отбрасывая на стены и потолок тёплые, живые тени. Воздух пах дымом, деревом и обещанием комфорта. Звери, не стесняясь, повалились на расстеленные перед камином толстые ковры и звериные шкуры (не своих сородичей, а что-то вроде бизоньих). Они ложились, растягивались, подставляли огню промёрзшие лапы, спины, бока. Лео улёгся рядом с Тигом, их мех, оттаивая, начинал пахнуть снегом и дымом. Рэй, сняв тёплый комбинезон, прижался к камню камина спиной, а его сын устроился у него на животе, грея крохотные лапки. Даже обычно осторожные Вейшенг и Тасман нашли свои уголки поближе к теплу. Джонни, устроившись в глубоком кресле с чашкой чая, включил на большом экране какой-то криминальный сериал с обилием взрывов и саркастичных реплик. Звери смотрели на движущиеся картинки с полусонным интересом, не особо вникая в смысл, но наслаждаясь фоном. Именно в эту идиллию вписалась Ли Мей. Она вошла, неся большой, деревянный ящик. — Завтра воскресенье, — объявила она, не повышая голоса, но её слова перекрыли грохот перестрелки с экрана. Джонни приглушил звук. — Будем ёлку наряжать. Из ящика она извлекла ёлку. Не живую, а искусственную, но высокую, пушистую и тёмно-зелёную. Её установили в углу зала, подальше от камина, но всё же в зоне тепла. И началось что-то волшебное. Усталость как рукой сняло. Мила первой подскочила к ящику и с визгом вытащила оттуда пёструю гирлянду. Лили с практичным видом начала проверять провода на маленьких разноцветных лампочках. Мартик и Уолору с благоговением разглядывали коробку с стеклянными шарами, расписанными вручную снежинками и звёздами. Даже Рэй осторожно взял в лапы серебристый «дождик». Их стали подключать к процессу. Не как к обязанности, а как к игре. Ли Мей, Таня и даже появившаяся Китана с Милиной (последняя всё ещё в розовом пальто) раздавали украшения, помогали вешать их повыше, поправляли криво висящие шары. Лео и Тиг водрузили на самую макушку большую, серебристую звезду (с помощью Лео, забравшегося Тигу на плечи). Вейшенг с хитрой точностью развесил гирлянду так, чтобы она висела идеально ровно. Харзы носились вокруг ёлки, пытаясь прицепить мишуру на нижние ветки, постоянно путаясь в ней. Даже Саб-Зиро, закончив свой чай, молча подошёл и несколько минут изучал конструкцию гирлянды, а потом одним точным движением исправил плохой контакт, от которого лампочки мигали. Через час ёлка сияла и переливалась в полумраке зала. Огонь в камине отражался в стеклянных шарах, гирлянды мерцали тёплым, разноцветным светом, мишура блестела. Запах хвои (пусть и искусственной) смешался с запахом дыма и снега, доносившимся с их оттаявшей шерсти. Они стояли и сидели вокруг, глядя на своё творение. Усталые, промёрзшие утром, а теперь тёплые и сытые. Они не говорили. Просто смотрели на огоньки. Это была их ёлка. Их маленький островок праздника и уюта в самом сердце чужого, холодного мира. После дня тяжёлого труда и месяцев борьбы — это был самый простой и самый нужный подарок, который они могли сделать сами себе. И в мерцании гирлянд было что-то обещающее. Что, возможно, не всё в этом новом мире состоит из боли, школы и льда. Что иногда в нём может быть место и для огоньков на зелёной ветке. Просто потому, что так захотелось. Созерцание нарядной ёлки, мерцающей в полумраке, постепенно сменилось более насущными сигналами организма. Блаженное тепло от камина разогнало остатки холода, но на его место пришло другое, знакомое чувство — голод. Шесть часов работы на морозе требовали возмещения. Первым заворчал живот у Тига — низкий, утробный звук, от которого дрогнула мишура на нижней ветке. Потом присоединился Чит, жалобно поскулив. Даже обычно сдержанная Яра украдкой потерла лапой по пустому животу. Как по незримому сигналу, они начали подниматься, потягиваться, отряхивать с меха воображаемые остатки снега и усталости. Огоньки на ёлке были прекрасны, но теперь их манил другой свет — тёплый, жёлтый, доносящийся из дверей столовой, и другой запах — густой, сытный, обещающий. — Ладно, красота красотой, а ужин по расписанию, — проворчал Джонни, вылезая из кресла и щёлкая выключателем на своём сериале. Экран погас, оставив в зале только свет гирлянд и камина. Они потянулись из зала, бросая последние взгляды на свою сияющую работу. Мартик на прощанье помахал ёлке лапкой. Уолору чуть не запутался в дождике, потянувшемся за ним, но его вовремя отцепила Ли Мей. Коридоры, ведущие в столовую, уже были наполнены другими, более прагматичными запахами: тушёного мяса с кореньями, свежего хлеба, печёных овощей. Звери, ещё недавно валявшиеся в изнеможении, теперь шли быстрее, ускоряясь с каждым шагом. В столовой их ждал долгий стол, заставленный дымящимися мисками и блюдами. Горячий пар поднимался к потолку. Здесь уже собралась часть обитателей замка: несколько воинов Внешнего Мира, слуги. Все молча уступали место подходившей процессии — не из страха, а из некоего странного, сложившегося за месяцы уважения-снисхождения. Звери, не церемонясь, заняли свои привычные места. Лео и Тиг уселись рядом, их мощные плечи почти соприкасались. Яра устроилась напротив, помогая Мартику и Уолору забраться на высокие табуреты. Рэй устроил своего сына на специально подложенных подушках рядом с собой. И началась тихая, сосредоточенная трапеза. Не было прежней нервозности, когда они боялись сделать что-то не так. Не было и буйного веселья. Был голод и удовлетворение. Звук ложек (и лап, аккуратно берущих куски), тихое чавканье, довольные вздохи. Они ели, восстанавливая силы, потраченные на снег, на школу, на выживание. За окном уже стемнело, и сквозь витражные стёкла было видно, как медленно падают новые снежинки, освещённые огнями замка. Но внутри было тепло, светло и пахло едой. Они ужинали. Все вместе. После долгого, трудного дня, который начался с изумления перед снегом и закончился сияющей ёлкой. Это был простой, базовый ритуал. Но в их искорёженной жизни именно такие простые вещи — общий труд, общий огонь, общий ужин — и становились тем цементом, что скреплял их странную, растрёпанную стаю в нечто целое. Пусть ненадолго. Пусть только на вечер. Но это было. И этого, в тот первый зимний вечер, было достаточно. Еда постепенно утоляла самый острый голод, и в столовой воцарилась более спокойная, почти меланхоличная атмосфера. Лео, доев свой кусок мяса, отложил ложку и обвёл взглядом стол. Его глаза остановились на гирлянде, которую кто-то притащил из зала и повесил на стену, и на веточке падуба в вазе на подоконнике. Всё это, как и ёлка, было частью какого-то необъяснимого ритуала. — Слушайте, — начал он, и его голос в притихшей столовой прозвучал громче, чем он планировал. Все обернулись. — А что будет скоро? Почему все вдруг украшают? И ёлку эту... И эти огоньки. Наступила короткая пауза. Объяснять что-то Лео и остальным стало привычным делом, но каждый раз это напоминало о пропасти между их мирами. Ответила Китана, отложив свою чашку. Её тон был ровным, по-учительски спокойным. — Скоро будет Новый год. Это праздник. Один из главных в году. Его отмечают во многих царствах, включая Земное. Украшают жилища, дарят подарки, собираются за столом. Чтобы отметить конец старого цикла и начало нового. Лео нахмурился, переваривая информацию. Праздник? Чтобы отметить... что время прошло? — Зачем? — спросил он с искренним, детским недоумением. — Время и так идёт. Сезоны меняются. Зачем ему... помогать? Или отмечать? Это же просто... факт. Его вопрос, такой простой и логичный с точки зрения зверя, живущего в естественных циклах, заставил некоторых улыбнуться, а других — задуматься. Джонни фыркнул, облокачиваясь на стол. — Потому что, барси... э-э-э, Лео, жизнь — дерьмо. Сплошная работа, проблемы, драки. Если не устраивать себе иногда повод для вечеринки, с ума сойти можно. Новый год — это как большой, всеобщий «стоп». Все притворяются, что старые косяки ушли со старым годом, и начинают с чистого листа. Ну, или пытаются. Плюс, водку пить веселее, когда есть повод. Милина, сидевшая рядом, покачала головой, но не в осуждение Джонни, а скорее дополняя его циничную правду своей, более меланхоличной. — Это... надежда, Лео. Символическая. Что что-то может измениться к лучшему. Что можно оставить плохое позади. Даже если это иллюзия. Людям... и не только людям... нужны такие точки. Чтобы собраться. Чтобы почувствовать, что ты не один. Что все вместе пережили ещё один год. Несмотря ни на что. Ли Мей, наблюдавшая за разговором, добавила уже своим, практическим тоном: — Это также традиция. Ритуал, который укрепляет общность. У нас во Внешнем Мире его отмечают со всей подобающей пышностью. Для подданных — это день подарков от трона, пиршеств. Для двора — церемонии, приёмы. Это... порядок. Предсказуемость в течении времени. Лео слушал, и его недоумение понемногу сменялось пониманием другого рода. Он смотрел на гирлянду, на своих друзей вокруг стола, на Тига, который внимательно слушал, хотя и ничего не понимал. — Значит... это как... большой сбор стаи? — спросил он наконец, пытаясь найти аналог в своей реальности. — После трудного сезона? Чтобы все были вместе и... знали, что стая цела? Яра, сидевшая рядом, кивнула, и в её глазах мелькнула тень улыбки. — Что-то вроде того. Только с большим количеством глупых украшений и еды. — И подарками! — воскликнула Мила, которую идея подарков явно захватила. — Говорят, дарят что-то хорошее! — Чтобы потом чувствовать себя обязанным дарить в ответ, — мрачно добавил Вейшенг, но без обычной ехидцы, скорее констатируя факт. Лео откинулся на спинку стула. Идея начала обретать смутные очертания. Праздник. Не для того чтобы «помочь» времени, а чтобы... отметить, что они всё ещё здесь. Вместе. После всего. После Шан Цунга, школы, Куан Чи, снега и субботника. Чтобы собраться и сказать: «Мы пережили этот цикл. И теперь у нас есть огоньки на дереве и повод быть вместе без страха, хотя бы на одну ночь». — Понятно, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала не радость, а какое-то твёрдое, взрослое принятие. — Значит, будем... праздновать. Этот... Новый год. И в его словах было решение не просто участвовать в чужом ритуале. А попытаться сделать его своим. Найти в этой человечьей традиции крупицу того, что нужно им — их растрёпанной, травмированной, но живой стае. Чтобы огоньки на ёлке означали не просто украшение, а их общий огонь, который они сохранили, несмотря ни на что. Сытный ужин и тёплые разговоры сделали своё дело — глаза у всех слипались, а тела просились в постель. Один за одним они покидали столовую, направляясь в свои комнаты. Последние огоньки гирлянд в зале погасили, оставив только тусклое дежурное освещение в коридорах. Сон в эту ночь был глубоким и мирным, без кошмаров. Отчасти — от усталости, отчасти — от странного умиротворения, которое принесла вечерняя подготовка к празднику, чужому, но уже чем-то затронувшему их. Утром их разбудила не Милина и не звонок. В их общую спальню вошла Синдел. На ней было не парадное облачение, но и не боевые доспехи — элегантное, тёплое платье из тёмной шерсти, поверх которого был накинут лёгкий, но роскошный меховой палантин. Её вид говорил о том, что сегодняшний день — не обычный. Она обвела взглядом просыпающихся зверей, и её голос, обычно режущий пространство, на этот раз звучал ровно, почти деловито: — Вставайте. Приведите себя в порядок. Через час мы отправляемся на рынок. Это заявление повисло в воздухе, встреченное сначала сонным молчанием, а потом — нарастающим гулом недоумения и... любопытства. На рынок? После школы, после допросов, после субботника? Уолору, всё ещё закутанный в одеяло, пискнул: — Опять... за одеждой? — Нет, — ответила Синдел. — За покупками. Для празднования Нового года. Продукты, украшения для стола, возможно, какие-то... мелкие вещи для вас. — Она сделала небольшую паузу. — Это часть подготовки. И возможность для вас увидеть, как готовятся к празднику в городе. Идея снова оказаться среди людей вызвала привычную волну тревоги. Но на этот раз к ней примешивалось нечто новое — предвкушение. Не праздника как такового, а самого процесса. «Покупки». «Украшения для стола». «Что-то для вас». Эти слова несли в себе отголоски вчерашнего разговора о подарках и общности. Лео переглянулся с Ярой, потом с Тигом. В глазах старого друга он увидел то же настороженное любопытство. — Значит, не просто сидеть и ждать, — прошептал Лео больше для себя. — А... делать что-то для этого. Самому. Синдел кивнула, как будто уловила его мысль. — Именно. Праздник — это не только событие. Это действие. Подготовка — его часть. Одевайтесь тепло. Рынок на открытом воздухе. И она вышла, оставив их в комнате, наполненной теперь не страхом перед школой, а странным, нервным оживлением. Они снова собирались выйти в человеческий мир. Но на этот раз не как пленники на экзекуцию, а как... участники. Пусть и под присмотром. Пусть и в рамках чужой традиции. Но они шли делать что-то для своего общего будущего праздника. И в этом, пусть крошечном, выборе и действии была капля той самой свободы и общности, о которой говорила Милина. Они шли не просто терпеть. Они шли готовить. И этот простой факт менял всё. Рынок в первый зимний месяц был другим — не таким пёстрым и шумным, как летом, но не менее оживлённым. Воздух гудел от предпраздничной суеты. Повсюду пахло жареными каштанами, глинтвейном, пряностями и свежесрубленными елями. Синдел вела их размеренным шагом, но сегодня её охрана была менее заметной, а внимание — более рассеянным, будто она и сама позволяла себе немного отвлечься. Звери, закутанные в тёплую одежду (южные — в выданные Ли Мей комбинезоны, северные — в свои естественные меха под простыми плащами), шли кучкой, их глаза разбегались. Они набирали продукты в большие плетёные корзины, которые несли за ними слуги: звенья колбас, круги сыра, мешки с орехами и сухофруктами, бочонки с солёной рыбой. Всё это было странно, изобильно и пахло так, что даже у самых тревожных текли слюнки. Именно когда они проходили мимо ряда с выпечкой, где воздух был особенно густ и сладок, к ним подошёл человек. Он был одет бедно, в потрёпанный, не по сезону тонкий плащ. Но не одежда привлекла внимание. Это было его лицо. Кожа имела болезненный, сероватый оттенок, а на открытых участках — на руках, на шее — проступали характерные, тёмные, почти чёрные прожилки, похожие на трещины на высохшей земле. Его глаза были запавшими, полными боли и какой-то лихорадочной надежды. Это была Тарката. Та самая болезнь, что была у Милины. Только в куда более запущенной, смертельной стадии. Человек протянул к ним дрожащую руку, в которой сжимал чёрствый, маленький каравай хлеба. Его голос был хриплым, прерывистым: — Хлеб... хороший... всего за пятнадцать монет, господа... Пожалуйста... лекарства купить нужно... Он смотрел не на Синдел или бойцов, а на зверей. Возможно, в их нечеловеческих, но открытых лицах он увидел меньше презрения, чем в глазах обычных горожан. Или просто отчаяние заставляло его обращаться ко всем подряд. Вся группа замерла. Запах болезни, смешанный с запахом немытого тела и страха, ударил в нос. Милина, шедшая чуть позади, резко остановилась. Её собственное, ещё контролируемое лицо побледнело ещё сильнее. Она видела в этом человеке возможное будущее. Отражение своей собственной боли, доведённой до крайности нищетой и отсутствием помощи. Звери смотрели на человека, не понимая до конца, что с ним, но чувствуя исходящую от него волну страдания. Рэй инстинктивно прижал к себе своего сына. Уолору спрятался за ногу Тига. Лео нахмурился, его нос морщился от запаха. Синдел повернула голову, её взгляд стал холодным и оценивающим. Она не проявила ни жалости, ни отвращения. — Проходи, — сказала она ровно, но так, что человек вздрогнул и отпрянул. — Не загораживай путь. Он забормотал извинения и, пошатываясь, отступил в сторону, всё ещё сжимая свой жалкий хлеб. Его глаза, полые и полные боли, ещё секунду смотрели на них, а потом он растворился в толпе. Наступило неловкое молчание. Веселье от покупок испарилось. Чит тихо спросил: — Что с ним? Он... умирает? — Болен, — коротко ответила Китана, не глядя на Милину. — Тарката. Болезнь не лечится. Только сдерживается дорогими снадобьями. У бедных... нет шансов. Милина стояла, сжав кулаки, её взгляд был прикован к тому месту, где только что был человек. Её собственная болезнь, обычно тлеющая под контролем, вдруг напомнила о себе колющей болью в суставах. Она видела, к чему ведёт путь, по которому она идёт. И видела безразличие своей сестры-императрицы. Лео посмотрел на отступившую в толпу сгорбленную фигуру, потом на полные корзины с яствами, которые они только что набрали для своего «праздника». Контраст был таким резким, таким жестоким и таким... обычным для этого мира, что у него сжалось горло. Они готовились праздновать «новое начало», в то время как в двух шагах от них кто-то медленно угасал, пытаясь продать чёрствый хлеб за гроши, чтобы отсрочить неизбежное. Праздник внезапно показался не таким уж весёлым. А их тёплые одежды — не такими уж защищающими. Они снова столкнулись с настоящим лицом мира, в котором жили. И это лицо было обезображено болью, бедностью и холодным равнодушием. И им, каким бы особенным ни был их статус, тоже предстояло в этом мире жить. И, возможно, однажды — умирать. Слова Джонни, грубые, но по-своему мудрые, повисли в тишине зала, медленно оседая, как пыль после взрыва. Они не принесли радости, но дали разрешение. Разрешение чувствовать эту тяжесть и при этом... жить. Не забывать, но и не парализовывать себя. Один за другим они начали расходиться. Не спеша, без прежнего веселья, но и без прежней оцепенелости. Лео потянулся, его суставы хрустнули, и он направился к тренировочным манекенам в дальнем конце зала. Он не стал наносить яростных ударов. Он просто начал отрабатывать медленные, точные движения, чувствуя, как напряжение от увиденного понемногу уходит в мышцы, в концентрацию. Тиг последовал за ним, усевшись на корточках рядом, наблюдая за движениями друга. Потом он тоже поднялся и начал растягиваться, его мощное тело двигалось с неожиданной для таких размеров плавностью. Яра и Лили унесли часть украшений и тканей в свой уголок, который они обустраивали как нечто вроде мастерской. Там Лили что-то чертила на куске пергамента, а Яра, взяв серебряную нить и бусины, принялась с необычайной для хищника аккуратностью плести что-то сложное — возможно, украшение для стола, а возможно, и нет. Вейшенг, всё ещё вертя в лапах серебряное блюдо, ушёл к окну и сел на подоконник. Он не смотрел на улицу. Он просто сидел, глядя на отражение зала в полированной поверхности, его острый ум, наверное, перемалывал увиденное на рынке, раскладывая по полочкам жестокую экономику боли и выживания. Мила, Мартик и Уолору притихли в уголке у камина. Мила тихо рассказывала им какую-то сказку — не весёлую, а скорее грустную и поучительную, про зверя, который делился последним куском с незнакомцем. Они слушали, прижавшись друг к другу. Рэй унёс своего сына в их угол, где стояла колыбелька. Он не лёг. Он сел рядом, качая её одной лапой, а другой перебирал какие-то засушенные листья — возможно, успокаивающий ритуал, которому научила его Джейд. Даже Саб-Зиро, появившийся в дверях, молча прошёл через зал, бросив беглый, оценивающий взгляд на тренирующихся Лео и Тига, и скрылся в коридоре, ведущем в подвалы, вероятно, к своим механизмам или к месту заключения Куан Чи. Джонни, видя, что все более-менее пришли в себя и нашли себе занятие, снова устроился в кресле, включил звук у телевизора, но уже не так громко. Он просто создавал фон, заполняя тишину чужими голосами и выстрелами, чтобы их собственные мысли не звучали так оглушительно. Они занимались своими делами. Каждый по-своему перерабатывал увиденное. Через движение, через рукоделие, через размышления, через простые ритуалы заботы. Не разговаривая об этом. Не обсуждая. Просто были. Вместе, но каждый в своём внутреннем мире. Ёлка в углу продолжала мерцать. Огонь в камине потрескивал. За окном медленно сгущались зимние сумерки, и где-то там, в городе, человек с Таркатой, возможно, всё ещё пытался продать свой хлеб. А здесь, в замке, их маленькая, искорёженная стая медленно собирала себя по кусочкам после очередного столкновения с жестокостью мира. Не исцеляясь. Не забывая. Просто... продолжая жить. Потому что другого выхода у них не было. И потому что огоньки на ёлке, пусть и ненастоящие, всё равно горели. И это хоть что-то значило. Продолжение. Тишина заснеженных окраин замкового комплекса Внешнего Мира была обманчивой. Рэй, маленький львёнок с грузом недетской травмы на плечах и в душе, выбрался из бокового входа. Ему нужно было побыть одному. Вдали от глаз, от жалости, от вечного запаха молока и своего... сына. Он просто шёл, утопая в снегу по брюхо, его тёплый комбинезон защищал от холода, но не от тяжести мыслей. Он не заметил тени, скользнувшие по снегу с небес. Огромные, пернатые, с клювами, изогнутыми, как ятаганы, и глазами, полными первобытного, хищного голода. Снежные орлы-мутанты Внешнего Мира. Не разумные, но невероятно умные охотники. Они видели лёгкую, отбившуюся от стаи добычу. Атака была молниеносной и абсолютно беззвучной. Два чудовищных когтистых когтя впились ему в плечи, подняв в воздух, как пучок сена. Рэй даже вскрикнуть не успел от неожиданности. А потом... Хруст. Оглушительный, кошмарный хруст собственных костей. Острый, невыносимый взрыв боли. И темнота. --- Он очнулся. Холод. Пронизывающий, острый холод снизу. Он лежал на спине. Его сознание, затуманенное шоком и болью, медленно возвращалось. Он видел серое, низкое небо. Видел снежинки, падающие ему на морду и тающие от остаточного тепла. Он попытался пошевелиться. И не смог. Медленно, с трудом, он повернул голову. Посмотрел вниз, на своё тело. И его мир рухнул окончательно. Его ног не было. От таза вниз расходился лишь окровавленный, изодранный мех, обнажая белое, раздробленное... мясо. И кости. Острые, жуткие обломки костей, торчащие наружу. Но это было не самое страшное. Из развороченной брюшной полости, разорванной когтями или клювом, на алый снег вываливались кишки. Тёплые, дымящиеся на морозе, розовато-серые петли. Они лежали рядом с ним, частью него, жутким, не принадлежащим снаружи органом. Сознание отказалось это принимать. Это был сон. Кошмар. Самый страшный из всех. Но холод снега под спиной был реален. Боль, огненной волной накатывающая от мест... где раньше были ноги, была реальна. Запах крови и... своего же кишечника, острый и тошнотворный, был реален. Паника пришла не сразу. Сначала было пустое, леденящее непонимание. Потом осознание. Медленное, неизбежное, как падение в бездну. И тогда из его глотки вырвался не крик. Не рык. Это был визг. Высокий, пронзительный, раздирающий глотку звук чистейшего, животного, недетского ужаса. Звук разрываемой на части души. Он кричал, задыхаясь, захлёбываясь собственной кровью и неверием, уставившись в небо пустыми, полными слепого страха глазами. --- В замке, в том самом зале с камином и ёлкой, царила вечерняя рассеянность. Джонни щёлкал каналами. Кунг Лао чистил свой шляпой-блейдом. Китана что-то тихо обсуждала с Ли Мей. Тиг дремал у огня. И этот крик — далёкий, приглушённый стенами, но абсолютно, чудовищно живой — пронзил каменную кладку, как игла. Все замерли. Джонни выронил пульт. — Что это, чёрт возьми?.. Кунг Лао уже был на ногах, его лицо стало острым и сосредоточенным. — С улицы. Детский... или... Китана перевела взгляд на пустой угол, где обычно сидел Рэй с детёнышем. Её лицо побелело. — Рэй. Его нет внутри. Не нужно было больше слов. Они сорвались с мест. Не как организованный отряд, а как группа людей, услышавших крик тонущего ребёнка. Джонни, Кунг Лао, Китана — первые. За ними, почуяв неладное, рванулись из своих уголков Лео, Тиг, Яра. Сердца бились в унисон с тем отчаянным, затихающим визгом, который теперь вёл их сквозь тёмные коридоры к выходу во двор, в снежную, безмолвную ночь, где только что произошло самое непоправимое. Они вывалились во двор нестройной, но стремительной толпой. Морозный воздух обжёг лёгкие. Крик уже смолк, но его эхо, казалось, всё ещё висело в кристаллической тишине ночи, смешавшись с воем ветра. Теперь его сменил другой звук — тихий, прерывистый, но оттого ещё более леденящий душу. Громкий плач. Не детский капризный рёв. А сдавленное, захлёбывающееся, полное невыносимой боли и ужаса всхлипывание. Оно доносилось из-за угла конюшни, с той стороны, где расчищенная дорожка переходила в нетронутые сугробы. Никто не отдавал команд. Они просто понеслись на этот звук. Ноги вязли в снегу, дыхание рвалось клубами пара. Кунг Лао и Джонни были первыми, обогнув угол. И замерли. Картина, открывшаяся им, навсегда врезалась в память. В луче света от фонаря, вбитого в стену конюшни, лежал Рэй. Вернее, то, что от него осталось. Алый, растёкшийся по снегу ореол. Белое, искалеченное тело. И эти... петли кишок на белом фоне. Самые крепкие желудки содрогнулись. У Джонни вырвалось сдавленное «Твою мать...». Рэй плакал. Громко, безутешно, его маленькое тело сотрясали спазмы, каждое из которых, должно быть, причиняло невыразимую агонию. Он не видел их. Его глаза, залитые слезами и болью, были широко раскрыты и смотрели в никуда. Из его горла вырывались только всхлипы и хриплые, бессвязные звуки: «Н-нет... н-ноги... мама... б-больно...» Китана, подбежавшая следом, зажала ладонью рот, её глаза стали ледяными точками. Лео, выскочивший из-за её спины, издал странный, сдавленный вой — не рык, а звук полного крушения. Яра просто рухнула на колени в снег в нескольких шагах, её трясло. Тиг зарычал, низко и страшно, его взгляд метнулся к небу, выискивая невидимых врагов. — Не смотри! — резко крикнул Кунг Лао, загораживая собой открывшимся ртом Милу, которая только что подбежала. — Всем назад! Вызвать медиков! Сейчас же! Но его приказ уже исполняла Ли Мей, появившаяся словно из тени, её лицо было маской оперативной собранности, но в глазах бушевала настоящая буря. Она уже говорила в коммуникатор, её голос был резким и быстрым. Джонни, преодолев первый шок, сорвал с себя свой яркий пуховик и, не думая о холоде, бросился к Рэю. — Эй, малыш... эй, тише, тише... — его голос, всегда такой нахальный, дрожал. Он пытался хоть как-то прикрыть жуткое зрелище тканью, не касаясь ран. — Всё... всё будет... медики уже бегут... Но Рэй его не слышал. Он был в другом мире. В мире боли, шока и абсолютного, физического крушения всего своего существа. Его крик сменился плачем, но этот плач был страшнее любого крика. Это был звук умирающей души, запертой в изувеченном, восьмилетнем теле. И этот звук резал ночь, резал сердца всех, кто его слышал, напоминая, что в этом мире даже для тех, кто уже прошёл через ад, всегда найдётся новый, ещё более глубокий круг. Его погрузили на носилки с противоестественной осторожностью, стараясь не потревожить жуткую ношу его же собственных внутренностей. Боль была таким всепоглощающим белым шумом, что границы между реальностью и кошмаром стёрлись. В тряске кареты скорой помощи Внешнего Мира, в мерцании магических ламп над его лицом, в голосах — сдавленных, профессиональных, полных ужаса, — единственной мыслью, пульсирующей в его разбитом сознании, было: Это сон. Самый страшный сон. Я сейчас проснусь. Проснусь в своей постели, и мои ноги будут на месте. И сын будет спать рядом. Это сон. Это была не надежда. Это был последний бастион психики перед лицом невыносимого. Он цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку, пока сознание снова не отступило в тёмные, блаженные воды шока и сильнейших обезболивающих зелий. --- Спустя восемь часов он очнулся. Первым ощущением было... отсутствие. Не боль. Отсутствие. Глубокое, пугающее, физическое отсутствие чего-то огромного и важного в нижней части его тела. Его разум, затуманенный лекарствами, медленно собирался в кучу. Он лежал на чём-то мягком и высоком. В нос ударил резкий запах антисептиков, трав и... крови. Тихий гул механизмов. Он был в палате. Медицинском крыле замка. Мысль пронеслась ясной и чистой: Я просто потерял сознание. На улице. Может, упал. Они нашли меня, принесли сюда. Всё хорошо. Он медленно, с трудом повернул голову. Комната была полутемной. Никого. Тишина. И тогда он решил посмотреть. Проверить. Убедиться, что его ноги там, где им положено быть. Что это был всего лишь страшный сон. Его шея скрипела от напряжения. Он опустил взгляд вниз, вдоль своего тела, прикрытого лёгким, стерильным одеялом. Одеяло лежало... плоско. Слишком плоско. Там, где должен был быть изгиб бёдер, коленей, там была лишь ровная, опускающаяся вниз плоскость. Сердце в груди заколотилось с такой силой, что ему показалось, оно вырвется наружу. Он задержал дыхание. Одним резким, отчаянным движением он схватил край одеяла лапой, которая дрожала, как в лихорадке, и дёрнул его на себя. И увидел. Там не было ног. Не было даже культей. Ниже живота его тело было туго забинтовано огромными, грубыми валиками белых бинтов, пропитанных местами тёмно-коричневыми и алыми пятнами. Бинты заканчивались там, где раньше начинались его бёдра. Ниже не было ничего. Только плоская кровать. Его мозг отказался это обрабатывать. Он смотрел на это место, где должна была быть его плоть, его кости, его лапы... и видел лишь бинты и пустоту. Тихо. В комнате было так тихо, что он слышал свист ветра за окном и дикий стук собственного сердца в ушах. А потом тишину разорвал звук. Не крик. Не плач. Это был низкий, хриплый, животный стон, вырывающийся из самой глубины его существа. Звук окончательного, бесповоротного понимания. Это не был сон. Его ног больше не было. Его жизнь, и без того разбитая на осколки, теперь была растоптана в пыль. И в этой пыли, прикованный к больничной койке, лежал восьмилетний львёнок, который только что осознал, что худшее, что с ним могло случиться, уже случилось. И теперь для него не существовало даже призрачной надежды на будущее. Было только сейчас. И это «сейчас» было бесконечной, немой пустотой там, где раньше было его тело. Стон перешёл в беззвучные, судорожные рыдания. Тело Рэя сотрясали спазмы, от которых жутко ныли и болели даже несуществующие конечности — фантомная боль уже заявляла о своих правах. Слёзы текли по его бледным, испачканным кровью и грязью щекам, оставляя чистые полосы. Он не мог даже закрыть глаза. Он просто смотрел в потолок, и из его горла вырывались хриплые, захлёбывающиеся всхлипы. Мир сузился до белой простыни под ним, давящей пустоты внизу и всепоглощающего, недетского отчаяния. Дверь в палату открылась беззвучно. На пороге появилась Таня. Она не была в своей обычной униформе. На ней был простой, тёмный хитон, а лицо... её лицо, всегда бесстрастное и остроконечное, как лезвие, сегодня было другим. На нём не было ни жалости, ни ужаса. Была сосредоточенная, ледяная ярость. Ярость, направленная не на него, а на случившееся. И какое-то странное, жёсткое решение. Она вошла и закрыла дверь за собой. Не спеша подошла к койке. Её взгляд, быстрый и профессиональный, оценил состояние бинтов, уровень пустоты под одеялом, мертвенную бледность его кожи. Рэй даже не посмотрел на неё. Он был в своём аду. Таня не стала его утешать. Не сказала «всё будет хорошо». Она знала, что это ложь. Вместо этого она поставила на прикроватный столик небольшой металлический кувшин с водой и чашку. — Пить, — сказала она ровно, но без привычной резкости. Её голос был просто констатацией необходимости. — Ты терял много крови. Обезвожен. Он не реагировал. Его рыдания стали тише, но тело всё ещё вздрагивало. Таня налила воды в чашку. Потом, не спрашивая разрешения, осторожно, но твёрдо подвела свою ладонь под его затылок и приподняла его голову. — Пей, — повторила она, поднося чашку к его губам. Инстинкт заставил его сделать несколько мелких, жадных глотков. Вода была прохладной и чистой. Она ненадолго вернула его в реальность комнаты, в реальность её прикосновения. Когда он отпил, она опустила его голову обратно на подушку и отставила чашку. Потом она просто села на стул рядом с койкой, сложив руки на коленях. Она не уходила. Она не говорила. Она просто была там. Её молчаливое, твёрдое присутствие было иной породы, чем паника или сюсюканье. Это было присутствие стены. Стены, которая теперь, после того как его собственное тело предало его, оказалась единственной, на что можно было опереться. Она не обещала, что боль уйдёт. Она просто обозначала факт: ты не один. И пока я здесь, полный распад откладывается. Рэй перестал плакать. Он просто лежал, глядя в потолок, чувствуя жгучую пустоту внизу и холодную, неумолимую реальность присутствия Тани рядом. Это было не исцеление. Это было временное перемирие с болью. И, возможно, первый шаг в новую, ещё более страшную реальность, где ему предстояло научиться жить не просто с травмой души, а с физическим отсутствием половины себя. А Таня, со своей безжалостной практичностью и немой яростью, похоже, собиралась быть его проводником в этот ад. Добровольно или по приказу — сейчас это не имело значения. Она была здесь. И в мире, где всё рушилось, даже такая, ледяная и опасная опора была бесценна. Тишина в палате была густой, тяжёлой, нарушаемой лишь тихим гудением какого-то аппарата и его собственным прерывистым дыханием. Он лежал, уставившись в потолок, но видел не штукатурку, а белую, снежную пустоту и вспышку кошмарной боли. Его разум, израненный и затуманенный, цеплялся за последнюю соломинку. Он повернул голову, его глаза, красные и опухшие, встретились с холодным, но пристальным взглядом Тани. Его голос, когда он наконец заговорил, был едва слышным шёпотом, полным такой хрупкой, детской надежды, что её было невыносимо слушать. — Это... сон? — прошептал он, и в этих двух словах была вся его мольба к вселенной, ко всем богам, ко времени — повернуть вспять, отменить, исправить. — Да? Я... я проснусь сейчас? И ноги... они будут? Он смотрел на неё не как на Таню, начальника стражи, а как на высший авторитет, на того, кто знает истину. Как ребёнок, который просыпается от кошмара и спрашивает маму, реальны ли монстры под кроватью. Таня не моргнула. Не отвела взгляд. Её лицо оставалось каменным, но в глубине глаз что-то дрогнуло — не жалость, а что-то вроде жёсткого, профессионального признания этого абсолютного, душераздирающего отрицания. Она знала эту стадию шока. Видела её у солдат, потерявших конечности на поле боя. Она медленно, очень чётко, покачала головой. — Нет, Рэй, — её голос был низким, ровным, без колебаний. Он резал воздух, как сталь. — Это не сон. Она сделала паузу, давая этим словам, этим трём смертным приговорам, достигнуть его сознания. Потом продолжила, уже без той беспощадной резкости, но с той же неумолимой честностью: — На тебя напали снежные орлы-мутанты. Они откусили тебе обе задние конечности и повредили брюшную полость. Ты был доставлен сюда, тебя прооперировали. Ты потерял много крови, но выжил. Твоих ног больше нет. Это факт. Она не стала смягчать. Не стала говорить «к сожалению» или «прости». Она сказала факт. Жестокий, окончательный, не подлежащий обжалованию. Рэй смотрел на неё, и надежда в его глазах медленно угасала, как свеча на сильном ветру. Её слова не пробивались через стену отрицания сразу. Они ударялись о неё, как камни, оставляя трещины. Он снова посмотрел вниз, на плоское, забинтованное ничто под одеялом, а потом снова на неё. — Но... как? — прошептал он, и в его голосе уже не было надежды, только пустое, леденящее недоумение. — Как я буду... ходить? Бегать? Заботиться о... — он запнулся, не в силах даже произнести «сыне». Таня всё так же сидела неподвижно. — Сначала ты будешь выживать. Потом — учиться. Ходить ты не сможешь. Бегать — тоже. Но будут костыли. Возможно, позже — механические протезы, если инженеры смогут что-то адаптировать. А заботиться... — она на секунду замолчала, её взгляд стал ещё острее, — заботиться ты будешь умом и той силой, которая у тебя осталась. Или не будешь. Это будет твой выбор. Когда придёт время. Она не давала ложных обещаний. Она рисовала перед ним пустынный, страшный, но реальный путь. Путь инвалида в жестоком мире. Путь, на котором не будет места старой жизни. Рэй закрыл глаза. Слёзы снова потекли из-под век, но теперь это были тихие, беззвучные слёзы полного, окончательного принятия катастрофы. Сон развеялся. Осталась только боль, пустота и голос Тани, звучащий как приговор и как единственный якорь в этом новом, беспощадном мире, где он был теперь не просто травмированным львёнком, а калекой. И ему предстояло решить, что делать с этим знанием. И жить с ним. Каждую оставшуюся секунду. Вопрос повис в воздухе, тихий, сломленный, но в нём не было паники. Была пустота. Та самая пустота, что остаётся, когда все иллюзии разбиты, и перед тобой — только голая, жуткая правда. Рэй смотрел на Таню не как на спасителя, а как на того, кто знает правила игры в этом новом, кошмарном уровне реальности. «И что мне делать?» — спрашивал не ребёнок, а солдат, только что потерявший ноги на поле боя и требующий дальнейших инструкций. Таня не ответила сразу. Она поднялась со стула, подошла к окну, на мгновение глянула на заснеженную ночь — ту самую, что скрывала теперь в себе память о его крови. Потом повернулась к нему. Её поза была прямой, голос — таким же, каким всегда был: лишённым украшений, но сегодня в нём не было и привычной отстранённости. Была концентрация. — Порядок действий, — сказала она чётко, как отдавая рапорт. — Первое: не двигаться. Любое напряжение может разойтись швы, вызвать внутреннее кровотечение. Ты будешь лежать, пока медики не скажут иначе. Она сделала паузу, убедившись, что он слушает. — Второе: терпеть. Боль будет. Фантомная боль — в том, чего нет, — будет особенно жестокой. Лекарства помогут, но не уберут полностью. Ты должен будешь научиться с ней существовать. — Третье: есть и пить. Даже если не хочется. Силы нужны для заживления. Отказываться — значит сдаваться. А сдаваться мы не будем. Она вернулась к койке, но не села. Стояла над ним, как командир над раненым бойцом. — Четвёртое: думать. Не о том, чего нет. О том, что осталось. У тебя есть голова. Глаза. Уши. Одна пара передних лап. Зубы. Ты можешь говорить, видеть, слышать, анализировать. Это — твой новый базовый набор. На нём и будем строить. — Пятое, и самое важное: принять решение. — Она наклонилась чуть ближе, и в её гладах вспыхнул тот самый стальной огонь. — Решение о том, будешь ли ты жить. Просто существовать, ожидая смерти. Или приспособиться. Научиться делать то, что можешь, лучше всех. Найти новый способ быть полезным своей стае. Найти новый способ быть... собой. Пусть и другим. Она выпрямилась. — Сейчас ты выбираешь только пункты один, два и три. Остальное — позже. Сегодняшняя задача: пережить ночь. Не умереть от шока. Выпить ещё воды, когда попросишь. Позвать, если боль станет невыносимой. Всё. Она не спросила, понял ли он. Она дала ему план. Жёсткий, безрадостный, но чёткий. План выживания на первые часы. В мире, где всё рухнуло, даже такой план был сокровищем. Он давал точку опоры. Не эмоциональную, а практическую. Делай это, потом это, потом это — и ты протянешь ещё немного. Рэй медленно кивнул, его взгляд стал чуть менее стеклянным. В нём появилась слабая, почти невидимая искра — не надежды, а фокуса. Ему сказали, что делать. Следующие несколько шагов. Этого было достаточно, чтобы не сойти с ума прямо сейчас. Чтобы отодвинуть бесконечный ужас будущего на потом. Сначала — пережить ночь. Потом — посмотрим. — Вода, — прошептал он. Таня, не меняясь в лице, налила ещё чашку и снова помогла ему пить. Её движения были точными, без лишней нежности, но и без грубости. Просто следующий пункт плана. И в этой простой, механической последовательности действий была странная, суровая забота. Потому что она не позволяла ему утонуть. Она заставляла его двигаться вперёд. Шаг за шагом. Даже если эти шаги теперь были лишь метафорами. В коридоре за дверью палаты царила гнетущая, приглушённая атмосфера. Звери и часть бойцов жались к стенам, не в силах уйти, но и не решаясь нарушить тишину, за которой слышались лишь приглушённые голоса Тани и тихие звуки из палаты. Воздух был густ от запаха лекарств, крови и немой тревоги. Джонни Кейдж, прислонившись к холодному камню, смотрел на запертую дверь. Его лицо, обычно такое оживлённое, сейчас было усталым и по-настоящему серьёзным. Он негромко, почти для себя, произнёс, глядя в пустоту: — А вы заметили... что больше всех в этой всей ебучей истории страдает именно он? Рэй. Маленький львёнок, который просто хотел... не знаю, быть львом. Его слова, тихие, но отчётливые, повисли в напряжённой тишине коридора. Все обернулись. Тиг, стоявший рядом, огромный и мрачный, нахмурился. Он знал о травме Рэя поверхностно — что-то случилось, тот родил ребёнка, это был ужас. Но детали, глубина той раны, были скрыты завесой молчания и стыда. — А что с ним? — спросил Тиг, его низкий голос прозвучал как гул под землёй. — Чем он страдал? Я знаю, что с ним что-то... неладное. Он всегда такой... пустой. И этот детёныш... Джонни вздохнул, тяжело, с видом человека, которому предстоит озвучить неподъёмную тяжесть. — Чем страдал? — он горько усмехнулся. — Да всем, блин. Его... — он понизил голос до шёпота, хотя все и так слушали, затаив дыхать, — изнасиловал Шан Цунг. Магией. Такой магией, что он, семилетний пацан, забеременел. Выносил. Родил. Кесарево сечение. Теперь у него есть этот... гибридный сын, которого он не может ни любить, ни бросить. Он живёт с этим каждый день. С памятью о насилии. С телом, которое его предало. С ролью «матери», которую ему навязали. А теперь... — Джонни махнул рукой в сторону двери, — а теперь вот это. Ног лишили. Полностью. Он посмотрел на Тига, на других зверей, на бледные лица Китаны и Милины. — Мы тут все побитые, потрёпанные. Школа, драки, страхи. Но у него... у него была уже своя, личная, абсолютная преисподняя. И только-только он, может, начал как-то с ней... не жить, так существовать, как его снова ломают пополам. Физически. Насовсем. Тиг стоял, неподвижный, как скала. Его глаза, обычно такие ясные, теперь потемнели от нахлынувшего понимания и ярости. Он смотрел на дверь, за которой лежал его собрат, и его могучее тело напряглось. — И кто... кто это сделал? Орлы? — спросил он, и в его голосе звучала готовая сорваться с цепи ярость. — Орлы — инструмент, — вмешалась Китана, её голос был сдавленным. — Но они охотятся на окраинах редко. И так... вовремя. Это мог быть несчастный случай. А могла быть... целенаправленная атака. Чтобы добить того, кто и так сломан. — Куан Чи, — мрачно произнес Кунг Лао. — Он в клетке, но его влияние, его сделки... они могли сохраниться. Или это месть его последователей. Или... — он бросил взгляд на Синдел, которая молча наблюдала в конце коридора, — сигнал. Нам. В коридоре снова воцарилось молчание, но теперь оно было наполнено уже не просто тревогой, а леденящим осознанием: то, что случилось с Рэем, — не случайность природы. Это было продолжение войны. Войны, в которой самый беззащитный и уже искалеченный из них снова стал мишенью. И если это так, то его страдания были не просто трагедией. Они были посланием. И на это послание нужно было как-то ответить. Но сначала — нужно было помочь ему выжить эту ночь. Потому что если он умрёт, то это будет означать полную и окончательную победу той тьмы, что охотилась на них с самого начала. Голос Синдел прозвучал из конца коридора, где она стояла в тени, подобно тёмному изваянию. Он не был громким. Но его холодная, отточенная, как лезвие бритвы, интонация разрезала тяжёлый воздух и заставила вздрогнуть даже самых стойких. — Если он умрёт от этих ран, — произнесла она, не двигаясь, — это будет не просто трагедия. Это будет худший конец года. Провал. Полный и окончательный. Все обернулись к ней. Её лицо, освещённое тусклым светом факела, было лишено эмоций, но в её гладах пылал холодный, рассудочный огонь чистейшей ярости — не эмоциональной, а стратегической. — Мы потеряем не просто львёнка, — продолжала она, её слова падали, как тяжёлые камни. — Мы потеряем символ. Символ того, что даже под самой жёсткой защитой, даже в сердце моих владений, можно безнаказанно уничтожить самого уязвимого. Что наши враги могут дотянуться до кого угодно и когда угодно. Что наша «интеграция», наша «защита» — не более чем иллюзия. Она сделала шаг вперёд, и её тень удлинилась, накрыв половину коридора. — Его смерть станет знаком для всех: для наших союзников, для наших врагов, для самих зверей. Знаком того, что порядок, который я пытаюсь построить, хрупок. Что сила Внешнего Мира имеет пределы. Что можно нанести удар по самому больному месту и уйти безнаказанным. Она замолчала, дав своим словам осесть. В тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание Тига и прерывистый шёпот Милы. — Поэтому он не умрёт, — заключила Синдел, и в её голосе прозвучала железная, не допускающая возражений воля. — Не потому, что я жалею его. Не из сентиментальности. А потому, что его жизнь теперь — вопрос престижа. Вопрос власти. Доказательство того, что даже из самого глубокого падения, даже после самого чудовищного увечья, под моей защитой можно выжить. И не просто выжить. Найти новый способ быть. Она посмотрела на дверь палаты, словно видя сквозь неё. — Его реабилитация, его адаптация — если он на это согласится — станет следующим этапом эксперимента. Не интеграции в школу. А интеграции в само существование после немыслимого. Если он справится, это станет сильнее любой армии. Это будет победа не на арене, а над самой сутью хаоса и жестокости, которые пытаются нас поглотить. Её слова превратили личную трагедию Рэя в элемент глобальной политической игры. Это было бесчеловечно. Цинично. Но в то же время — страшно логично в мире, где они жили. Его жизнь обрела новый, чудовищный вес. Он был уже не просто жертвой. Он был пешкой на самой высокой ставке. И Синдел была готова бросить все ресурсы, чтобы эта пешка не сошла с доски. Потому что его проигрыш означал бы проигрыш её самой. И всего, что она пыталась построить. В коридоре воцарилась леденящая тишина, нарушаемая лишь далёким гулом замка. Все понимали: Рэй больше не принадлежал себе. Его боль, его борьба за выживание стали публичным достоянием, оружием в войне титанов. И худший конец года наступит не тогда, когда он умрёт от боли. А тогда, когда он сдастся. Или когда кто-то другой решит, что его история должна закончиться. И Синдел, со своей холодной, безжалостной логикой, только что объявила, что этого не допустит. Ценой чего бы то ни стало. Восемь дней прошли в тумане боли, лекарств и тихих, отстранённых разговоров. Рэя выписали из медицинского крыла. Он больше не умирал. Его раны затягивались. Пустота ниже пояса стала физическим фактом, с которым он просыпался и засыпал. Ему выдали грубую, но функциональную инвалидную коляску из дерева и металла, сколоченную замковыми плотниками. Его стая старалась. Лео и Тиг поочерёдно катили его по коридорам, показывая, что изменилось за время его отсутствия. Яра читала ему книги. Даже Вейшенг молча приносил ему сложные головоломки «для разработки моторики передних лап». Но их забота, их жалость, их попытки вернуть его к жизни — всё это отскакивало от ледяной, непроницаемой стены внутри него. Он благодарил. Кивал. Даже пытался улыбаться. Но его глаза оставались пустыми, как окна заброшенного дома. Его сын-гибрид, подраставший и становившийся всё более активным, теперь пугал его. Каждое движение, каждый звук того существа напоминали ему о насилии, о предательстве собственного тела, о той жизни, которая была ему навязана. Заботиться о нём было невыносимо, но и бросить — означало признать, что всё было зря. Это был порочный круг без выхода. Наступила глубокая ночь. Замок спал. Тишина была абсолютной и давящей. Рэй лежал на своей койке в их общей комнате, глядя в темноту. Мысли, которые он гнал днём, теперь навалились на него всей своей тяжестью. «Устал. Я так устал. От боли. От пустоты. От этого ужасного мира. От того, что я такое. Инвалид. Мать чудовища. Живое напоминание о зле. Зачем? Зачем всё это? Чтобы быть обузой? Чтобы видеть, как они стараются из-за меня? Чтобы каждый день просыпаться и понимать, что ты — половина?» Тихо, чтобы никого не разбудить, он сел в свою коляску. Движения были выученными, автоматическими. Он выкатился из комнаты в пустынный, тёмный коридор. Его везли не ноги, а холодный металл колёс. Единственный звук — скрип дерева и лёгкий гул подшипников. Он поехал на кухню. Не потому что был голоден. А потому что знал, что там есть. Инструменты. Лунный свет, падающий через высокое окно, серебрил столы и полки. Он подкатился к разделочному столу. На нём лежали ножи, аккуратно разложенные после вечерней уборки. Он протянул лапу. Его пальцы обхватили рукоять большого поварского ножа. Металл был холодным и тяжелым. Идеальным. Он откатился назад, к центру комнаты, положил нож на колени. Лунный свет скользнул по лезвию, выхватив из темноты его острую, блестящую кромку. Он не думал о других. Не думал о сыне. Не думал о стае. Была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая. И это лезвие. Обещание тишины. Обещание конца боли. Обещание того, что ему больше не придётся быть этим. Он поднёс лезвие к внутренней стороне своей передней лапы, там, где под тонкой кожей и мехом синели вены. Он видел их пульсацию в лунном свете. Ритм жизни, которая стала пыткой. Он глубоко вдохнул. И начал вести лезвием по коже. Не резко. Медленно, с почти клиническим вниманием. Острота вошла в плоть легко, почти без сопротивления. Сначала была лишь тонкая белая линия. Потом она наполнилась тёмным, почти чёрным в синем свете рубиновым цветом. Кровь не хлынула фонтаном. Она сочилась, медленно, густо, поначалу даже красиво на фоне светлой шерсти, образуя ровную, тёмную дорожку. Боль была острой, чистой, почти освобождающей. Это была боль, которую он контролировал. Его выбор. Его решение. В отличие от всей остальной боли, что свалилась на него без спроса. Он повёл лезвие ещё, углубляя разрез. Крови стало больше. Она закапала на пол, на его колени, на холодное железо коляски. Тихое кап-кап-кап нарушило мёртвую тишину кухни. Он смотрел на это. На свою кровь. На свой выбор. И в его пустых глазах впервые за долгое время появилось что-то, кроме отчаяния. Появилось решение. Страшное, окончательное, но своё. Он устал быть жертвой. И сейчас, в этой тихой, кровавой сцене под луной, он впервые за много месяцев чувствовал, что совершает свой поступок. Даже если этот поступок был концом. Разрез был глубоким. Глубоким и точным. Знания анатомии, присущие любому хищнику, даже юному, подсказали ему, где лежат главные магистрали жизни. Кровь уже не сочилась — она текла. Тёмной, почти чёрной в лунном свете струйкой, которая била в такт его замедляющемуся сердцу. Пол под коляской превратился в липкую, блестящую лужу. Он чувствовал, как сила покидает его. Как холод, на этот раз не внешний, а внутренний, поднимается от кончиков лап к сердцу. Шум в ушах нарастал, превращаясь в глухой, звенящий гул. Свет от луны поплыл, расплылся, а потом начал темнеть. Не так, как ночью. Темнеть изнутри. Края зрения съеживались, сжимая мир в узкий, туннельный обзор, в центре которого была лишь его окровавленная лапа и расширяющаяся лужа. Пальцы разжались сами собой. Нож с глухим, влажным звяком упал в лужу крови, разбрызгав алые капли по деревянным половицам. «Поздно», — пронеслось в его угасающем сознании, но не как сожаление. Как констатация. Как финальная точка. Темнота накатила волной, смывая боль, холод, усталость, саму мысль. --- Китана проснулась от сухости во рту — побочный эффект нового снотворного, которое ей прописали после обострения Таркаты. Она провела ладонью по лицу, с трудом оторвала голову от подушки. Тишина в замке была гулкой, но её чуткий слух уловил... не звук. Отсутствие звука. Той самой, привычной тишины, в которой всегда есть дыхание спящих, скрип балок, шум ветра. Здесь, в этом коридоре, было по-настоящему тихо. И пахло... чем-то металлическим, знакомым. Она накинула лёгкий халат и босиком вышла из своей комнаты. Инстинкт, отточенный годами тренировок и войны, заставил её двигаться бесшумно, но настороженно. Она направлялась на кухню за водой. Дверь в кухню была приоткрыта. Из щели лился бледный лунный свет и... этот запах стал явным. Запах крови. Свежей, обильной. Китана замерла на секунду, её сердце пропустило удар. Потом она медленно, беззвучно отодвинула дверь. И увидела. Луна освещала сцену, достойную самого мрачного полотна. В центре комнаты, в луже, отражавшей холодный свет, сидел в своей коляске Рэй. Его голова была запрокинута на спинку, глаза закрыты, лицо — бледное, как воск. Одна его передняя лапа была свешена с подлокотника, и из неё, с изящной, почти ужасающей непрерывностью, стекала тонкая, тёмная струйка крови, пополняя растущую лужу на полу. Рядом с колесом, почти в крови, лежал большой поварской нож. Тишина. Только это тихое, мерное кап-кап о каменный пол. Китана не закричала. Не ахнула. Её тело среагировало раньше сознания. Она рванулась вперёд, скользнув по крови, и упала на колени перед коляской. Её пальцы впились в его запястье выше раны, пережимая то, что ещё можно было пережать. Кровь тут же забила у неё между пальцев, тёплая и липкая. — Рэй! — её голос прозвучал хрипло, больше похоже на командный оклик, чем на зов. Он не отозвался. Его дыхание было поверхностным, прерывистым, пульс под её пальцами — слабым и бешено быстрым. Она подняла голову и закричала. Не просто громко. Это был боевой клич, рвущий глотку, оглушительный в ночной тишине, призыв к тревоге, который должен был разбудить даже мёртвых. — ТРЕВОГА! МЕДИКИ! СРОЧНО НА КУХНЮ! ЖИВО, ЧЁРТ ВАС ПОБЕРИ! И пока её крик эхом разносился по спящему замку, она, не отпуская его лапы, другой рукой сорвала с себя пояс халата и начала накладывать жгут, её движения были быстрыми, точными, дрожащими лишь от внутренней, леденящей ярости — ярости на него, на мир, на себя, за то, что не уследили, недоглядели, допустили это. И в глубине души — отчаянная, холодная надежда, что её крик услышали достаточно быстро. Что ещё не слишком поздно. Крик Китаны, острый и раздирающий, как звук рвущегося металла, пронзил каменную толщу замка. Он был не просто громким — он был насыщенным — отчаянием, командной властью и чистейшим ужасом. Синдел, чьи покои располагались в самой высокой башне, была уже не спит. Она стояла у окна, созерцая ночной пейзаж. Крик донёсся до неё приглушённо, но его интонация была безошибной. Тревога. Не учебная. Настоящая. Её тело напряглось, как у хищницы, почуявшей кровь. Она не побежала. Она двинулась. Быстро, бесшумно, её тень скользнула по лестнице, как падающий нож. В комнате зверей крик подействовал, как удар током. Лео и Тиг проснулись одновременно, инстинктивно вскочив на лапы. Яра села на кровати, её сердце бешено заколотилось. Мартик и Уолору вжались в подушки. Вейшенг открыл глаза, и в них мгновенно исчезла сонная муть, сменившись холодной готовностью. Даже Тасман не спрятался, а замер, уставившись в дверь. Они не сговаривались. Бросившись к выходу, они столкнулись в дверях с Джонни Кейджем и Кунг Лао, которые, спавшие в соседних покоях, уже были на ногах. Никто не спрашивал, что случилось. Все знали: крик Китаны, ночь, кухня — ничего хорошего. Ли Мей и Таня появились словно из воздуха, уже на ходу застёгивая униформу, их лица были масками оперативной готовности. Толпа, состоящая из полусонных, испуганных зверей и мгновенно мобилизовавшихся бойцов, хлынула по коридорам к кухне. Шум их шагов смешивался с прерывистыми, отрывистыми командами Ли Мей, которая уже по коммуникатору поднимала на ноги всю медицинскую службу замка. Когда они ворвались в дверь кухни, их встретила картина, от которой кровь стыла в жилах даже у видавших виды. Лунный свет. Лужа крови, огромная, чёрная, отражающая свет. И в центре её — Китана, стоящая на коленях в этой крови, её халат и руки по локоть алые. Она держала безжизненно свисающую лапу Рэя, из-под импровизированного жгута на которой всё равно сочилась алая струйка. Сам Рэй был бледен как смерть, его голова беспомощно запрокинута, глаза закрыты. На полу рядом валялся окровавленный нож. Тишина после их вторжения длилась доли секунды. Потом её взорвал голос Ли Мей: — Медики, проход! Все остальные — назад! Не мешать! Двое слуг-медиков с носилками и аптечками протиснулись вперёд. Китана, не отпуская лапы, коротко, отрывисто доложила: — Попытка суицида. Порез вены. Жгут наложен. Пульс слабый, дыхание поверхностное. Около трёх минут. Лео издал сдавленный стон и сделал шаг вперёд, но Тиг грубо оттащил его назад, обхватив могучей лапой. Лицо Тига было искажено немой яростью и болью. Синдел появилась в дверях последней. Её взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по всей сцене: по Рэю, по крови, по ножу, по потрясённым лицам зверей. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Но в её гладах, в тех глубинах, куда никто не смел заглядывать, бушевал настоящий шторм. Это было не просто нарушение порядка. Это был вызов. Личный. Её планам, её власти, её уверенности в контроле. — В операционную. Немедленно, — произнесла она ледяным, ровным тоном, который перекрыл весь шум. — Остановить кровь. Восполнить потерю. Вернуть его любой ценой. — Она посмотрела на медиков. — Любой. Потом её взгляд упал на нож на полу, а затем медленно поднялся и обвёл всех собравшихся. — А теперь, — сказала она тише, но так, что от её слов похолодело у всех, — всем, кроме медицинского персонала и охраны, покинуть это место. И приготовиться. Ибо тот, кто довёл его до этого, кто бы он ни был — внутри этих стен или за их пределами, — узнает, что значит разгневать императрицу Внешнего Мира. И это, — она бросила последний взгляд на бледное лицо Рэя, которого уже уносили на носилках, — будет лишь началом. Её слова не были угрозой. Они были пророчеством. И все, кто их слышал, поняли: мирная, хоть и мучительная, передышка закончилась. Снова началась война. И на этот раз ставки были выше, а ярость Синдел — холоднее и опаснее любого пылающего гнева. Джонни вырвал вопрос из леденящей тишины, его голос прозвучал хрипло, сдавленно, лишённый всякой привычной бравады. Он смотрел на врача не как на специалиста, а как на человека, который должен был произнести самое страшное слово на свете. — Он... умер? — спросил Джонни, и в его глазах, обычно таких насмешливых, читалась чистая, детская надежда на то, что он неправильно понял. Что «шансов нет» — это не то же самое, что «умер». Лекарь медленно, устало покачал головой, избегая его прямого взгляда. — Нет. Не... пока. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые уже ничего не значили. — Его сердце бьётся. Но это... не жизнь, господин Кейдж. Его мозг... он не отвечает. Его тело не дышит само. Мы... мы просто заменили его лёгкие и сердце машинами. Он не чувствует. Не слышит. Не мыслит. Это... — врач сглотнул, — это просто биологическая масса, которая медленно угасает. Остановка — вопрос часов, от силы суток. Он посмотрел на всех собравшихся, и в его глазах была не профессиональная скорбь, а что-то вроде извинения. — Вы можете... проститься. Если хотите. Но говорить с ним... это уже невозможно. Он ушёл от нас в ту ночь, на кухне. Осталось только... дождаться, когда тело догонит его душу. Джонни отшатнулся, словно от удара. Слово «умер» не прозвучало, но смысл был ещё страшнее. «Он ушёл... Осталось только дождаться...» Это была не смерть в бою, не быстрый конец. Это была техническая кончина. Медленная, унизительная, лишённая даже достоинства последнего вздоха. Рэй уже сделал свой выбор. А они теперь должны были просто наблюдать, как аппараты тихо отсчитывают последние минуты его физической оболочки. Джонни провёл ладонью по лицу, и когда убрал руку, его лицо было другим. Усталым, постаревшим на десять лет, с пустыми глазами. — Понятно, — прошептал он, больше не глядя ни на кого. — Значит, так. Он понял. Они все поняли. Битва была проиграна не в операционной. Она была проиграна в тот момент, когда восьмилетний львёнок, загнанный в угол всем миром, взял в лапы нож. И теперь им оставалось только... дождаться. И простить? Или понять? Или просто... принять, что иногда зло мира побеждает не силой, а просто перемалывая самое хрупкое, пока оно не сломается окончательно. И Джонни, вечный циник, впервые за долгое время чувствовал не злость, а полную, беспомощную пустоту. Потому что против этой тихой, добровольной капитуляции не было оружия. (На следующую ночь. Личные покои Тани. Тусклый свет одной лампы. Лицо бесстрастно, но рука, сжимающая перо, слегка дрожит. Перед ней — лист дорогого, плотного пергамента.) Текст письма: Его Величеству, Королю Золотых Саванн, Повелителю Прайдов, Отцу Рэя. Величайшее почтение и слова, обременённые тягчайшей скорбью, направляются к Вашему трону из-за дальних морей и чуждых снегов. Меня зовут Таня. Я — Начальник Стражи Императрицы Синдел Внешнего Мира. Я пишу Вам не по приказу моей госпожи, а по долгу того, кто видел и не смог предотвратить. Ваш сын, Рэй, прибыл в наши владения несколько месяцев назад волею судеб, столь же тёмных, сколь и жестоких. Он был ранен не физически, но душевно — способом, о котором даже Вам, о Лев, мне тяжело писать. Его принудили выносить и родить потомство магией, что оставило в нём рану, невидимую глазу, но пожирающую изнутри. Мы пытались дать ему убежище. Не оправдание. Убежище. Он жил среди нас, и за ним старались ухаживать, как могли. Он был тих, печален и бесконечно старше своих лет. Но мир здесь суров, Ваше Величество. И жестокость его не знает границ. Три дня назад на вашего сына, вышедшего в одиночестве, напали снежные хищники наших краёв. Они отняли у него обе задние конечности. Мы сражались за его жизнь. Наши лучшие лекари боролись восемь дней. Он выжил. Но... выжило лишь его тело. Дух его был сломлен окончательно. Этой ночью, оставив свою постель, он сам наложил на себя руки. Мы нашли его слишком поздно. Наши усилия продлили агонию его плоти, но не вернули сознание. На данный момент Ваш сын пребывает в состоянии, из которого нет возврата. Его сердце бьётся лишь благодаря машинам. Его разум ушёл. Кончина — вопрос ближайших часов. Я пишу это, потому что считаю, что Вы должны знать. Знать не просто о его смерти. Знать о пути, который он прошёл. О боли, которую нёс молча. О том, что мы, при всей нашей силе и могуществе, не смогли защитить его от самого страшного врага — отчаяния, поселившегося в его собственной душе. Его... потомство, гибридное существо, живёт. О нём позаботятся. Но это письмо — не о нём. Простите, что приношу такие вести. Простите, что не уберегли. В наших летописях он останется не как номер, а как Рэй. Львёнок из саванны, который слишком много увидел и слишком рано устал. С глубочайшими и безнадёжными соболезнованиями, Таня, Начальник Императорской Стражи Внешнего Мира. (Под текстом — отпечаток официальной печати Стражи, но поставленный не по центру, а сбоку, будто в нерешительности. Письмо не запечатано сургучом — будто отправительница понимает, что никакая печать не удержит внутри тот ужас, что оно несёт.) Вне времени, вне пространства. Логово Гераса не было местом в привычном понимании. Это был калейдоскоп из мерцающих песочных часов, парящих шестерён, плывущих в пустоте циферблатов и вечного, тихого шороха незримого песка. Сюда, преодолев барьеры реальности ценой невероятного усилия воли и отчаяния, ворвалась Китана. Она не вошла. Она рухнула на колени на несуществующий пол, который отозвался глухим звоном, как удар по хрусталю. Её доспехи были в снегу и крови — кровь Рэя, что не отстиралась. Слёзы, которых никто никогда не видел, текли по её щекам, оставляя блестящие следы на металле наплечников. Перед ней материализовалась фигура. Герас. Бесстрастный, вечный, его глаза видели конец всех вещей и их начало. Он наблюдал за её срывом без осуждения, но и без участия. — Хранитель! — голос Китаны был сорванным, хриплым от рыданий и крика. Она не просила. Она умоляла. — Умоляю тебя! Спаси его! Перемотай время! Отмени это! Отмени этот вечер, эту ночь! Верни всё назад, к тому моменту, когда он ещё был цел! Я всё сделаю! Что угодно! Возьми мою жизнь, мою службу, мою душу! Только верни его! Верни ему шанс! Она билась лбом о невидимую преграду, её тело сотрясали спазмы абсолютного, неконтролируемого отчаяния. Она — принцесса-воин, столп дисциплины — была разбита в прах виной, болью и невозможностью смириться с таким концом. Герас молчал. Песок в тысячах часов вокруг них тек то быстрее, то медленнее. — Вмешательство в линейный ход событий чревато непредсказуемыми последствиями, — наконец прозвучал его голос, ровный, как тиканье идеального механизма. — Его судьба была предрешена цепью травм и решений. Перемотка не гарантирует иного исхода. Он может выбрать тот же путь снова. — Но будет шанс! — выкрикнула Китана, поднимая к нему искажённое болью лицо. — Мы будем знать! Мы сможем быть рядом! Не отпустим! Уберём ножи! Приставим к нему охрану! Мы исправим свою ошибку! Дай нам этот шанс, прошу! Он всего лишь ребёнок! Он не заслужил такого конца! Она говорила не как стратег, не как принцесса. Она говорила как сестра, которая не уберегла. Как воин, проигравший битву за самое беззащитное существо в своей зоне ответственности. Герас смотрел на неё. В его вечном, незыблемом сознании что-то колебалось. Возможно, он видел не просто просьбу. Он видел аномалию — точку такого интенсивного страдания и желания изменить, что она сама по себе создавала потенциал для нового временного витка. Силу, способную сдвинуть песчинки. Он медленно поднял руку. Песок в гигантском центральном песочном часах позади него замер, а потом начал течь вверх. — Точка возврата будет мала, — произнёс он. — Момент его выхода. Не более. Остальное — в ваших руках. И помни: каждое вмешательство имеет цену. Цену, которую заплатите не только вы. — Я заплачу любую! — немедленно выдохнула Китана, её глаза загорелись безумной, исступлённой надеждой. Герас кивнул. Раздался звук, которого не существует в природе — обратный ход всех колёс вселенной. Свет померк, поплыл. --- Замок Внешнего Мира. Вечер того самого дня. Рэй, подавленный и тихий, сидит на краю своей кровати. В его голове бродят те же тёмные мысли. Он смотрит на дверь. Решение уже созрело. Он отталкивается, чтобы встать и направиться к коляске... И в этот миг дверь в его комнату распахивается. На пороге, запыхавшаяся, с диким блеском в глазах, стоит Китана. За её спиной — Таня, Лео, Тиг. Они выглядят так, будто только что пережили кошмар наяву. Их лица полны не тревоги, а знания. Страшного, обретенного знания. — Рэй, — голос Китаны дрожит, но она держит его под контролем. — Стой. Не выходи. Никуда. Сегодня — никуда. Они уже здесь. Они уже знают. И они не отпустят. Время перемотано. Шанс — выдан. Теперь всё зависит от них. И от того, смогут ли они достучаться до его тьмы раньше, чем он снова решит, что выход только один. Рэй резко поднял голову. Его движение, чтобы встать, было прервано неожиданным вторжением. В его гладах, обычно потухших, вспыхнула искра раздражения, смешанного с привычной покорностью. Он не понимал. Ему уже надоели эти постоянные пристальные взгляды, эта гиперопека. — Почему? — вырвалось у него, и его голос прозвучал неожиданно резко, почти по-детски капризно. Он даже слегка топнул передней лапой по одеялу — жалкий, непроизвольный жест протеста существа, у которого почти не осталось способов выразить своё «нет». — Я просто... хотел выйти. Погулять. На минуту. Вы же всегда говорите, что нужно двигаться. Он смотрел на Китану, и в его взгляде читался немой вопрос: «Разве я уже настолько беспомощен, что не могу даже на порог выйти?» Китана застыла на пороге. Её разум, ещё горящий от ужаса будущего, которое она только что видела (и которое, слава Герасу, теперь было лишь кошмаром), с трудом переключался на настоящее. Она видела его живым, целым, с ногами. Это зрелище было одновременно бальзамом и новым источником острой боли — потому что она знала, что скрывается за этим раздражённым взглядом. Она сделала шаг внутрь, её лицо смягчилось, но в нём не было и тени уступчивости. — Сегодня нельзя, Рэй, — сказала она, и её голос был твёрдым, но лишённым обычной командирской резкости. В нём звучала... мольба. — Сегодня... сегодня плохая ночь. На улице очень скользко. И... и мы слышали, что хищники подбираются близко к стенам. Очень опасно. Это была ложь. Грубая, прозрачная ложь. Но она лила её, потому что правду — «мы видели, как ты истекаешь кровью на кухне, и умоляли бога времени отмотать всё назад» — сказать было нельзя. Таня, стоявшая за её плечом, беззвучно кивнула, её взгляд был прикован к Рэю, изучающим, почти сканирующим, как будто она пыталась прочесть в нём малейший намёк на те самые тёмные мысли. Лео и Тиг переглянулись. Они не знали подробностей (Китана ещё не успела им всё объяснить), но они чувствовали экстренность в её тоне, животный страх, который она не могла скрыть. Рэй нахмурился. Он чувствовал, что происходит что-то не то. Они все смотрели на него так странно. Не с жалостью, а с... паникой. — Я не пойду далеко, — попытался он, но уже без прежней уверенности. — Просто до угла и обратно. — Нет, — отрезала Китана, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которая не допускала возражений. Она подошла и села на край его кровати, блокируя ему путь. — Сегодня — нет. Мы... мы все остаёмся здесь. Вместе. — Она обвела взглядом комнату. — Мы можем... поиграть в что-нибудь. Или просто посидеть. Но сегодня никто никуда не выходит. Обещай мне. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была не просто просьба. Была отчаянная мольба, замаскированная под приказ. «Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, дай нам этот шанс. Мы не знаем, как ещё тебя удержать». Рэй отступил под этим взглядом. Его раздражение сменилось смущением, а затем — привычной, усталой покорностью. Он снова почувствовал себя пойманным, ограниченным, но на этот раз причина была какой-то... иррациональной, пугающей. — Ладно, — прошептал он, отводя взгляд. — Не пойду. Он сдался. Не потому что понял. А потому что устал сопротивляться. И потому что в глазах Китаны было что-то, чего он никогда раньше не видел — чистый, неконтролируемый ужас, обращённый на него. И это пугало его больше, чем любое приказание. Кризис был на время отведён. Дверь в ад захлопнулась в самый последний момент. Но Китана знала: это была лишь отсрочка. Они купили время. Теперь им нужно было использовать его, чтобы найти ключ к той тьме внутри него, которая уже однажды привела его к краю. И сделать это нужно было до того, как он снова спросит «почему?» и не удовлетворится ложью. Вопрос повис в воздухе снова, но на этот раз уже без детского раздражения. В нём была усталая, иссушенная горечью настойчивость. Рэй смотрел на Китану, и в его гладах читалось не просто желание выйти, а потребность понять границы своей новой, калечащей реальности. «Почему теперь нельзя то, что раньше было можно? Что изменилось? Разве я стал ещё беспомощнее?» Китана вздохнула. Ложь о хищниках и гололеде висела между ними хлипкой, прозрачной завесой. Он не верил. И она не могла продолжать врать. Не сейчас. Не после того, что она видела. Она откинулась на спинку стула, который кто-то придвинул, и обвела взглядом комнату: Таня, Лео, Тиг, Яра — все смотрели на неё, ожидая, как она выкрутится. Но выкручиваться было некуда. Пришла пора страшной, урезанной правды. — Потому что сегодня, Рэй, — начала она тихо, глядя ему прямо в глаза, — у тебя в голове очень тёмные мысли. И мы это знаем. Он вздрогнул, его взгляд метнулся в сторону, но Китана не отпускала. — Мы знаем, что ты устал. Что больно. Что кажется, будто выхода нет. И что иногда в такие моменты... — она с трудом подбирала слова, избегая прямых, ранящих терминов, — ...кажется, что лучше совсем не чувствовать эту боль. Что тишина и покой где-то там, за гранью, выглядят привлекательнее, чем борьба здесь. Рэй побледнел. Его тайное, самое сокровенное и постыдное чувство было вытащено на свет и названо вслух. Не с осуждением, а с... пониманием? От этого становилось и страшно, и как-то... неловко-облегчающе. — Я... я не... — попытался он запинаться, но слова застряли в горле. — Мы не осуждаем, — быстро, но твёрдо сказала Таня с порога. Её голос был ровным скальпелем, рассекающим паутину отрицания. — Мы констатируем факт. Ты в зоне риска. А наша работа — снижать риски. Поэтому сегодня ты не выходишь один. Не потому что ты не можешь физически. А потому что твоё психическое состояние нестабильно. И в таком состоянии оставлять тебя одного с твоими мыслями и с... доступом к определённым предметам, — её взгляд на долю секунды скользнул в сторону двери, ведущей в общие помещения, — это преступление с нашей стороны. Лео, наконец осмелев, присел рядом на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Мы все тут, брат, — сказал он, и его голос, обычно такой уверенный, сейчас дрожал. — Мы все проходим через дерьмо. Но мы... мы держимся вместе. Потому что если один падает... другие поднимают. Сегодня... сегодня мы просто боимся, что ты упадёшь, а мы не успеем подхватить. Понимаешь? Рэй смотрел на их лица — на напряжённую заботу Китаны, на холодную аналитичность Тани, на открытое беспокойство Лео и Тига. Он чувствовал себя как под микроскопом. И одновременно — как в самом центре какого-то странного, тревожного, но сплочённого круга. — Вы... вы что, думаете, я... — он не смог договорить. — Думаем, что ты в беде, — просто сказала Китана. — И когда кто-то из стаи в беде, стая не отпускает его одного в темноту. Даже если он сам этого хочет. Особенно если он сам этого хочет. Объяснение было честным. Жестоко честным. Оно не отрицало его чувств. Оно признавало их опасность. И предлагало единственное, что они могли предложить: своё присутствие. Свой надзор. Свою упрямую, навязчивую заботу. Рэй опустил голову. Ему было стыдно. Было тяжело. Было душно от этого внимания. Но где-то в глубине, под всеми слоями усталости и отчаяния, шевельнулось крошечное, почти неуловимое чувство... не-одиночества. Они видели его тьму. И, вместо того чтобы отвернуться в страхе или отвращении, они встали вокруг него, заблокировав выходы. Как стену. Может, даже как тюрьму. Но тюрьму, которая говорила: «Ты нам нужен. Живой. Даже таким». — Ладно, — прошептал он наконец, уже не сопротивляясь. — Я... останусь. Он сдался не приказу, а этой новой, пугающей, но абсолютной правде. Они знали. И они не отступят. И сейчас, в эту ночь, ему не оставалось ничего другого, кроме как принять этот странный, тяжёлый дар — их настойчивое, неотступное желание не дать ему погибнуть от собственных рук. А что будет завтра... завтра будет видно. Но сегодняшняя ночь была выиграна. Ценой его свободы и их покоя. Но выиграна. Вечер тянулся медленно, нервно, но без новых эксцессов. Напряжение в комнате понемногу спадало, смениваясь усталой, бдительной тишиной. Китана и Таня дежурили, периодически сменяя друг друга, но старались не создавать давящей атмосферы. Лео и Тиг устроились на полу, играя в какую-то тихую игру с камешками, изредка бросая взгляды на Рэя. Сам Рэй сидел на своей кровати, закутанный в одеяло. Первая волна стыда и сопротивления схлынула, оставив после себя пустое, выжженное пространство. Он смотрел, как другие живут свою жизнь вокруг него, и чувствовал себя призраком. Именно тогда его взгляд упал на Джонни Кейджа. Тот устроился в единственном в комнате кресле, откинувшись назад, с каким-то маленьким, светящимся устройством в руках — не телефоном для звонков, а персональным медиаплеером. На мини-экране что-то двигалось, и Джонни изредка тихо хихикал или комментировал происходящее себе под нос. Рэя, движимый внезапным порывом странного, детского любопытства и, возможно, потребностью отвлечься от собственных мыслей, медленно сполз с кровати. Не вставая на ноги (он всё ещё избегал этого, хотя мог), он на четвереньках подобрался к креслу. Потом, осторожно, опираясь на сиденье, залез Джонни на голову. Не сел, а именно устроился, как кошка, свернувшись калачиком в его густых волосах, уперев подбородок в макушку. Джонни не вздрогнул. Он лишь слегка наклонил голову, принимая неожиданную ношу. — Эй, полегче, барс... леопардик-не-барсик. Волосы не железные. Рэй не ответил. Он уставился на маленький экран в руках Джонни. Там какие-то нарисованные персонажи с огромными глазами и неестественно яркими цветами что-то кричали и бегали. Это было... совершенно непонятно. И гипнотически странно. — Что... это? — тихо спросил Рэй, его дыхание шевелило волосы Джонни. Джонни приостановил воспроизведение. — Это? О, это, малыш, величайшее изобретение человечества для убийства времени и мозговых клеток. Японская анимация. Аниме. Конкретно этот шедевр — про команду юных волшебников, которые спасают мир от инопланетных захватчиков-слизней с помощью силы дружбы и чрезмерно сложных механизмов. Полный бред, но залипчиво. Рэй смотрел, не моргая. «Сила дружбы». «Спасают мир». «Чрезмерно сложные механизмы». Ничего из этого не имело смысла в его реальности, где дружба не спасала от насилия, мир был местом боли, а единственный сложный механизм, который он знал, — это его собственная инвалидная коляска. — Зачем ты это смотришь? — спросил он, искренне не понимая. Джонни вздохнул, но не раздражённо, а с какой-то философской усталостью. — Потому что иногда, Рэй, реальность — это полная жопа. И чтобы не сойти с ума, нужно иногда погружаться в чужую, яркую, простую жопу. Где проблемы решаются за двадцать четыре минуты, включая опенинг и эндинг. Где зло всегда узнаваемо, а добро побеждает, потому что... ну, потому что оно добро. Это как... психическая гигиена. Перезагрузка. Он снова включил видео. Персонаж на экране, мальчик лет его, Рэя, возраста, заливался пафосной речью о том, что нельзя бросать товарищей, и его механизм сиял радужным светом. Рэй молча смотрел. Его собственный мир был лишён таких простых решений и таких ярких красок. Но в этой нелепой, чужеродной картинке было что-то... успокаивающее. Предсказуемое. Бессмысленное, но безопасное. И в том, что Джонни, взрослый, сильный, циничный боец, смотрит эту детскую чепуху, была какая-то странная, обнадёживающая нормальность. Он так и просидел у него на голове до конца серии, не задавая больше вопросов, просто поглощая поток чужих, простых эмоций и красок. Это было бегство. Маленькое, глупое, но настоящее. И в эту ночь, после всего, что едва не случилось, даже такое бегство было даром. Потому что оно означало, что он всё ещё здесь. И что даже в самом тёмном углу нашёлся кто-то, кто готов был поделиться с ним кусочком своей, пусть и дурацкой, но жизни. А не просто охранять его от смерти. (31 декабря. 4 часа утра. Личные покои Китаны и Милины.) Тишину предрассветного часа, нарушаемую лишь ровным дыханием спящих сестёр, разорвал не звонок и не стук. Дверь распахнулась, и на пороге, освещённая тусклым светом ночника, стояла Синдел. Она была не в церемониальных одеждах, а в практичном, тёмном платье, поверх которого был накинут простой фартук. В её руках — два острых, отполированных до блеска поварских ножа. Её вид в такой час и в таком облачении был настолько сюрреалистичным, что сон слетел с Китаны и Милины мгновенно. — Вставать, — произнесла Синдел ровным, негромким, но не допускающим возражений тоном. — Праздник не сделает себя сам. Пойдём салаты нарезать. Китана, протирая глаза, села на кровати. Её мозг, ещё затуманенный сном и остатками кошмаров о несостоявшейся гибели Рэя, с трудом обрабатывал информацию. — Салаты... — повторила она, голос хриплый от сна. — Синдел, сейчас... четыре часа утра. Так рано? — Именно так, — парировала Синдел, не двигаясь с места. Её взгляд был устремлён куда-то в пространство, будто она составляла в уме список из сотни дел. — Картофель должен остыть. Сельдь — просолиться. Холодец — застыть. А для этого все ингредиенты должны быть подготовлены с рассветом. Вставать. Одеваться. У нас пять минут. Милина, уже проснувшаяся и сидевшая, закутавшись в одеяло, тихо кашлянула. — Но... повара? Слуги? — Повара заняты горячим. А слуги не умеют резать лук так, чтобы он не горчил, — отрезала Синдел, как будто это было самой очевидной вещью на свете. — Это семейное дело. Традиция. И вы, — её взгляд перешёл с одной сестры на другую, — сегодня часть семьи. В широком смысле. Вставайте. Она развернулась и вышла, оставив дверь открытой и явно намекая, что ждать она не будет. Китана и Милина переглянулись. На лице Китаны читалось смесь недоумения, усталости и... чего-то вроде призрачной улыбки. После недели смертельной тревоги, слежки, ночных дежурств и разговоров о суициде, это абсурдное, бытовое приказание «резать салаты в четыре утра» звучало почти... исцеляюще. Это была нормальность. Странная, навязанная, но нормальность. — Ну что ж, — вздохнула Китана, спуская ноги с кровати. — Раз императрица повелела стать sous-chef... — ...тотчас повинуемся, — закончила за неё Милина с лёгкой, усталой улыбкой, накидывая тёплый халат. — По крайней мере, это отвлечёт. Они последовали за Синдел в полумрак коридоров, направляясь в огромные, уже освещённые и наполненные запахами замковые кухни. Там, среди котлов и кастрюль, их ждал невиданный доселе спектакль: Императрица Внешнего Мира, скинув фартук на стол, с невероятной, почти пугающей концентрацией начала демонстрировать им идеальную технику шинковки варёной моркови. Казалось, она готовилась к этому моменту, как к государственному перевороту. И в этом абсурдном, раннем утре, среди запаха овощей и зелени, был свой, очень странный смысл. Жизнь, со всеми её ужасами и болью, продолжалась. И частью этой жизни были и варёная картошка, и солёная селёдка, и безумная императрица с ножом в руках в четыре часа утра. И, возможно, участвуя в этой бессмысленной, на первый взгляд, подготовке к празднику, они делали что-то очень важное — встраивались в цикл. В цикл жизни, который, несмотря ни на что, шёл вперёд. От рассвета к рассвету. От старого года — к новому. Даже если для этого приходилось вставать в кромешной тьме и учиться правильно резать лук. На огромной кухне царила непривычная суета. Синдел, словно полководец перед битвой, распределяла задачи: Китана — лук и морковь, Милина (по её же просьбе, чтобы не дышать испарениями) — аккуратно разделяла листья салата. Сам императрица с невероятной серьёзностью занималась филигранной нарезкой отварного языка. В этой концентрации на процессе Китана, отмеряя шаги вдоль длинного стола с овощами, не заметила маленькую, притаившуюся в тени ножки стула фигурку. Вейшенг, проснувшийся от шума и привлечённый запахами, сидел там, подобрав под себя лапки, и с хитрой, оценивающей ухмылкой наблюдал за царской кулинарной повинностью. Он был почти невидим в полумраке. Китана сделала шаг назад, чтобы взять ещё одну луковицу с дальнего края стола. Её каблук — невысокий, но твёрдый, часть её утренней, не сменённой на более практичную обувь, — пришёлся прямо на кончик пушистой лисьей лапки Вейшенга. Раздался не крик, а резкий, сдавленный визг, больше похожий на звук наступающего на игрушку. Вейшенг дёрнулся, пытаясь вырвать лапу, его лицо исказилось от неожиданной, острой боли. Китана вздрогнула и отпрыгнула в сторону, её глаза широко раскрылись. — Ой! Вейшенг! Прости, я не заметила! Вейшенг, зажав травмированную лапку другой, сидел, скривившись, его хитрая ухмылка сменилась выражением чистого, детского страдания, смешанного с обидой. — Зачем тут... топать? — прошипел он, сдерживая слёзы. — Я же... сидел тихо! Синдел, не отрываясь от своего языка, бросила беглый взгляд на сцену. — Лишние тела на кухне во время приготовлений — источник травм и загрязнений, — констатировала она ледяным тоном. — Вейшенг, либо займись полезным делом, либо освободи территорию. Китана, смотри под ноги. Но Китана уже опустилась на корточки перед лисёнком, её лицо выражало искреннее раскаяние. — Дай посмотреть, — сказала она мягче, протягивая руку. — Сильно? Вейшенг нехотя разжал лапки. На кончике одной из них краснела небольшая, но болезненная на вид ссадина от каблука. Кости, кажется, были целы. — Болит, — буркнул он, но уже без прежней злости, больше с обидой. — Сейчас, — Китана быстро нашла на столе (к ужасу Синдел, нарушив чистоту рабочей поверхности) чистую тряпочку, смочила её в прохладной воде из кувшина и аккуратно приложила к его лапке. — Держи. Минутку. Вейшенг, удивлённый такой неожиданной заботой, притих. Он смотрел, как принцесса, которая обычно была для него символом непостижимой, далёкой власти, возится с его пораненной лапкой. Это было... странно. Милина, наблюдая за этим, тихо улыбнулась. — Кажется, у нас появился официальный дегустатор, — сказала она. — И контролёр чистоты полов. Китана, убедившись, что серьёзных повреждений нет, поднялась. — Ладно, — сказала она, глядя на Вейшенга уже более строго, но без гнева. — Сидеть будешь там, — она указала на табурет в углу, подальше от пешеходных маршрутов, — и не путаться под ногами. А в награду за терпение... — она покосилась на Синдел, которая снова погрузилась в нарезку, — ...получишь первый кусочек готового оливье. Если, конечно, поведёшь себя прилично. Предложение было столь заманчивым, что Вейшенг мгновенно забыл про обиду. Он осторожно перебрался на указанное место, прижимая к груди прохладную тряпку, и устроился там, как маленький, пушистый надзиратель, следя теперь уже за каждым движением на кухне с новым, гастрономическим интересом. Инцидент был исчерпан. Небольшая, бытовая неприятность в самом эпицентре подготовки к чему-то большому. Но в этом маленьком эпизоде — в неловкости Китаны, в обиде и быстром утешении Вейшенга — было что-то очень живое. Не драма, не трагедия, а просто жизнь со своими маленькими ушибами и компенсациями в виде обещанного салата. И в этой предрассветной кухне, пахнущей луком и обещанием праздника, даже наступить кому-то на лапу казалось частью какого-то большого, странного, но общего дела. Тишина, воцарившаяся после ухода Китаны, Милины и Синдел в кладовую за маринованными грибами, была обманчивой. Вейшенг, оставшись один на кухне в роли «дегустатора и надзирателя», быстро наскучил пассивной ролью. Его острый, хитрый ум требовал деятельности. А на столе, прямо перед ним, лежали инструменты власти и творчества: ножи. Он слез с табурета и подошёл к столу. Его взгляд упал на небольшую, но остро отточенную поварскую секаторку, которую использовали для мелкой работы. Рядом лежала очищенная морковка — яркая, оранжевая, аппетитная. Идея пришла мгновенно. Он же может помочь! Сделать что-то полезное. И заодно... попробовать самому. Взять в лапы этот блестящий, острый предмет, который так ловко держали взрослые. Он осторожно взял нож. Рукоятка была слишком велика для его маленькой лисьей лапки, но он ухватился за неё крепко, обхватив обеими передними лапами. Морковка лежала неустойчиво. Он прижал её к столу одним локтем, как видел у других, и с сосредоточенным видом начал пилить её ножом. Движения были неуклюжими, резкими. Нож не резал, а скорее рвал волокнистый овощ. Вейшенг нахмурился, увеличил нажим. И в этот момент морковка соскользнула. Острый край ножа, встретив неожиданно малое сопротивление, рванулся вперёд — прямо по его собственной лапке, которая придерживала овощ. Раздался тихий, но отчётливый шкр-рп — звук разрезаемой кожи и меха. Сначала боли не было. Был лишь шок от вида расходящихся в стороны краёв светло-розовой кожи на его запястье и алой крови, мгновенно заполнившей узкую, но глубокую щель. Вейшенг ахнул, выпустив нож. Тот со звоном упал на каменный пол. Боль пришла следом — острая, жгучая. Он зажал порезанную лапку другой, но кровь уже сочилась между его пальцев, капая на чистый до этого пол и на ту самую злополучную морковку. Он стоял, широко раскрыв глаза, глядя на свою кровь. Это была не царапина от каблука. Это было серьёзно. Страх, холодный и липкий, сковал его. Он был один. И он сделал что-то очень глупое и очень больное. — Э-эй... — слабо пискнул он, но его голос был слишком тихим, чтобы кто-то услышал из кладовой. Он посмотрел на дверь, потом на свою окровавленную лапу. Паника начала подкрадываться. Что делать? Бежать? Позвать? Но он же не должен был трогать нож! Он сделал шаг назад, пошатнулся, оставляя на полу маленькие красные следы. Его дыхание участилось. Это была не та, большая, вселенская боль Рэя. Это была маленькая, глупая, его собственная боль, вызванная его же любопытством и желанием быть полезным. И от этого было почти так же страшно. Синдел вернулась из кладовой первой. Её взгляд, сканирующий кухню на предмет беспорядка, мгновенно зафиксировал три вещи: упавший нож, окровавленную морковь и бледного, дрожащего Вейшенга, прижимающего к груди окровавленную лапу. Никакой паники, никаких криков. Её лицо осталось бесстрастным, лишь брови слегка сдвинулись. — Глупость, — произнесла она ровно, подходя. Не упрёк, а констатация. Она взяла его за запястье (Вейшенг взвизгнул от неожиданности) и быстро осмотрела порез. — Глубоко, но не критично. Повезло. Она нашла чистую ткань и аптечку (которая, как оказалось, была предусмотрительно спрятана в одном из шкафов). Её движения были быстрыми, точными и абсолютно безболезненными — она явно имела большой опыт в перевязке ран. Через минуту лапка Вейшенга была туго и аккуратно забинтована. — Не трогать, не мочить, — отдала она приказ, глядя ему прямо в глаза. — И впредь — не прикасаться к инструментам без разрешения и надзора. Понятно? Вейшенг, всё ещё шокированный и благодарный за отсутствие гнева, мог только кивнуть. — Теперь сиди. И наблюдай. Без действий, — заключила Синдел и вернулась к своей нарезке, как будто ничего не произошло. Инцидент был исчерпан. Урок преподан. Жизнь продолжилась. --- Ближе к полуночи. Огромный бальный зал замка сиял огнями. Столы ломились от яств, в том числе и от тех самых салатов, в подготовке которых участвовали (порой травматично) высокопоставленные особы. Звучала музыка — не боевые марши, а что-то лёгкое, праздничное. Бойцы MK, дворяне Внешнего Мира, некоторые союзники из Земного Царства смешались в пестрой, шумной толпе. Джонни Кейдж уже показывал фокусы с энергией, Кунг Лао с кем-то спорил, Китана и Милина, сменив рабочие фартуки на элегантные платья, тихо беседовали в стороне. Даже Скорпион и Саб-Зиро стояли у стен, наблюдая, хоть и без участия. А в углу, в тени колоннады, сидела их стая. Звери. Они были чисты, накормлены, одеты в лучшую из имеющейся у них одежду (для некоторых это были всё те же утеплённые комбинезоны). Но они не смешивались с общей веселящейся массой. Они наблюдали. Как инопланетяне на чужом празднике. Им было неловко, чуждо, непонятно. Именно в этот момент, глядя на то, как Джонни со смехом поднимает тост, Рэй, сидящий в своей коляске рядом с Тигом, тихо, но так, что услышали все звери вокруг, спросил: — И чё вы радуетесь? В его голосе не было злости. Была усталая, искренняя непонятка. Он смотрел на эти сияющие лица, на смех, на беспечность, и его собственный мир, состоящий из боли, пустоты ниже пояса, травмирующих воспоминаний и тяжёлого груза сына, казался настолько далёким от этого веселья, что оно выглядело какой-то дикой, жестокой насмешкой. — У нас тут, — он махнул лапой в сторону своего одеяла, прикрывавшего отсутствующие конечности, и в сторону своего спящего на руках у Яры сына, — ад. Каждый день. А они... — он кивнул на зал, — ...будто ничего и не было. Будто нет войны, нет боли, нет... всего этого. Чего радоваться-то? Тому, что год кончился? Так новый начнётся. И всё повторится. Его вопрос, простой и страшный в своей детской прямолинейности, повис в воздухе. Все звери молчали. Они чувствовали то же самое. Они были другими. Их раны, физические и душевные, не затягивались шампанским и музыкой. Их праздник, если он у них и был, был здесь, в этом углу. В том, что они все вместе. Живые. Пережившие ещё один день. И, возможно, в этом — в простом факте их совместного выживания в этом безумном мире — и был их единственный, горький, но настоящий повод для тихой, невесёлой благодарности. Не радости. А именно благодарности. За то, что ещё не сломались окончательно. И за то, что в этом углу, по крайней мере, им не нужно было притворяться, что всё хорошо. 0:00. Гул в зале нарастал, сливаясь в единый, радостный рокот. Голоса считали в обратном порядке, нараспев, с пьяным восторгом: «...ПЯТЬ! ЧЕТЫРЕ! ТРИ! ДВА! ОДИН!» И потом — взрыв. Не оглушительный, но мощный. Крик. Не один, а сотни голосов, слившихся в один протяжный, ликующий рёв: «С НОВЫМ ГОДООООМ!» Бокалы звенели, люди обнимались, смеялись, кричали. Джонни Кейдж выпустил в потолок сноп зелёной энергии вместо конфетти. Это был катарсис, шумное, яркое избавление от груза старого года. В углу звери вздрогнули, прижав уши. Чит съёжился. Уолору спрятал морду в лапах Тига. Мартик и Мила переглянулись с недоумением и лёгким страхом. Для них, чьи праздники в тайге были тихими — сытый обед, тёплое логово, близость стаи — этот человеческий вопль эйфории был таким же непонятным и пугающим, как боевой клич. — Зачем они так... кричат? — прошептала Яра, её хвост нервно подёргивался. — Что это значит? — Это значит, что они счастливы, что старый год кончился, — мрачно пояснил Вейшенг, посасывая свою забинтованную лапку. — Будто цифра на календаре что-то меняет. Их взгляды невольно обращались к Рэю. Он сидел не в коляске. У него были ноги. Целые, покрытые мягкой львиной шерстью, задние лапы были поджаты под ним. Китана, с помощью Гераса, отмотала время назад достаточно, чтобы вернуть его к моменту до нападения орлов. До физической калечности. Он не был прикован к инвалидному креслу. Он был просто... львёнком. Травмированным, сломленным душевно, но физически целым. И он спал. Мирно, свернувшись калачиком на мягком ковре в их углу, его голова лежала на боку Тига. Сладкий, глубокий сон уставшего ребёнка, которого не мучили кошмары в эту секунду. Его сын, гибрид, спал у него на животе, крохотный комочек. Эта картина — целый, спящий Рэй — была самым ценным, самым тихим праздничным чудом в этом зале. Для них, зверей, это значило больше, чем все крики и фейерверки мира. Их товарищ был цел. На время. У него был шанс. И пока он спал, они, его стая, молча стояли вокруг него, как стражи. Не радуясь громко. Не крича «ура!». А просто были. Рядом. Защищая его сон, его хрупкую, возвращённую физическую целостность и ту искру будущего, которую им удалось вырвать у времени. Их Новый год начался не с вопля, а с тишины. С тихого дыхания спящего друга. И с немой клятвы, данной самим себе: этот шанс они не упустят. Они не дадут тьме внутри него снова выйти наружу и отнять у него больше, чем уже отняли. Потому что их стая держалась не на радости, а на этой вот, суровой, безграничной ответственности друг за друга. И в этом была их сила. И их тяжёлая, но настоящая радость. Утро Первого января встретило обитателей замка тишиной, тяжёлой и густой, как похмельный туман. Со стороны покоев людей и бойцов доносились тихие стоны, скрип кроватей и размеренные шаги слуг с тазами и крепким чаем. У всех болела голова. У всех, кроме зверей. Они проснулись с рассветом, их организмы, не отравленные алкоголем, были свежи и бодры. Они лежали, прислушиваясь к непривычной тишине замка, перешёптывались. Для них день начинался как обычно — с чётких ощущений и ясной головы. Первым поднялся Рэй. Он потянулся, его спина выгнулась привычной, здоровой дугой. Он встал на все четыре лапы — крепких, целых лапы — и потряс гривой. На секунду в его гладах мелькнуло привычное, утреннее отсутствие мысли, а потом — тень воспоминания о чём-то тёмном и тяжёлом, что быстро отступило, не найдя якоря в этой новой, физически полноценной реальности. Он почувствовал голод. И, следуя простому звериному инстинкту, побежал на кухню. Его лапы легко отталкивались от каменного пола, мышцы работали слаженно. Он был быстр. И цел. Это ощущение, забытое за недели вынужденной неподвижности и мучений, было почти опьяняющим. Но кухня, в которую он вбежал, встретила его не запахом свежего завтрака, а картиной апокалипсиса. После ночного пира она выглядела, как поле боя. Столы были завалены грязной посудой, опрокинутыми бокалами, объедками и лужами засохшего вина. На полу валялись осколки разбитой тарелки, кусочки еды, смятые салфетки. Воздух был густым и кисловатым от запаха прокисших соусов, алкоголя и немытой плиты. Рэй замер на пороге, его нос морщился. Он смотрел на этот беспорядок широко раскрытыми глазами. В его мире тайги после пира оставались лишь объедки, которые быстро растаскивали падальщики. Такого целенаправленного, масштабного бардака он не понимал. Он осторожно ступил внутрь, обходя лужицу чего-то липкого. Его взгляд упал на полусъеденный, уже заветрившийся кусок праздничного пирога. Голод пересилил брезгливость. Он наклонился, чтобы откусить, но в этот момент из соседней кладовой, с лицом цвета свежего трупа и трясущимися руками, выполз Джонни Кейдж, тянувший за собой ведро с водой. — У-ух... — простонал Джонни, увидев Рэя. — Малыш... не смотри. Это... последствия человеческой цивилизации. Лучше уйди, пока не вдохнул этот воздух полной грудью. Но Рэй уже не слушал. Он смотрел на грязные полы, на заляпанные столешницы. И в его детском, прямолинейном сознании созрело решение. Они накормили его. Давали кров. Пусть и странный. А теперь их логово было грязным. В стае за чистотой логова следили все. Не говоря ни слова, Рэй подошёл к груде грязных тряпок в углу (ими вытирали пролитое), взял одну в зубы, подтащил к ближайшей луже и начал неловко, но старательно тереть ею пол. Это было не геройство. Не подвиг. Это была простая, звериная логика взаимности. Ты навёл беспорядок, но ты — часть стаи. Значит, помогу убрать. Пусть я не знаю, как пользоваться щёткой и мылом. Но я могу тереть. Пока не станет чище. Джонни, наблюдая за этой сценой, медленно опустил своё ведро. На его зелёном от похмелья лице появилось что-то вроде усталой, тёплой улыбки. — Ну что ж... — прохрипел он. — Команда уборщиков пополняется. Добро пожаловать в клуб, львёнок. Только давай без фанатизма, а? Голова и так раскалывается. Рэй продолжал неловко, но упорно тереть пол грязной тряпкой. Он не понимал, почему этот липкий сок так плохо отходит, почему от него пахнет кислятиной, но он тер. Потому что так надо. Из-под его лап раздался хриплый, похмельный голос. Джонни Кейдж, прислонившись к дверному косяку, смотрел на него, и в его глазах смешались усталость, боль и какая-то странная теплота. — Эй, шерстяной ураган, — прохрипел актёр. — Ты мог бы и притормозить. Для новичка ты слишком... усердный. Рэй на секунду оторвался от своей работы, поднял голову. Его глаза, всё ещё тёмные от недавних теней, но ясные в этот утренний момент, смотрели на Джонни без особого понимания. Он опустил тряпку. — Зачем это делать? — спросил он просто. Не с вызовом, а с искренним любопытством детёныша, который столкнулся с нелогичным ритуалом взрослых. — Если это грязно... почему сначала сделали грязно? Джонни вздохнул, провёл рукой по лицу, пытаясь протолкнуть сквозь похмельную муть хоть каплю философии. — Потому что так весело, малыш. Потому что праздник. А после праздника всегда... бардак. Таков закон. — Он махнул рукой в сторону зала. — Люди умеют создавать красоту... и тут же её превращать в это. Парадокс. Рэй облизнул нос, на который попала капля чего-то сладкого и липкого. — Синдел сказала, — произнёс он медленно, вспоминая холодный, властный голос императрицы, — что она не в свинарнике живёт. Значит... свинарник — это плохо. Значит, убирать — это хорошо. Джонни закашлялся, и этот кашель перешёл в короткий, хриплый смех. — Ох, малыш. Ты её процитировал. Ты только что процитировал Императрицу Внешнего Мира в контексте уборки кухни. Боги, у меня не хватит сил это объяснить. — Он покачал головой, но улыбка не сходила с его губ. — Ладно. Давай по-твоему. Убирать — хорошо. Дай-ка я хоть чем-то помогу, а то совесть заест. Он с трудом наклонился, взял другую тряпку, смочил её в ведре (пролив половину воды на себя) и начал протирать ближайший стол, издавая при этом тихие стенания. Они работали молча, в странном симбиозе: львёнок с его простой, животной целеустремлённостью и голливудская звезда мирового уровня, борющаяся с последствиями собственного разгула. Через час самое страшное было убрано. Пол сиял (в некоторых местах), столы были относительно чисты, а груда грязной посуды аккуратно сложена в раковину. Рэй, покрытый пятнами, уставший, но с чувством выполненного долга, отряхнулся. Джонни, выглядящий немного живее, поставил ведро и вытер лоб. — Ну вот... — сказал он. — Почти как у людей. Спасибо, рыжий. Ты неожиданно оказался полезным существом. Рэй не ответил. Он просто кивнул, ощущая приятную усталость в мышцах. Он сделал что-то нужное. Что-то простое и понятное. И это было хорошо. --- Они вернулись в свою комнату в ангаре. Джонни поплёлся к своим покоям, бормоча что-то о необходимости десяти часов сна и литра кофе. В комнате зверей царила утренняя тишина. Леонелла и Мила спали, свернувшись в один пушистый клубок. Мартик посапывал на своей любимой полке. Тиг лежал у входа, один глаз приоткрыт, наблюдая. Лео и Яра дремали, но их сон был чутким — они проснулись в тот момент, когда Рэй переступил порог. Они увидели его: уставшего, немного грязного, но целого. Живого. И самое главное — с отсутствием той пугающей пустоты в глазах, которая была там последние дни. В них читалась просто физическая усталость и лёгкое удовлетворение. Рэй, не говоря ни слова, подошёл к своему месту, аккуратно обошёл спящего на его подстике гибридного сына (малыш сопел, сосуя во сне лапку), лёг и почти сразу провалился в глубокий, безмятежный сон. Не тот бегство от кошмаров, а настоящий, восстанавливающий отдых. Лео и Яра переглянулись. Они не знали, где он был и что делал. Но они видели результат: в нём не было той сокрушительной тяжести, что давила на него с утра. Пусть ненадолго. Пусть на час. Но это был глоток воздуха. Значит, в этом новом, странном мире существовали не только удары и предательства. Существовали и простые дела, которые могли отвлечь, дать почувствовать себя полезным. Дать точку опоры. Яра тихо подползла к Рэю, лизнула ему ухо в знак приветствия и легла рядом, своим телом создавая дополнительный барьер между ним и миром. Лео вздохнул, и в его взгляде появилась твёрдая решимость. Они нашли нечто. Маленький, хрупкий ключик. Не лечение, но передышку. И они должны были научиться этим пользоваться. Тиг, наблюдавший за этой сценой, медленно прикрыл глаз. На его тигриной морде тоже появилось подобие умиротворения. Возможно, не всё было потеряно. Возможно, даже в этом чужом, жестоком мире для его стаи могло найтись место для простых, исцеляющих ритуалов. Даже если это ритуал уборки.